Глава 14

Мои слова эхом ушли в стены и упали обратно ватным комом.

В павильоне на одно мгновение никто не шевелился. Несколько сотен лиц одновременно повернулись ко мне.

Тишина рассыпалась всего в одну секунду.

Кто-то сзади заорал «бегите!», и зал понесло. Зрители из третьего и четвёртого яруса хлынули к боковым проходам так дружно, что складные стулья начали падать рядами. Стойка с дегустационной едой опрокинулась, и пирожки с осетриной поехали по полу под чьими-то каблуками.

Где-то завизжала женщина, и я услышал в этом визге не страх, а возмущение, что её толкнули. У человеческого мозга в момент опасности иногда бывают странно расставленные приоритеты.

Затем перевёл взгляд на охрану. Здоровые лбы в чёрной форме «Алмазного Клыка» уже отступали к колоннам. Один из них, килограмм сто десять весом, аккуратно зашёл за гипсовую колонну справа от подиума и попытался стать её частью. Колонна была ему по плечо. Картина получилась очень забавная, если бы не обстоятельства.

Веслер слева от меня сидел с табличкой «10», поднятой выше плеча. Дробышева справа всё ещё держала свою «10», но рука у неё мелко затряслась.

Я не стал тратить на них время. И пошёл на подиум.

На ковре в трёх метрах от стола жюри Сапфировая Мантикора заваливалась на правый бок. Передние лапы у неё разъезжались, задние подгибались, гибкое тело сворачивалось.

Кристалл на лбу полыхал ровным режущим синим светом, в котором кожа моих рук на расстоянии трёх метров стала холодного синюшного оттенка. По шерсти зверя прошла волна крупной статики, и я услышал, как с шерсти сорвался треск, похожий на щелчок плохо изолированного провода.

Ведущий чемпион Сергей Беловодский в идеальном белом костюме посмотрел на свою Мантикору, на меня, на дверь служебного выхода в десяти шагах за подиумом.

И принял решение.

Золотой поводок выпал у него из правой руки. Беловодский развернулся и побежал.

Бежал он, надо отдать должное, технично. Высокий старт, голова опущена, локти прижаты, длинные ноги выносят корпус из зоны поражения с хорошей экономией движений. Гель в его волосах при беге вёл себя дисциплинированно, ни одна прядь не растрепалась. Через четыре секунды его белый китель мелькнул в служебной двери и исчез за ней.

Я набрал в лёгкие воздуха и заорал:

— Ксюша! Саня! Ко мне!

Потом перепрыгнул через барьер судейского стола и приземлился на подиум на согнутые колени.

Ксюша уже бежала. Через ряды стульев, против течения толпы, против всякого здравого смысла, она прошла наискосок к подиуму, расталкивая плечами тех, кто пытался бежать в обратную сторону.

Саня появился из-за противоположного ряда. На нём уже не было свежего худи. Оно валялось где-то по пути. Саня бежал в одной рубашке, и та на правом боку была слегка надорвана.

Они оба добежали до подиума одновременно с разных сторон.

Я уже стоял на коленях рядом с мордой Мантикоры. Близко к зверю, у которого через минуту лопнет защитная оболочка Ядра, не подходит ни один здравомыслящий фамтех. Я подошёл, потому что других вариантов сейчас не было. Из служебной двери, за которой скрылся Беловодский, никакой подмоги не вылезет. Корпоративная медицина появится здесь после взрыва, чтобы пересчитать пострадавших и составить акт.

— Ксюша. Держи голову! Голыми руками, ты помнишь как! — велел я.

Ксюша опустилась на оба колена возле головы Мантикоры. Без сомнений, без подготовки или паузы.

Мантикора глаз не открыла. Но Ксюша уже наклонилась к её уху.

— Тише, хороший мой. Тише. Сейчас всё починим. Михаил Алексеевич уже здесь. Я тоже здесь, — прошептала она.

Голос у Ксюши был без единой нотки страха. Тот самый голос, которым она в клинике разговаривает с истеричным мурлоком и с Феликсом, когда тот решает, что у него обострение классовой борьбы. Сейчас она этим голосом разговаривала с двумястами килограммами магического зверя, в котором копится энергия на прямой подрыв небольшого здания.

