Глава 15

Я вытирал руки бумажным полотенцем, которое Саня выудил из стенда у фонтанчика с водой. Полотенце было синее, с эмблемой какого-то спонсора корпоратива, и розовая пена сходила с моих пальцев на эту эмблему ровным слоем. Через два полотенца я перешёл на третье, и под ногтями у меня всё ещё сидело что-то липкое.

В пяти метрах от меня санитары грузили Мантикору на каталку. И делали это правильно.

Один поддерживал голову, второй просунул широкий брезентовый ремень под животом, третий, появившийся из подсобки уже в форменной куртке, контролировал хвост с шипами, чтобы тот не зацепил никого по пути. Ксюша сопровождала каталку с левого бока, держа ладонь на холке зверя.

Зал расходился неровно.

Кто-то уже шёл к выходу, кто-то стоял у подиума и снимал. Геннадий бегал по диагонали, отгоняя журналистов от каталки. На втором ярусе возле перил стояла группка людей в дорогих пальто и о чём-то совещалась. Я этих людей сначала отметил краем глаза, потом понял, что один из них уже идёт ко мне.

Шёл он не торопясь. Высокий, лет сорока пяти, в тёмно-сером костюме хорошего кроя. Брюки лежали ровно поверх ботинок без единой складки. Рубашка белая, галстук тёмно-синий, заколка на галстуке простая.

От него на расстоянии в три метра шёл запах хорошего парфюма, дерева и какого-то цитруса, и этот запах резко отличался от всего, что я последние десять минут вдыхал на этом подиуме.

Он остановился в шаге от меня. Я кивнул ему и продолжил вытирать руки.

— Михаил Алексеевич, — начал он. — Меня зовут Виталий Андреевич Мордвинов. Я представляю Синдикат «Алмазный Клык», корпоративный отдел.

— Угу, — услышал от меня Виталий.

Я скомкал четвёртое полотенце и взял у Сани пятое. Под левой ладонью у меня всё ещё стояла мыльная плёнка, она не сходила, и я начинал злиться на этот шампунь.

— Мы хотели бы выразить признательность за вашу работу, — Мордвинов держал ровный тон без перепадов. — Ваше вмешательство предотвратило тяжёлый инцидент. Мы это понимаем и ценим.

— Мне Геннадий счёт уже подписал, — сказал я. — На юридический адрес гильдии.

— Геннадий, — Мордвинов чуть кивнул. — Геннадий — это администрация выставки. Гильдия «Алмазный Клык» наша дочерняя структура. Я представляю Синдикат напрямую. Я хотел бы поговорить с вами по другому вопросу.

Я перестал вытирать руки. Затем медленно опустил полотенце, посмотрел на Мордвинова, и за две секунды мысленно прошёл по всему, что я сегодня успел сказать в микрофон.

Мордвинов смотрел на меня с ровным, сканирующим выражением, по которому за тридцать лет работы в корпоративной медицине я научился различать визиты вежливости и визиты по существу. Этот был по существу.

— Мы хотели бы оплатить ваш счёт за экстренное вмешательство сразу, — продолжил Мордвинов. — Без юридической переписки между структурами. По прямому переводу. Это позволит обеим сторонам избежать длительного бумажного процесса.

— Хорошо, — кивнул я, принимая его предложение.

— Какую сумму вы рассматриваете?

— Пятьсот тысяч.

Я сказал это ровно без раздумий.

Мордвинов даже не моргнул.

Он просто опустил левую руку, тронул экран смартфона и провёл по нему пальцем.

— Назовите номер вашего фамтеховского счёта, — попросил он.

Я назвал.

Смартфон у Мордвинова коротко пискнул. Он повернул экран ко мне. На экране светилась подтверждающая строчка перевода и сумма: пятьсот тысяч ровно. Имя получателя: Покровский Михаил Алексеевич.

— Принято, — произнёс я, как ни в чём не бывало.

Мордвинов опустил руку. На лице у него за всё это время не дрогнул ни один мускул. Никаких эмоций по поводу полумиллиона, ушедшего из корпоративного бюджета за восемь секунд.

Я скомкал последнее полотенце и бросил его в урну у подиума.

