Глава 15

— А дальше? — уточнил Кирилл. Он уже вытирал выступившие от смеха слёзы.

— А дальше — апогей! — продолжила Олеся. — Этот парень с фингалом поскользнулся как бы случайно, а на самом деле, я точно видела, специально, и вылил кружку остывшего чая на тётку-инспектора! Прямо на пиджак! Тётка визжит на всё кафе, блокнот у неё разнесло, я бегу с салфетками, Марина с кухни выскочила, а этот красавец, пока все вокруг тётки бегают, спокойно подходит к стойке, кидает купюру и сваливает!

Кирилл уронил вилку. Она клацнула о край тарелки, отскочила на пол и укатилась под табуретку, а Кирилл с трудом выудил её из-под ножки табурета, всё это потому, что у него сотрясалось всё тело от беззвучного хохота.

— Это уморительно… — простонал он. — Лис, это же шедевр. Это надо… это надо в мемориальную книгу кафе заносить!

— Мемориальная книга! И тётка эта с портфелем, когда уходила, орала, что всё кафе закроет, что подаст в санитарный надзор, в прокуратуру, да хоть министру! Знаешь, мне было её немного жалко… И не знаю, она явно так-то тётка противная, но честно, если этот ещё раз в наше кафе сунется — я ему поднос на голову надену. Понимаешь? Теплый прием гарантирован! — Олеся не скрывала своей злости на Саню.

Я отпил томатного сока. Очень спокойно отпил. Выражение лица у меня держалось ровное — «умеренно заинтересованный сосед». Но за этим выражением внутри у меня уже работала инвентаризация последствий: Сане в «У Марины» больше показываться нельзя, во-первых. Во-вторых, Комарова и впрямь вернётся через три дня не просто злая, а с личной обидой. В-третьих, Олеся молодец — она сейчас даже не подозревает, что полоумный в худи — наш Саня, потому что в Пет-пункте она его ещё не видела.

— А что за фингал у парня был? — уточнил я, для проформы.

— Зелёно-жёлтый. Свежий. Такой недельный. Видно, где-то недавно схлопотал.

— Понятно, — кивнул я. — Мирно схлопотал.

— Вот именно! Мирно! — Олеся уставилась на меня с азартом. — Кстати, Мих, ты же в том самом Пет-пункте напротив работаешь? У вас там… всё нормально?

Я поднял на неё взгляд. Посмотрел ровно. Внимательно.

— Нормально. Обычный день.

— А то эта тётка, мокрая, когда уходила, орала, что и ваш Пет-пункт закроет. «Пройдусь, — говорит, — по всей улице! Всех прикрою! Ни одной лавочки не оставлю!» Марина потом говорит: «Ну понеслось, инспектор разошёлся». Ты там аккуратнее. Такие, когда заводятся, не сразу успокаиваются.

— Спасибо, Лесь. Мы учтём, — кивнул я.

Кирилл долил себе сока. Отпил.

— Миха, может, вам вывеску сменить? Ну или охрану нанять, — хмыкнул он.

— Охраной у нас уже Пухлежуй работает. И справляется, — усмехнулся я одним уголком рта.

— Пухлежуй? — Олеся подняла бровь.

— Зверь один. Не страшный, но звучит внушительно.

— Ха, — хмыкнула она. — Звучит как штрафбат.

Разговор перешел на другие темы: на Кирилловы халтуры, на Олесино новое расписание в кафе, на то, что в магазине внизу появилось пиво какого-то нового сорта, якобы «как чешское, только питерское».

Картошка постепенно ушла, сковорода опустела, томатный сок кончился. К одиннадцати я поднялся из-за стола, пожелал всем спокойной ночи и пошёл к себе.

У двери комнаты я на секунду обернулся.

Кирилл убирал со стола. Олеся мыла посуду. Оба перебрасывались какими-то мелкими репликами — то Кирилл просил её подать полотенце, то Олеся огрызалась, что полотенце висит у него под носом. Обыкновенный бытовой разговор двух людей, живущих под одной крышей.

Странная пара. Очень странная.

И закрыл за собой дверь.

Утро началось с того, что Саня в розовом фартуке, повязанном поверх худи, на четвереньках мыл пол в приёмной шваброй, с лицом жертвы политических репрессий.