Кристалл у Мантикоры на лбу вспыхнул в очередной раз.

И вдруг моргнул. Пульсация съехала с интервала «раз в полсекунды» на интервал «раз в секунду». Те самые две-три секунды, на которые я рассчитывал, ставя в эту ситуацию Ксюшу.

Я ждал. Но не верил до конца, что её дар сработает на чужом звере с разрушающимся Ядром. На еноте сработал, на мурлоке сработал. Сейчас я ставил на это всё.

Сработало.

— Шестаков! — я поднял взгляд от Мантикоры.

Саня уже стоял на колене с другой стороны зверя, глаза круглые, дыхание сбито, но смотрел он не на пасть, а на меня, и на лице у него было то самое выражение, которое появлялось, когда от него требовалось что-то быстро спереть.

— Сань. Стенды спонсоров. Слева у входа стояли. Стойка с шампунем «Пушок», розовые бутылки с пушистым котом на этикетке, помнишь?

— Видел, — закивал он.

— Тащи всё. Сколько унесёшь. И стенд напротив, там кальциевые добавки, белые коробки с надписью «Костёл-Мин». Тоже всё тащи.

— А их сколько?

— Тоже, сколько унесёшь. Скорее!

Саня кивнул и сорвался с места. Через секунду я услышал его «эй, отойди, медицинская служба!» и грохот падающего стенда.

Я повернулся обратно к Мантикоре. Ксюша держала её морду.

Залез левой рукой в нагрудный карман и вытащил складной ланцет, который в нагрудном кармане у меня лежал по привычке из прошлой жизни. Раскрыл одной рукой, второй уже шёл по шерсти зверя, нащупывая короткую цепочку эфирных узлов вдоль шейного хребта.

Узлы у Мантикоры были крупные, размером с небольшую виноградину. Под пальцами они пульсировали в такт с кристаллом, и эта пульсация шла с тем же ритмом распада, который я видел у кристалла. Если зайти в эти узлы тонкой иглой и стимулятором, можно было бы стабилизировать. Тонкой иглы и стимулятора у меня под рукой не было.

Но был ланцет. И кое-какие знания.

Силовой массаж эфирных узлов через надавливание плоской стороной лезвия, это методика, которую в этом времени никто не применяет, потому что она входит в противоречие с тремя страницами протоколов техники безопасности. Применяется только в полевых условиях ветслужбой одной маленькой страны, в которой я в своё время полгода консультировал. Работает грубо и больно, но даёт отсрочку в сорок-сорок пять секунд.

Этого мне сейчас должно было хватить.

Я нажал плоской стороной ланцета на первый узел.

Мантикора в Ксюшиных руках дёрнулась всей мордой. Ксюша усилила хватку, прижалась лбом к её лбу.

— Тихо, мой хороший, тихо, — шептала она.

Я прошёл по второму узлу. По третьему. По четвёртому. Каждое нажатие вытягивало из узла короткий разряд, и разряд этот уходил в металл ланцета, в мои пальцы, плечо и в подиум. Левая рука у меня начала неметь после третьего узла. Но я её не убирал.

Кристалл на лбу зверя моргнул, потускнел и снова разгорелся, но уже не на полную яркость.

Краем глаза я видел Олесю. Она стояла у бархатного ограждения, в трёх метрах от подиума, и держалась обеими руками за металлическую перекладину. Лицо у Олеси было собранное и бледное. Она смотрела только на меня.

Саня вернулся. И возле моего плеча приземлилась гора пластика.

Розовые бутылки шампуня «Пушок», пять штук, разные размеры, на этикетке толстый кот в цветочном венке. Две белые картонные коробки с надписью «Костёл-Мин кальций+», помятые. Сверху на эту гору упал хрустальный графин с водой, который Саня видимо схватил с судейского стола по дороге, потому что я это ему не заказывал.

Под графином на полу подиума что-то ещё хлюпнуло.

Я скосил глаза.

