Глава 11

Я подошёл к переноске и присел на корточки. Зелёный дым лез из прорезей вверх, расползаясь по полу, и глаза жгло так, что хотелось зажмуриться. Через вентиляционную щель я видел то, что лежало внутри.

Вулканический Панголин. Свёрнутый в тугой клубок, сантиметров тридцать в диаметре, покрытый пластинчатым панцирем тёмно-бурого цвета. Панцирные пластины, которые в нормальном состоянии лежат внахлёст, плотно, как черепица, сейчас топорщились, и между ними сочился густой зелёный газ, продукт распада перегретого эфира.

Несколько пластин в районе хребта лопнули по швам, и в трещинах пульсировал тусклый багровый свет. Температура внутри переноски была такой, что металлические стенки нагрелись до состояния утюга, я чувствовал жар на лице.

Я выпрямился и посмотрел на хозяина.

— Что вы с ним сделали? — прямо спросил я.

Мужчина в спецовке переступил с ноги на ногу. Лицо у него было красным, в разводах пота, он тяжело и часто дышал.

— Панцирь… он стал тусклый, чешуйки посерели, ну я подумал, может, отполировать… Взял технический растворитель «Уайт-спирит»… Протёр тряпочкой…

Я медленно закрыл глаза и также их открыл. За свой опыт я видел многое. Я видел, как люди кормили огненных саламандр мороженым, как купали электрических угрей в ванне и как пытались лечить кислотного суслика содой.

Но натереть Вулканического Панголина техническим растворителем, это было новое слово в области человеческой изобретательности.

«Уайт-спирит» при контакте с эфирно-активным панцирем вступал в реакцию с остаточным теплом Ядра. Растворитель испарялся, пары проникали через поры в пластинах, и Ядро, реагируя на химический раздражитель, начинало перегреваться, пытаясь «выжечь» чужеродное вещество.

Панцирь, рассчитанный на внутренний жар, от внешнего химического ожога терял целостность, пластины трескались, и через трещины выходил ядовитый эфирный газ, тот самый зелёный дым, который сейчас заполнял приёмную.

Если Ядро не охладить в ближайшие минуты, оно перейдёт в режим аварийного сброса. А аварийный сброс Вулканического Панголина, это направленный термический выброс, который расплавит переноску, прожжёт смотровой стол и вполне может снести кусок стены. Я видел последствия такого выброса на арене, оплавленный бетон и дыра размером с обеденный стол.

— Денисов, — я повернулся к нему. — В операционную бегом. Мой руки. Будешь моим вторым контуром.

Денисов побледнел ещё на тон, но кивнул и пошёл к раковине. Шаг у него был быстрым, руки тряслись, но он сжал их в кулаки и тряска прекратилась.

— Ксюша, окна. Все. И вентиляцию на максимум, этот газ нельзя вдыхать дольше пятнадцати минут. Саня, владельца проводи на улицу, пусть ждёт на крыльце. И достань из холодильника эфирный буфер, Он в синей канистре, на нижней полке. Неси в операционную, — велел я.

Ксюша уже открывала окно. Саня подхватил мужчину в спецовке за локоть и повёл к двери. Мужчина оглядывался на переноску и бормотал: «Он выживет? Скажите, что выживет…»

Я перенёс переноску в операционную, поставил на стол и открыл крышку. Жар ударил в лицо, как из открытой духовки. Панголин лежал клубком, панцирные пластины подрагивали при каждом вдохе, зелёный газ шёл из трещин густыми струйками, поднимаясь к потолку.

Денисов встал напротив, в перчатках и маске. Глаза над маской были большими, но руки, которые он положил на край стола, лежали ровно.

— Слушай меня и делай только то, что я говорю, — сказал я. — Ни шага в сторону. Понял?

— Понял, — голос за маской был твёрдым.

Саня принёс канистру эфирного буфера. Я набрал первый шприц, длинный, с толстой иглой для глубоких инъекций, и поставил рядом ещё три. Буфер был ледяным на ощупь, и шприц покрылся конденсатом.