— Виталий Андреевич, — сказал я, и голос у меня вышел тот самый, лекторский, которым в прошлой жизни я двадцать лет читал ординаторам разбор клинических ошибок на коллегиях. — Передайте вашим алхимикам две вещи. По существу. Первая. Если они еще раз смешают стимуляторы без буферной щелочной базы, в следующий раз эфирный выброс пойдёт на полный объём, и никакой шампунь его не догонит. Помрёт зверь, помрут зрители в первых рядах, помрёт чемпион, если не успеет уйти со сцены. У них в формуле сейчас идёт разбалансировка по второму катализатору, я её вижу по динамике пульсации Ядра. Пусть посчитают щелочной коэффициент, добавят сорбит как буфер, проверят на трёх головах перед тем, как пускать на чемпионат.

Он слушал внимательно, а я продолжал:

— Второе. Если кто-то из их алхимиков всё это уже знает, но молчит, потому что у Гильдии план по результатам сезона, передайте, что плана у Гильдии не будет, если зверь умрёт под камеры, и всех, начиная с алхимика, пустят на распил по корпоративному кодексу за фальсификацию данных.

Брови у Мордвинова за эти двадцать секунд не сдвинулись ни на миллиметр. Глаза смотрели в одну точку. Рот сложился в тонкую горизонтальную линию.

Когда я закончил, он молча кивнул.

— Я передам.

Помолчал секунду, затем решил уточнить:

— Михаил Алексеевич. Ваша фамилия Покровский. Я правильно записываю?

— Покровский, да, — кивнул я.

— Записал.

Мордвинов чуть склонил голову — движение, которым люди определённого круга обозначают окончание разговора. Развернулся и пошёл обратно ко второму ярусу. Шёл он той же ровной походкой, какой пришёл.

Я смотрел ему в спину секунд пять. Потом перевёл взгляд на свою команду.

Олеся стояла у бархатного ограждения, в том же месте, где я её последний раз видел. Лицо собранное. Видимо, о чём-то задумалась.

Ксюша стояла у каталки, всё ещё держа ладонь на холке Мантикоры.

Саня болтался около стола жюри. Хотя стола жюри как такового больше не было. Был стол, накрытый розовой пеной и двумя сидящими в этой пене корпоративными светилами. Саня туда подошёл с явной деловой целью и сейчас, как я заметил, тихонько собирал в карман куртки розовые щепки от разбитой бутылки шампуня. Зачем — у меня даже сил на вопрос не было.

— Шестаков! — позвал я.

Саня обернулся.

— Цирк окончен. Валим, — скомандовал я.

Он мгновенно бросил щепки обратно на стол, выпрямился, отряхнул ладони и подошёл ко мне с лицом школьника, которого учительница застала за разглядыванием тетради соседки. Я этому лицу не поверил.

— Олеся, Ксюша, — позвал я. — К выходу. Каталка с нами идёт до фургона, дальше водитель сам.

Мы пошли. И первые двадцать шагов нас даже никто не трогал. Потом из бокового прохода вылез журналист с микрофоном на палке. И начал доставать:

— Михаил Алексеевич, можно вопрос о вашей методике…

— Нельзя, — отрезал я.

— Михаил Алексеевич, как вы оцениваете…

— Никак.

— Михаил Алексеевич, ходят слухи, что вы…

— Слухи не комментирую.

Я шёл, не сбавляя шага. Журналист три шага шёл рядом, потом отстал. С другой стороны выскочила женщина в платье с большой брошью в виде гепарда. И тоже начала доставать:

— Молодой человек, я хотела бы, чтобы вы посмотрели мою чихуа…

— Запись через регистратуру. Пет-пункт у Серого Канала. С девяти до семи, — прямо обозначил я.

Она открыла рот, но я уже её прошёл.

С третьей стороны вылез Геннадий с планшетом. И опять, то же самое:

— Михаил Алексеевич, мы бы хотели обсудить ваше участие в качестве постоянного эксперта на следующих…

— Не хотим, — в этот раз ответил чуть резче, чем хотелось.

Геннадий прижал планшет к груди.

— Я могу оставить наши контакты вашему помощнику?

— Можете, — сказал я. — Ксюш, возьми у человека визитку. Бросишь в ящик, с пометкой «никогда».

Ксюша, не сбавляя шага, протянула руку. Геннадий вложил в неё визитку. Ксюша визитку зажала между пальцами и продолжила движение.

Между лопатками я почти физически ощущал давящий взгляд. Так смотрит корпоративный наблюдатель, когда фиксирует объект в поле зрения для последующей работы. Этих взглядов на меня сейчас было направлено сразу несколько, с разных секторов павильона, и каждый из них принадлежал человеку в дорогом пальто на втором или третьем ярусе.