Профессор Аркадий Генрихович Веслер, главный фамтех корпорации «Аврора», категория высшая, фам-уровень, лежал прямо у ножки судейского стола, ногами на ковре. Глаза у Веслера были закрыты. Грудь поднималась и опускалась ровно. На его брюки от твидового костюма стекала тонкая струйка воды из опрокинутого графина.

Корпоративные коллеги в обморок падают тоже корпоративно. Аккуратно, в безопасное место, рядом с кадровиком, готовым подтвердить факт.

— Док! — Саня тяжело дышал. — Я пять бутылок шампуня нашёл. Витаминов две коробки. Графин случайно вышел.

— Молодец. Открывай шампунь. Все пять, — попросил я Саню.

Саня сел на корточки и начал отвинчивать розовые крышки. Колпачки у «Пушка» поддавались плохо, и Саня переходил от одной бутылки к другой методом скручивания кончиками пальцев и проклятий.

Я в это время прошёл ланцетом ещё по двум эфирным узлам и почувствовал, как у Мантикоры под рукой пошёл первый отчётливый сигнал спада.

Окно открылось.

— Хрусталь сюда, — сказал я Сане. — Внутрь графина выливаешь все пять бутылок. До половины горлышка.

Саня послушно начал выливать. Розовая густая жидкость с запахом дешёвых цветочных духов лилась в воду на дне графина, и эти два слоя сначала сидели отдельно, а потом начали смешиваться в густую розовато-мутную взвесь. Запах от неё шёл такой, что у меня у самого защипало в носу.

— Витамины. Обе коробки. Растолки в кулаке, — указал я.

— Чем?

— Вот этим, — я сунул ему рукоятку ланцета.

Саня высыпал таблетки на бархат судейского стола, смахнул сверху всё, что там лежало, в том числе табличку «10», которая у Дробышевой осталась лежать после того, как она тихо съехала со своего стула на пол с противоположной стороны стола. Это я разглядеть успел только частично.

Саня разложил таблетки горкой и начал их давить рукояткой ланцета. От неё таблетки крошились на белый порошок, перемешанный с осколками капсул. Через двадцать секунд горка была раздавлена в неаккуратную пудру.

— В графин, — скомандовал я.

Саня согреб порошок ладонью, ссыпал в горлышко. Розовая взвесь зашипела, и из горлышка пошёл белый мелкопузырчатый дым, в котором читалась какая-то химия, никем в учебниках не рекомендованная. Это был коктейль из дешёвой щёлочи, кальция и моих поспешных расчётов на пальцах в условиях отсутствия лабораторных весов.

В нормальной жизни я бы такое не подписал.

В ненормальной жизни через минуту тут будет выброс на семь метров вокруг.

— Ксюш, — я придвинулся ближе. — Слушай меня. Я её разжимаю, ты вливаешь. Возьми графин обеими руками. Когда я скажу «давай», льёшь до конца. Не останавливаясь, не разглядывая, не нюхая. До конца. Мантикора сглотнёт сама, у неё рефлекс ещё работает.

Ксюша одной рукой, не отпуская морду зверя, потянулась к графину. Подняла его, зажала между предплечьем и животом. Кивнула.

Я двумя руками раздвинул челюсти Мантикоры. Хотя они на этой стадии должны были сопротивляться. Но нет. Зверь под Ксюшиными ладонями уже шёл в режим послушания. Клыки у Мантикоры сверкнули в свете софитов, и я увидел, что эмаль на двух из них уже истёрта. Ещё одна деталь, которую Веслер с Дробышевой не разглядели за лоском.

— Давай, — сказал я.

Ксюша наклонила графин. Розовая шипящая бурда полилась в пасть зверя ровной струёй, без расплёскивания. Я придерживал челюсти, Ксюша наливала. Мантикора рефлекторно сглотнула один раз, потом ещё раз, и ещё. Содержимое уходило в горло, как в воронку.

Когда графин опустел, я отпустил челюсти и быстро, в два движения, сложил ланцет и убрал в карман.

— Все назад, — велел я.