Работа началась.

Я взял скальпель. Раскалённый шов между третьей и четвёртой пластинами на хребте пульсировал багровым, и когда я прижал лезвие к шву, скальпель зашипел. Я вёл разрез по линии шва, вскрывая пластину осторожно, миллиметр за миллиметром. Из-под лезвия повалил горячий пар, и кислый, едкий запах, от которого слезились глаза.

— Шприц, — сказал я.

Денисов подал. Я ввёл иглу в оголённый эфирный канал под вскрытой пластиной и нажал поршень. Ледяной буфер пошёл в канал, и панголин дёрнулся, тело в клубке содрогнулось и зашипело. Я придержал зверя левой рукой через термоперчатку, чувствуя жар даже через пять слоёв ткани и латекс.

— Второй шприц. Быстро.

Денисов подал. Я перешёл к следующему шву, вскрыл, ввёл буфер. Панголин содрогнулся снова, и трещины полыхнули ярче, как угли, на которые дунули.

— Это нормально? — спросил Денисов.

— Нормально. Ядро сопротивляется охлаждению, выбрасывает компенсаторную волну. Через три-четыре инъекции волна ослабнет. Держи следующий шприц наготове.

Мы работали. Я вскрывал швы и вводил буфер, Денисов набирал шприцы, подавал инструменты и промакивал мне лоб, когда пот заливал глаза. Жар в операционной стоял такой, что халаты промокли насквозь, и я чувствовал, как рубашка под халатом прилипает к спине. Зелёный газ тянулся к открытому окну, но его становилось всё меньше, буфер делал своё дело, гася реакцию изнутри.

Через сорок минут я дошёл до центрального шва на брюхе, самого глубокого и самого горячего. Здесь Ядро билось прямо под панцирем, и температура была такой, что скальпель в моей руке нагрелся до рукоятки. Я вскрыл шов, и из-под пластины вырвался столб пара, ударивший в потолок.

— Буфер, — сказал я. — Двойная доза. Медленно.

Денисов подал шприц. Руки у него были мокрыми от пота, перчатки скользили, но он держал. Я ввёл иглу в центральный канал, прямо рядом с Ядром, и начал давить поршень. Медленно. Буфер входил в канал и Ядро под пластиной пульсировало, сопротивлялось, толкало обратно. Я давил. Денисов придерживал панголина обеими руками, фиксируя его от рывков.

Через минуту пульсация Ядра начала замедляться. Багровое свечение в трещинах потускнело, став из алого, тёмно-вишнёвым, из вишнёвого, бурым. Зелёный дым иссяк. Температура панциря под моими пальцами падала градус за градусом.

Ещё двадцать минут я зачищал каналы. Промывал каждый вскрытый шов буферным раствором, проверял проходимость, ставил дренажные тампоны в трещины. Денисов работал рядом, молча, подавая то, что нужно, убирая использованное, и ни разу за два часа я не повысил на него голос, потому что не пришлось.

Панголин тихо, сонно зашипел. Панцирные пластины, прижимаясь друг к другу, легли обратно и трещины закрылись, оставив тонкие белые рубцы по линиям швов. Ядро под панцирем билось ровно, на нормальной частоте, и от зверя шло обычное тепло.

Клубок расслабился, и из-под передней пластины высунулся длинный узкий нос с двумя ноздрями, из которых вылетали крошечные колечки обычного белого пара.

Панголин заснул.

Я снял перчатки. Латекс был мокрым и руки под ним сморщились, как после ванны. Бросил перчатки в ведро и посмотрел на Денисова.

Он стоял у стола, привалившись бедром к краю. Маску он стянул на подбородок, и лицо у него было красным, мокрым, с отпечатком резинки маски поперёк щёк. Волосы прилипли ко лбу. Халат потемнел от пота.

— Отличная работа, коллега, — сказал я. — Ты спас ему жизнь.