Ксюша в это время протирала витрину спреем с санитайзером и, периодически оглядываясь на Саню, прятала улыбку за рукавом халата.

— Шеф, — жалобно заговорил Саня, увидев меня в дверях. — Шеф, ну я уже вот тут всё, а тут ещё и плинтуса, а у меня уже ломит спину, я же не каторжник…

— Каторжники, Шестаков, спину не ломят. Они её тренируют. Работай.

Ксюша прыснула в рукав. Саня зыркнул на неё.

— Тебе хорошо, ты стеклопакет моешь. Ты в вертикали. А я на коленях. У меня скоро мениск вылетит.

— Шестаков. Если у тебя вылетит мениск — лечить будешь сам, по учебнику. Я буду смотреть и конспектировать, — буркнула она.

Саня обречённо вздохнул и продолжил елозить тряпкой. Я повесил куртку, прошёл к столу, включил ноутбук. Первый пациент — молодая пара с магическим хомяком-огневиком, ожог на лапке, — записан на десять часов. До этого у меня было часа полтора на бумаги.

К половине десятого Саня с Ксюшей закончили убирать приёмную и перешли в стационар. Я успел доделать форму для Пуховика, отправить её окончательно в реестр и получить с базы зелёную квитанцию с печатью. Официально. Пуховик — зарегистрированный снежный барс клиники «Покровский».

Одна бумажка — одна победа.

К обеду у нас прошло три приёма. Огневик с мазью и повязкой. Эфирный ёж со стандартным чипированием (приятный клиент: принёс домашней пастилы в подарок). Молодой волчонок-лайка на полноценный осмотр — здоровый, всё в порядке, владельцы нервничают, но зверь в норме.

В кассе за три приёма — шесть двести чистыми.

В обеденный перерыв мы устроились в операционной, в этот раз на троих. Три кружки чая на столе, нарезанный батон, сыр, оставшиеся от пастилы пара кусочков. Ксюша сняла халат, Саня стянул фартук и повесил его на спинку стула, и оба они, уставшие, но довольные, уплетали бутерброды с той особой скоростью, с которой едят молодые люди после физической работы.

— Михаил Алексеевич, — произнесла Ксюша, отпивая чай, — а что дальше?

— В смысле?

— Ну, в смысле… мы же теперь легальные. Комарова приедет — нам нечего бояться. Документы есть. Звери зарегистрированы. Лицензия… ну, насчёт лицензии на содержание Шипучки у нас пока отговорка, но и это решится.

— Решится, — подтвердил я.

— Значит, основную задачу мы выполнили. Что делаем дальше? Я вот думаю, у нас же клиника на коленке работает. Приёмка маленькая. Операционная — бывшая подсобка, тесновато. Стационар хороший, но тоже небольшой. Оборудование в основном то, что вы сами принесли или нашли. А если к нам придёт что-то серьёзное? Понадобится настоящая диагностика?..

— Ксюша права, — задумчиво кивнул Саня, не отрываясь от бутерброда. — Я в этой приёмной уже весь шифоньер наизусть знаю. Вот нам нужен, знаешь, неоновый крест! Такой, с подсветкой, чтобы над входом светился! Чтобы все в округе видели, что у нас тут серьёзно!

Ксюша посмотрела на него через очки. Очень медленно.

— Шестаков, — протянула она.

— Что?

— Неоновый крест — это аптека. Или стоматология. У ветеринаров обычно нет неоновых крестов. У них лапка! — с важным видом произнесла Ксюша.

— Ну так мы будем первыми! Инновация!

— Инновацию, Саня, мы сегодня оставим на потом, — мягко произнёс я. — Ксюша, ты о чём говорила?

— Я говорила — нам рентген нужен, — продолжила Ксюша серьёзно. — Или УЗИ. Вы же всё руками щупаете, Михаил Алексеевич. Это очень хорошо, ваши знания, пальцы у вас… — она запнулась, — профессиональные. Но что, если внутри у зверя окажется то, чего рукой не нащупаешь? Опухоль глубоко? Ядро в нетипичном месте? Кость скрытого перелома?

Я посмотрел на неё с новым уважением. Умная девочка. Думает наперёд.

— Права ты, Ксюша, — кивнул я. — Права на сто процентов. И не просто рентген нам нужен — нам нужен эфирный сканер. Эфирограф. Это прибор, который сканирует структуру Ядра в режиме реального времени, измеряет плотность магических полей, находит аномалии в эфирной проводимости тканей. Для фамильяров — первая линия диагностики. Без него мы можем пропустить половину серьёзных патологий.