И оттолкнул Саню за плечо. Дёрнул Ксюшу за рукав так, что она с одного движения откатилась от морды Мантикоры и оказалась у меня под боком. Сам перекатился на спину, потом на колени, и мы все трое уже были на расстоянии в полтора метра от зверя, когда у Мантикоры в животе раздался первый звук.

Из глубины брюшной полости двухсоткилограммового хищника на нас пошёл рокот, который начался где-то на инфразвуке и пошёл наверх. У меня от этого рокота завибрировала грудная клетка. У Сани заметно затряслись щёки. Ксюша прижалась к моему плечу всем боком.

Брюхо у Мантикоры начало раздуваться.

Сначала медленно. Потом быстрее. Потом ещё быстрее. На моих глазах зверь, который только что лежал плоским длинным силуэтом, превратился в шар на лапах.

Грудная клетка раздалась вдвое. Бока натянулись так, что между шерстинками стала видна синеватая кожа. Я мысленно прикинул объём газовой смеси, который сейчас образуется в желудке от реакции щелочи с витаминами, и в этом объёме я насчитал что-то около двух кубических метров.

Кристалл на лбу зверя моргнул ещё раз.

И погас. Полностью.

Напряжение в шерсти спало. Статика сошла. Ноздри у Мантикоры остановились на одном вдохе и не выпустили его обратно.

Зверь в этой странной позе постоял две секунды.

И открыл пасть. Звук, который вышел оттуда, я в своей жизни слышал один раз.

Тогда я был на грузовом порте Владивостока и мимо причала шёл сухогруз «Капитан Литвинов», водоизмещением сорок тысяч тонн. У сухогруза проверяли паровой гудок. Гудок звучал четыре секунды и слышал его весь порт.

Сейчас Мантикора по кличке Король Севера издала тот же самый звук, только громче.

Звук пошёл через подиум, через судейский стол и первые три ряда зрительских мест. Мне волной выдавило воздух из лёгких. У Сани подпрыгнули волосы под шапкой. Очки у Ксюши сползли на кончик носа.

Из пасти зверя вместе со звуком вылетело облако. Оно было плотное, густое, цветом между розовым и сиреневым, с прожилками синего пара. Пар нёс с собой брызги горячей мыльной пены, и эти брызги долетели до судейского стола за полсекунды.

Подиум исчез в розовом тумане.

Стол жюри исчез.

Над поверхностью тумана торчала только верхняя часть таблички «10», поднятая Веслером в момент его обморока. Табличка медленно оседала в густеющую пену.

Я слышал по звукам в тумане отдельные явления.

Шлепок, это упала табличка. Хлюпанье, это пена накрыла лицо профессора Веслера, и он от этого поднял голову.

Сдавленный женский крик, это Дробышева, лежавшая под столом, обнаружила, что лежит в розовой жиже.

Кашель, это уже Саня, который, видимо, всё-таки получил облаком в лицо.

И сквозь всё это пробивался ровный, торжествующий, абсолютно довольный мурлык. Низкий, как у крупного кота. Шёл этот мурлык от Мантикоры, которая лежала в центре розового облака, сдувшаяся до нормального размера, помятая, с потускневшим кристаллом, но живая.

Туман медленно начал оседать.

Первой из тумана появилась Ксюша. Очки у неё были все в розовой пене, и сквозь стёкла очков на меня смотрели два круглых, восторженных глаза. Чёлка у Ксюши прилипла ко лбу розовой склеенной полоской.

Шерсть у Мантикоры тоже была в пене. Зверь поднял голову, ткнулся мордой в Ксюшино лицо и большим розовым языком провёл от подбородка до брови. Слизал пену. Языком, шириной с мою ладонь, тёплым и шершавым. Хвост у Мантикоры с шипами на конце мерно ходил из стороны в сторону, выписывая на ковре розовую дугу.

— Хороший мальчик, — выдохнула Ксюша, у которой одна щека уже была чистая, а вторая ещё в пене. — Хороший. Вот молодец.

Мантикора лизнула её ещё раз.

Я перевёл взгляд на стол жюри.