Денисов посмотрел на меня. Губы у него дрогнули, и он прикусил нижнюю, чтобы не расплыться в улыбку, которая не годилась для серьёзного врача после серьёзной операции. Но его выдали глаза. Они блестели так, что я отвернулся, чтобы не смущать.

— Спасибо, Михаил Алексеевич, — сказал он.

— Спасибо скажешь, когда проведёшь такую операцию один, — ответил я, вешая халат на крючок. — А пока, помой инструменты, запиши в журнал и позови владельца. Объясни ему, что Панголин жив, здоров и что если он ещё раз подойдёт к зверю с растворителем, я лично приеду к нему домой и натру растворителем его самого.

Денисов кивнул и начал собирать инструменты. Улыбку он всё-таки не сдержал.

Я вышел в приёмную и посмотрел на часы. Три часа дня. Операция заняла два с лишним часа, и за время открытия очередь рассосалась: Ксюша на стойке и Денисов до начала операции успели принять утренний поток. В приёмной было тихо и зелёный дым выветрился полностью.

Я сел за стойку, открыл ноутбук и ткнул в закладку с «Ночными Вивернами».

Страница загрузилась. Форма бронирования. Сегодняшний вечер.

Серая клетка. «Слот недоступен. Время бронирования истекло».

Я закрыл страницу.

И ноутбук. Медленно, без хлопка, и положил ладони на крышку.

Всё. Вариантов не осталось. Через четыре часа Олеся будет ждать сюрприз, а сюрприза не будет. Потому что я забыл, потому что панголин, потому что всегда что-нибудь…

Я сидел и смотрел на закрытый ноутбук, и внутри было пусто и скверно.

— Михаил Алексеевич.

Ксюша стояла рядом. Я не заметил, как она подошла. Очки на носу, Шипучка на плече, руки упёрты в бока.

— Не сейчас, Ксюша.

— Сейчас, — она не сдвинулась. — Михаил Алексеевич, я вижу, как вы мучаетесь. Вы тут всех спасаете. Дайте и я вас спасу.

Я поднял голову и посмотрел на неё.

— Ты про что? — спросил яю

Ксюша закатила глаза с таким размахом, что очки подпрыгнули.

— Про грифона, Михаил Алексеевич. Я сижу рядом с вами за одним монитором, и мне достаточно глаз, чтобы прочитать «романтический полёт над Невой» с расстояния в полметра. У вас свидание, и вы его провалите, если будете и дальше сидеть тут с лицом похоронного агента.

Я открыл рот, чтобы сказать «не лезь», и закрыл. Потому что она была права.

Ксюша достала телефон, пролистала контакты, нашла нужный и нажала вызов. Приложила к уху. Ждала, притопывая ногой.

— Витя? Привет, это Ксюша. Да, тоже рада тебя слышать. Слушай, Вить, мне нужен грифон. На сегодня, на вечер. Да, я знаю, что всё занято. Витя. Витенька. Помнишь, я тебе в третьем классе списывать давала? Помнишь, кто тебя от Лёхи Большого прикрывал, когда ты ему мяч проткнул? Вот. Мне нужен грифон. Элитный. С подсветкой. Да. Через час на стартовой площадке.

Она помолчала, слушая ответ. Кивнула. Улыбнулась.

— Витенька, ты лучший. Я твоя должница. Пока!

Нажала отбой, убрала телефон и повернулась ко мне.

— Грифон будет. Элитный, породы Серебристый Альбатрос, с декоративной подсветкой по упряжи. Стартовая площадка «Крылатого Экспресса» на Крестовском, причал номер три. Через час.

Я смотрел на Ксюшу. На её круглые очки, за которыми блестели глаза с выражением «ну что, кто тут гений?». На Шипучку, которая зевнула и ткнулась ей носом в ухо. На руки, упёртые в бока.

— Ксюша, — сказал я. — Через час. Клиника работает до вечера. Я не могу бросить приём.

— Можете, — сказала Ксюша.

— Не могу.