Я слишком сильно засветился. Это понимание уже сидело у меня под рёбрами и начинало пускать корни. Я знал, что разбираться с этим придётся. Но не сегодня. Сегодня я разбирался с другим.

Мы вышли на крыльцо павильона.

Холодный питерский воздух ударил по лицу. Влажный, пахнущий бензином и мокрым асфальтом, чужой после душного зала с лаком для шерсти и разогретыми софитами. Я вдохнул этот воздух полной грудью, и где-то под ключицей у меня отпустило пружину. Фух, теперь можно расслабиться.

Мантикору санитары загрузили в синий фургон с эмблемой «Алмазного Клыка», заклеенной поверх белой полоской. Водитель кивнул мне, я ему адрес продиктовал ещё в павильоне и отдал ключи от дверей. Каталка ушла в фургон с лёгким щелчком фиксаторов, дверь захлопнулась, фургон тронулся.

Саня шёл сзади и говорил без остановки.

— Мих, ты видел. Ты видел… ты видел? Ты вообще видел, какая у этого Веслера была рожа, когда он понял, что у него на коленях лежит его табличка «10», а сам он сидит в шампуне? Я думал, он умрёт прямо там! У него глаза в кучку собрались! А Дробышева, ты Дробышеву видел? Она туфлю свою три минуты искала! Туфлю! У неё туфля стояла в полуметре, а она руками шарила перед собой! Это же легендарно! Это же такое ни у кого никогда не было!

— Шестаков. Тише, — попросил я.

— А я тихо! Я вообще шёпотом! Это я ещё не начал! А когда ты этому корпорату про пятьсот тысяч загнал, я думал… слушай, ты с ним так разговаривал, что у меня уши горели! Я сам бы перевёл, лишь бы ты замолчал! А он стоит и кивает! Кивает, Мих! Они там у себя по миллиону в день списывают, и ты ему пятьсот тысяч в лицо, и он только кивает!

Я не отвечал.

Ксюша шла рядом с Олесей молча. Ассистентка время от времени поглядывала на Олесю сбоку, и я по этим коротким взглядам понимал, что Ксюша оценивает что-то и пытается это что-то для себя сформулировать. Олеся шла прямо, смотрела перед собой.

На тротуаре мы остановились. Олеся повернулась ко мне, слегка задела моё плечо своим и сказала:

— Я такси вызову.

— Хорошо, тогда с тобой поеду, — сказал я. — Сначала в клинику заскочим, потом домой.

Она кивнула.

И посмотрела на меня. Я этот взгляд почувствовал кожей до того, как обернулся.

Олеся смотрела на меня снизу вверх — она была сантиметров на пятнадцать ниже — и в её глазах сейчас стояло что-то простое и тёплое. Большое. Без слов.

От этого взгляда у меня в груди тёплая волна пошла вверх по горлу, дошла до ушей и осела там горячей пробкой.

Шестьдесят лет жизни. Сотни операций под руководством, тысячи под собственным скальпелем. Видел всё. А на этом тротуаре стою и не знаю, куда деть руки.

Я отвёл глаза первый. Снова.

— Да ладно вам, — буркнул я. — Чего вы все? Ничего особенного. Обычная химия. Восьмой класс школы, нейтрализация щёлочью кислотного фона. Просто на этот раз не было оборудования, поэтому пришлось импровизировать, причём не очень элегантно.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша подняла очки указательным пальцем. — Вы за двадцать секунд рассчитали в уме щелочной баланс с дозировкой витаминов. Вы это серьёзно сейчас про «восьмой класс»?

— У меня большой опыт нестандартных ситуаций.

— Очень нестандартных, — кивнула Ксюша.

— И была практика в полевых условиях.

— В каких полевых, Михаил Алексеевич, мы три месяца назад открылись.

Ксюша смотрела на меня с прищуром. Очки у неё блестели в свете уличного фонаря.

Я понял, что копаю себе яму глубже, чем надо, и закрыл рот.

Олеся за нашей спиной фыркнула в ладонь. Тихо, в кулак, но я услышал.

— Такси, — сказал я. — Ловим такси.

Машина приехала через четыре минуты. Серая «Волга» нового образца, тёплый салон, водитель в кепке, негромкая музыка. Мы загрузились вчетвером — Ксюша впереди, Олеся, я и Саня сзади. Саня, попав в тёплый салон, наконец-то выдохнул и замолчал. У него от перевозбуждения, видимо, села батарейка.