Профессор Аркадий Генрихович Веслер уже сидел на полу подиума, прислонившись спиной к ножке судейского стола. Глаза у него были открыты. Седые брови, седые усы, твидовый пиджак с замшевыми заплатами на локтях, вся эта респектабельная маскировка сейчас была покрыта плотным слоем розовой мыльной пены, в которой кое-где пробивались синеватые прожилки.

Маргарита Соломоновна Дробышева сидела рядом, в полуметре от Веслера, в той же позе. И моргнула. Розовая пена с её ресниц упала на щёку и медленно поползла вниз.

— М-м-м, — сказала Дробышева.

Я не стал её слушать. Вместо этого нашёл взглядом Олесю.

Она стояла там же, у бархатного ограждения, и руки у неё уже не сжимали перекладину. Лицо у нее было чистое, потому что она находилась за пределами облака, и я хорошо видел все её черты на расстоянии трёх метров.

Я видел, что у неё чуть приоткрыт рот, что чуть расширены зрачки. Как у неё медленно поднимаются брови, и это медленное движение означало одно: она сейчас впервые за всё время нашего знакомства смотрит на меня без обычной защитной иронии, без снисходительной полуулыбки, без «Мишечка, ты опять что-то выдумал».

Она смотрела на меня так, как смотрят на человека, который только что на её глазах прошёл по тонкому льду через реку и обернулся, чтобы протянуть руку.

В груди у меня что-то аккуратно перевернулось.

Я отвёл взгляд первый.

И зал начал просыпаться.

В первых рядах люди, которые секунду назад сидели сжавшись, начали поднимать головы. Всё-таки не все успели эвакуироваться, где-то половина участников выставки оставалась в зале.

Кто-то увидел сдувшуюся Мантикору и сообразил, что выброса не будет. Кто-то увидел розовый туман, оседающий на стол жюри, и сообразил, что ситуация перешла из режима «опасно» в режим «весело». На втором ярусе кто-то засмеялся. На третьем кто-то зааплодировал.

Аплодисменты пошли от центра. Сначала один человек, потом два, потом весь сектор. Через десять секунд хлопал весь павильон. Через пятнадцать кто-то засвистел в два пальца. Через двадцать с потолка над подиумом раздалось громкое «БРАВО, ДОКТОР!», которое пошло, как мне показалось, из ложи прессы.

Я медленно поднялся с колен. Брюки у меня были в розовой пене. Манжеты тоже. Свитер, мой парадный, не пострадал, потому что облако шло снизу. Я отряхнул ладони друг о друга, стряхивая засохшие розовые комочки.

Из бокового прохода возник Геннадий. В руке у него был планшет. Из верхнего кармана пиджака торчала ручка. Сам Геннадий выглядел как человек, у которого в течение пяти минут несколько раз поменялась карьера, и он не очень понимает, в какой из этих карьер сейчас находится. Галстук у него съехал набок. На лбу выступил пот. К левой щеке зачем-то прилипла розовая пена, которая, видимо, долетела до него от фронтального края облака.

— Михаил Алексеевич, — сказал Геннадий хрипло.

— Да, Геннадий, слушаю — буднично отозвался я на его обращение.

— Это… — Геннадий попытался что-то сказать.

— Угроза миновала, — сказал я ровно. — Зверь будет жить. Восстанавливаться ему теперь полгода.

Я повернулся к подиуму. Мантикора ткнулась мордой Ксюше в плечо и снова лизнула.

— Геннадий, — начал я.

— Да-да? — судорожно закивал он.

— Зверя сейчас аккуратно перенесут в стационарную клетку. На транспортную каталку. Везти на низкой скорости, не трясти. Я с собой возьму на сутки в свой Пет-пункт, понаблюдаю под капельницей, потом передам в любую клинику, которую вам укажет владелец. К владельцу у меня будет отдельный разговор.

— А владелец…

— Сбежал, — сказал я. — Я видел. Ничего, найдётся.

Геннадий записал что-то на планшете. Рука у него тряслась, и буквы получались кривые.

— И ещё, Геннадий.

— Да?

— Счёт за экстренный вызов я вам пришлю на юридический адрес. Гильдии «Алмазный Клык». Сумма будет крупная, — предупредил я.