— Можете, — повторила она тоном, который не допускал возражений. — Михаил Алексеевич, вы работаете без выходных третью неделю. Вы собрали инкубатор из террариума и скотча, приняли Денисова. Вы только что два часа оперировали кипящего панголина. Всего бы этого не было без вас, но и вы должны отдыхать! Так что идите. Мы справимся. Денисов справится. Я справлюсь. Саня… ну, Саня будет носить переноски. Идите.

Из-за ширмы показалась голова Денисова.

— Михаил Алексеевич, — сказал он. — Идите. Я справлюсь.

Из коридора, с пирожком в зубах, высунулся Саня.

— Мих, — промычал он. — Вали уже.

Я посмотрел на них. На Ксюшу с Шипучкой, на Денисова в халате с котиком, на Саню с пирожком. Мой персонал. Моя команда. Ассистентка, которая звонит друзьям детства ради моего свидания. Бывший корпоративный врач, который вчера уволился по совести и сегодня два часа держал кипящего панголина. Контрабандист, который умеет быстро ловить такси и открывать пивные бутылки ножовкой по металлу.

Я их оставлю в клинике, с пациентами, с драконом в самодельном инкубаторе и совой на жёрдочке. И поеду на свидание. С одной стороны меня что-то останавливало.

А с другой… я был полностью в них уверен. Уж если кому-то и можно доверить клинику. То только им. И я был уверен, что они справятся со всем. А если не справятся, то позвонят мне.

— Ладно, — сказал я. — Ксюша, проверяй Вэллора каждый час, температура сорок, цвет золотой, если начнет синеть, звони. Кирилл, на тебе лёгкие случаи и средние. По тяжелым звони мне.

Все кивнули. Одновременно, как сыгранный оркестр.

Я повернулся и пошёл к стационару.

Феликс сидел на жёрдочке и чистил перья. При моём появлении он поднял голову, и рептильные зрачки сфокусировались на мне.

— Остаёшься за главного. — сказал я.

Феликс перестал чистить перья. Выпрямился. Перья на загривке поднялись, крылья слегка расправились, и поза его стала такой, с какой, вероятно, выступают на трибуне перед пленумом.

— Пролетарский контроль обеспечен, — отчеканил он. — Ни один буржуазный элемент не нарушит режим производственной дисциплины в моё дежурство.

— Верю, — сказал я. Посмотрел на террариум с Вэллором, детёныш спал, при температуре сорок, пульс был ровным. Всё штатно.

Я вернулся в приёмную, забрал с вешалки куртку, переобулся в чистые ботинки и остановился у двери. Повернулся к Ксюше.

— Спасибо, — сказал я. — За грифона. За всё.

Ксюша улыбнулась и махнула рукой.

Я толкнул дверь и перебежал двор.

В кафе шла предвечерняя подготовка. Марина протирала бокалы. Олеся стояла у дальнего столика, собирая грязные тарелки на поднос. Увидела меня на пороге, подняла бровь и открыла рот, но я не дал ей заговорить.

Я прошёл мимо неё, прямиком к стойке, за которой Марина протирала бокалы.

— Покровский, — сказала она. — Ты не доел щи.

— Марина, — я положил ладони на стойку и наклонился вперёд. — Отпусти Олесю. Прямо сейчас.

Марина медленно и аккуратно поставила бокал на полку.

— Ты ошалел? У меня вечерняя посадка на носу. Через час придёт компания на двенадцать человек, день рождения, три перемены блюд, и ты хочешь забрать у меня официантку?

— Марин, имей совесть! У неё сегодня выходной! — парировал я.

— И что? Она сама вызвалась.

— Да она пахала на корпоративах всю неделю, — сказал я. — Банкет за банкетом подряд, по двенадцать часов. Марина, это вопрос жизни и смерти.

— Чьей жизни?

— Моей.

Марина посмотрела на меня. Посмотрела на Олесю, которая стояла с подносом грязных тарелок и переводила взгляд с меня на нее. Посмотрела обратно на меня. Скрипнула зубами. И я увидел, как в уголке её рта дрогнула складка, которую она спрятала, отвернувшись к полке.