Саня приподнял бровь.

— И сколько такая штука стоит? — поинтересовался он.

— Самый базовый, для мелких петов от миллиона трёхсот пятидесяти. Стационарный, профессиональный, с функцией сопряжения — от миллиона восьмисот.

— Миллиона? — поперхнулся Саня.

— Да, Саня. Миллиона восемьсот. Почти, как крыло самолёта. Без учёта двигателя.

Ксюша беззвучно присвистнула. Саня опустил бутерброд.

— Миллион восемьсот… — повторил он. — Ё-моё. У нас в месяц столько даже близко нет.

— Правильно считаешь. Чтобы накопить на приличный эфирограф, нам надо работать в нынешнем темпе, без перерывов и без крупных расходов, примерно полгода. Лучше — год, с учётом операционных трат. За этот год мы либо наладим поток клиентов, либо поймём, что в этом районе полтонны за год не собрать.

— А другие варианты? — уточнил Саня. — Кредит там, лизинг?

— Есть. Но они все хуже, чем накопление. Кредит на профессиональное ветеринарное оборудование — это ставка под двадцать один процент в лучшем случае, с залогом. Лизинг — ещё хуже, потому что при просрочке прибор забирают, а у тебя остаётся долг. Покупать в рассрочку у вендора — возможно, но только если ты работаешь под их вывеской, а я ни под какой вывеской работать не хочу. Значит, копим.

К тому же, шестьсот тысяч от Комаровой у нас уже есть.

— Копим, — согласилась Ксюша торжественно.

Она достала из кармана халата маленький блокнот, с котиком на обложке, в который она записывала списки покупок, и написала крупно: «ЦЕЛЬ: 1 800 000 ₽ Эфирограф». Потом откусила от бутерброда и начала его жевать, время от времени косясь на надпись, как на священный документ.

Саня хмыкнул.

— А себе в зарплату я что-то положу?

— В зарплату — да. Но после того, как пять основных статей расходов закроются. Аренда, корм, коммунальные, препараты, зарплата Ксюши, резерв на непредвиденное. Остаток пойдёт в копилку эфирографа. Твоё — будет последним.

— Понятно, — буркнул Саня. — Трудящиеся всегда последние.

— Революционная ирония, — донеслось из стационара через открытую дверь. Скрипуче. Одобрительно.

Мы все трое посмотрели в сторону феликсовской клетки. Через косяк двери видно было только один белый бок с серебристыми маховыми перьями. Сова в разговоре не участвовала — якобы.

Ксюша тихо засмеялась в кулачок. Саня, не удержавшись, прыснул сам. Я вздохнул с особой смесью нежности и лёгкого раздражения, с такой вздыхают руководители, смотрящие на свою неуклюжую, но крепко любимую команду.

— Возвращаемся к работе, — объявил я. — Генеральная уборка не закончена, и у меня на два часа назначен пациент.

Саня застонал. Ксюша собрала кружки.

А я, доедая последний кусочек пастилы, думал о том, что вот так, потихоньку, по кирпичику, у меня складывается настоящая клиника. И команда настоящая. И цель тоже настоящая. И что если всё пойдёт по плану — через год я смогу дать в Пет-пункте «Покровский» такую диагностику, какую в этой части города и за двойную цену не сделают.

Хороший ход, думал я, оглядывая свою маленькую операционную.

Правильный.

Дверной колокольчик звякнул в половину третьего.

Я как раз только что выписал очередного пациента — пушистого кота-эфироноса с лёгким аллергическим дерматитом, — и провожал его хозяйку к выходу с инструкциями по мази. На пороге чуть не столкнулись: они уходили, кто-то заходил.

В проёме двери, стряхивая с плеча капли дождя, стояла Олеся.

В обычной своей чёрной курточке, с косой через плечо, с небольшой картонной коробкой в руках. Коробка была перевязана бечёвкой, и из-под крышки глухо доносилось какое-то тихое шуршание.

Я увидел её. Она увидела меня. И одновременно с этим боковым зрением я увидел, как в глубине клиники, в коридоре, ведущем к стационару, Саня, собиравший грязные тряпки в корзину, поднял голову, увидел Олесю, в секунду побелел и исчез.