Я смотрел в окно.

За стеклом проплывали фонари, мокрый асфальт, вывески, светофоры. Где-то в этом городе, в моём Пет-пункте у Серого Канала, сейчас стоял санитарный фургон и двое санитаров аккуратно выгружали Мантикору в стационар. Пуховик в стационаре сейчас, скорее всего, наблюдал за выгрузкой через стекло вольера и пытался понять, что эта большая синяя штука на каталке делает в его доме.

Я думал о двух вещах одновременно.

Первая. На втором ярусе сегодня стоял минимум один Синдикат, и теперь он у меня в карточке. Виталий Андреевич Мордвинов. Запомню.

Вторая. У меня плечо до сих пор тёплое там, где меня задела Олеся, когда мы вышли на тротуар.

Я физически не понимал, как одновременно держать в голове эти две вещи. Но держал.

В Пет-пункте уже разгружались, когда мы подъехали на такси. Водитель сразу вернул мне ключи.

Я открыл дверь и зашёл первым. Мантикору санитары завели в самый большой вольер, рядом с вольером для Искорки. Зверь лежал на боку, дышал ровно, глаза прикрыты. Капельницу я ставил сам, пока Ксюша держала ей лапу.

Когда капельница пошла, я начал обход.

Искорка в своём вольере пускала мыльные пузыри. Это значило, что у неё хорошее настроение и нормальная температура каналов. Я ей кивнул, она кивнула в ответ языком пламени над спиной.

Пуховик лежал на лежанке и жевал плед. Это был тот самый старый, который я ему отдал ещё в первую неделю, и плед уже представлял собой кружевное произведение искусства. Я сел рядом с ним на корточки, положил ладонь на холку. По эмпатии от Пуховика пошло ровное «пришёл наконец, где ты был».

Я провёл пальцем за его ушком. Пуховик прижался к моей ладони боком. Дыхание ровное, пульс восемьдесят два, Ядро на втором уровне держится стабильно.

— Завтра разработка лап, — сказал я ему. — С утра. Не отлынивать.

Пуховик в ответ передал по эмпатии «угу».

Феликс на жёрдочке, увидев меня, открыл оба глаза, поднял голову и заявил:

— Доктор вернулся! Слава доктору! Долой эксплуатацию!

— Феликс, ты сегодня политически мягкий, — сказал я. — Что-то случилось?

— Я весь день думал, — сообщил Феликс. — О ситуации.

— И что надумал?

— Что доктор хороший человек, — сказал Феликс. — Я обещаю, что когда мы построим справедливое общество, доктора не тронем. Доктор останется на своей должности. С повышенным пайком.

— Спасибо, Феликс.

— Не за что, товарищ.

Я перешёл к Шипучке. Она уже сидела у Ксюши на коленях в дальнем углу стационара и что-то расслабленно мурчала. Ксюша гладила её поперёк хребта мягкими длинными движениями.

Я наклонился, посмотрел в глаза мимика. Шипучка ткнулась плоским носом мне в подбородок и выдала по эмпатии короткое «свой, проходи». Хозяйку себе она выбрала, и это было видно по тому, как она моргнула в сторону Ксюши.

Выпрямился.

— Всё, — сказал я. — Свободны все до завтра.

— Точно? — Саня поднял голову.

— Точно. Девять утра, как обычно. Сегодня у нас был длинный день. Шестаков, ты сегодня геройствовал, я тебе за это премию выпишу из сегодняшнего перевода. Ксюш, ты сегодня была хороша настолько, что у меня нет слов. Премию тоже получишь.

— Михаил Алексеевич, не надо премии… — неловко запротестовала она.

— Получишь.

Ксюша спорить не стала. Она кивнула, аккуратно посадила Шипучку в её мягкую корзинку у нижней полки шкафа, накрыла пледом. Шипучка свернулась в этой корзинке клубком и закрыла глаза.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша остановилась в дверях. — А Мантикору вы куда?

— Вот это тоже завтра решать будем. Сейчас она моя, утром посмотрим.

Ксюша кивнула и вышла. Саня вышел следом, на ходу что-то рассказывая ей про то, как он сегодня перепрыгивал через стенды. Дверь за ними закрылась.

В стационаре стало тихо.

Олеся стояла у дверного косяка и ждала меня.