— Иди, — бросила она Олесе через плечо. — Но завтра, двойная смена. И если этот ветеринар тебя не накормит нормальным ужином, я его сама прооперирую. Без наркоза.

Олеся поставила поднос на стойку. Глаза у неё были круглыми.

— Миш, что происходит? — спросила она.

Я взял её за руку и потянул к двери.

— Сюрприз, — сказал я. — Я же предупреждал. Идём. Нам надо спешить.

— Миш! — Олеся упёрлась каблуками в пол. — Подожди! Я воняю кухней, у меня фартук в масле, мне нужно переодеться, принять душ! Свидание же!

— Некогда, — я потянул сильнее. — Душ потом.

— Миш, у меня волосы пахнут котлетами!

— Мне нравятся котлеты.

Олеся издала звук, средний между смехом и возмущённым всхлипом, сорвала фартук, бросила его на стойку, схватила куртку и побежала за мной. Марина за стойкой проводила нас взглядом, в котором материнская нежность и коммерческое негодование боролись за первое место.

После полета на грифонах, все равно ей потребуется душ. Так что, до этого мероприятия он точно был бы лишним.

На улице я поднял руку. Такси подъехало быстро. Я открыл дверь, подсадил Олесю на заднее сиденье и сел рядом.

— Крестовский остров, — сказал я водителю. — Причал номер три. Быстро.

Олеся сидела рядом, прижимая к груди куртку, и смотрела на меня. Волосы из-под косынки, которую она не успела снять, падали на щёку, и от неё действительно пахло кухней.

Машина тронулась.

Олеся остановила мою руку, которой я полез за телефоном. Её пальцы сжали моё запястье, и она прищурилась, глядя мне в лицо.

— Куда ты меня везёшь, Покровский? — спросила она. — Это точно свидание?

* * *

В Пет-пункте наступила тишина.

Денисов принял последнего вечернего пациента в половине шестого. Декоративную шиншиллу с лёгким расстройством эфирного баланса. Выписал рецепт, попрощался с хозяйкой, закрыл журнал и сел на стул вытянув ноги. Халат с котиком на кармане был мятым и мокрым под мышками.

Ксюша мыла инструменты. Шипучка спала на стойке, свернувшись на стопке чистых карточек. За окном темнело, через дорогу зажегся фонарь, бросив жёлтый свет на вывеску «Здорового Ядра», которое уже закрылось.

Саня маялся. Его работа на сегодня была закончена, стационар проверен, Вэллор спал, температура в террариуме держалась на сорока градусах. Панголин в переноске посапывая остывал. Искорка булькала, как всегда. Леопардёнок дремал, электрические искры на его шкуре притихли до редких синих вспышек.

Делать было нечего, и Саня ходил из угла в угол приёмной, заглядывал в холодильник, закрывал, открывал и закрывал ящик с расходниками, и каждый третий проход мимо, Ксюша поднимала голову от раковины и провожала его взглядом, от которого нормальный человек сел бы на стул и замер.

Саня нормальным человеком не был.

На седьмом круге он остановился у двери стационара. Постоял, засунув руки в карманы. Оглянулся на Ксюшу, она отвернулась к раковине. Оглянулся на Денисова, тот закрыл глаза и откинулся на стуле. Саня тихо толкнул дверь стационара и проскользнул внутрь.

В стационаре горел тусклый дежурный свет, чтобы не тревожить спящих пациентов. Террариум стоял на столе, и кварцевое стекло мерцало изнутри багровым отсветом скорлупы. Ионизатор тихо гудел. На жёрдочке у противоположной стены сидел Феликс, рептильные зрачки были закрыты, голова втянута в перья. Спал. Или делал вид.