Прямо из коридора исчез. Шмыгнул в хирургию, как мышь в нору. Даже Ксюша, стоявшая в противоположном углу, моргнула и удивлённо посмотрела в сторону, где он только что был.

Олеся на это не обратила внимания. Не знала она, откуда смотреть, и ей было не до того.

— Миш! Привет, — голос у неё был взволнованный, быстрый, с той особой поспешностью, с которой приходят люди без записи и с проблемой. — Извини, что без звонка. У нас тут в кафе такая штука получилась, я не знаю, что делать, Марина тоже в растерянности…

— Заходи, — я посторонился. — Рассказывай. Что случилось?

— Ну, короче. Мы на заднем дворе кафе мусор сегодня утром выносили, и там рядом контейнером закуток у стенки. И в этом закутке лежит… — она приподняла картонку, — вот это.

Она прошла в приёмную. Ксюша посмотрела на неё, кивнула, отошла к столу, чтобы не мешать. Олеся поставила коробку на осмотровый стол. Развязала бечёвку.

Я наклонился.

В коробке на скомканной тряпке лежал зверь.

Эфирный суслик. Это я узнал сразу — по общим пропорциям тела, по форме мордочки, по пушистому хвостику: у эфирного суслика он характерно длиннее и тоньше, чем у обычного. Размер — около тридцати сантиметров от носа до кончика хвоста. Шерсть — светло-песочная, с серебристым подпалом по бокам, на животике белая.

Но вот то, что не позволило мне сразу опознать его как «просто эфирного суслика», — это наросты на спине.

Вдоль хребта, от загривка и до поясницы, у зверя тянулась цепочка кристаллических образований. Шестигранных, полупрозрачных, голубоватых, с тонкой переливающейся гранью. Каждый кристалл размером примерно с фалангу мизинца. Выходили они прямо из-под кожи, как выходят костные шипы у дракончиков-ежат, но это были не кости, а именно минерализованные эфирные отложения. Пять кристаллов. Ровной линией.

Зверь лежал на боку. Глаза приоткрыты, но не фокусировались. Дыхание частое, поверхностное, с натугой. Шерсть на животе и на лапах местами влажная.

— Марина его молоком отпоить пыталась, — пояснила Олеся. — Он сначала вроде попил немного, а потом всё срыгнул. И лежит. Я вот принесла, сразу к тебе — даже переодеться не успела. Марина сказала: «Беги к Покровскому, он с магическими работает».

Я наклонился ниже. Достал браслет. Провёл над спиной зверя — над кристаллами, — и экран тут же замигал красным, с тем особым тревожным мерцанием, которое у меня в клинике срабатывало последние несколько раз только при очень плохих известиях.

[Вид: Spermophilus aetherium. Эфирный суслик]

[Возраст: ~ 2 месяца]

[Состояние Ядра: КРИТИЧЕСКОЕ]

[Эфирная плотность: аномально высокая]

[Диагностика: требуется немедленное вмешательство]

Я почувствовал, как у меня напряглись плечи.

Глаза зверька на секунду открылись пошире. Он посмотрел на меня — слабо, но осознанно, — и в моей голове тонкой, еле слышной струйкой прошла эмпатическая передача:

«…больно… горячо изнутри… не могу… дышать…»

Голос был слабый. Уже уходящий.

Я провёл пальцами вдоль кристаллов. Каждый из них под кожей слегка пульсировал — не в такт сердцебиению, а в своём ритме, и этот ритм с каждым пульсом становился чуть быстрее, чуть интенсивнее. Температура вокруг кристаллов была выше, чем на остальной части тела, градусов на пять-семь. Живот вздут. Лапы — прохладные. Классические признаки эфирной перегрузки.

Я понял, что это.

И осознал, что у нас очень мало времени.

Лицо моё, ещё секунду назад расслабленное от послеобеденного разговора с командой, подтянулось в ту сосредоточенную маску, с которой я когда-то входил в операционные на особо тяжёлые случаи. Весь мой корпус подобрался. Ксюша за моей спиной, увидев мою спину, выпрямилась тоже, она уже знала этот сигнал.

Я медленно поднял глаза на Олесю. И сказал:

— Лесь. Хорошо, что ты его принесла ко мне. Очень вовремя.