Саня подошёл к террариуму. Наклонился, прижавшись носом к стеклу. Внутри, в половинке скорлупы, лежал Вэллор. Крошечный, золотой, с прижатыми крыльями и свёрнутым хвостом. Дышал ровно, ноздри выпускали тонкие колечки пара.

— Ну привет, малой, — прошептал Саня. — Ты вообще как? Есть хочешь?

Вэллор не ответил. Он спал, и его мордочка была безмятежной, если это слово вообще применимо к дракону.

Саня протянул руку к крышке террариума. Пальцы легли на зажим.

С жёрдочки обрушился звук:

— Руки прочь от надежды революции!

Феликс проснулся, ну или перестал притворяться. Крылья распахнулись, перья встопорщились, и голос, усиленный резонансом совиной гортани, ударил по стенам стационара так, что задребезжали склянки на полке.

Леопардёнок в вольере подпрыгнул и заискрил. Искорка в аквариуме выстрелила столбом пара. Панголин в переноске вздрогнул и зашипел.

Саня отдёрнул руку и отскочил от террариума.

— Я просто посмотреть!

— Посягательство на государственную собственность карается по всей строгости революционного трибунала! — Феликс раздулся до размеров футбольного мяча, и каждое перо на его теле стояло отдельно. — Статья четырнадцать, пункт второй!

Дверь стационара распахнулась, и в проёме возникла Ксюша с мокрыми руками и закатанными рукавами. Очки у нее сползли на кончик носа. Взгляд метнулся от Сани к террариуму, к отдёрнутой руке, к Феликсу на жёрдочке.

— Шестаков! — она шагнула внутрь. — Ты что творишь⁈

— Ксюх, я ничего не трогал! Эта бешеная птица на меня наорала ни за что!

— Ни за что⁈ Ты стоишь с рукой на зажиме вольера с драконом!

— Я уже убрал!

Ксюша подошла к Сане. Она была на голову ниже его и Саня возвышался над ней. Ксюша размахнулась и хлопнула его ладонью по затылку.

Саня увернулся. Привычно нырнул вбок и ладонь Ксюши свистнула по воздуху. Саня ухмыльнулся.

— Ксюх, ты меня не достанешь, я уже на…

Сверху, с жёрдочки, бесшумно спикировал Феликс.

Сова ударила точно и прицельно. Клюв клацнул, вцепившись в Санину макушку, и Феликс тут же взмыл обратно на жёрдочку, приземлившись с элегантностью истребителя, заходящего на посадку.

Саня охнул. Схватился за макушку обеими руками и присел на пол рядом с террариумом.

— Ай, блин! — выдавил он. — Птица чокнутая!

Он отнял руку от головы. На ладони была кровь. Её было много, скальп кровоточит обильно, даже от мелкой ранки, и Санина макушка не стала исключением. Кровь побежала по лбу, к брови, и Саня уставился на свою ладонь.

Феликс на жёрдочке расправил крылья и приосанился.

— Революция победила! — объявил он.

Ксюша посмотрела на Саню. На кровь на его лбу и сделала глубокий вдох.

— Феликс, — сказала она голосом, от которого в стационаре упала температура. — Пернатый Робеспьер. Мы не клюём персонал. Ясно?

Феликс на жёрдочке мгновенно съёжился. Перья, которые торчали победным веером, прижались к телу. Рептильные зрачки метнулись в сторону, и сова отвернулся, засунув клюв под крыло. Из-под крыла донеслось приглушённое бормотание, похожее на «…объективные обстоятельства вынудили к превентивным мерам…», но с каждым словом всё тише.

Ксюша присела рядом с Саней, достала из кармана фартука салфетку и прижала к его макушке.

— Держи, — сказала она. — И если ещё раз полезешь к Вэллору, я попрошу Феликса клюнуть тебя куда-нибудь пониже.

Саня сидел на полу, прижимая салфетку к голове, и смотрел на Ксюшу. Кровь текла по виску, салфетка пропитывалась, и вид у него был жалкий, как у побитого щенка.

— Ксюх, — сказал он. — Ты могла бы хоть разок встать на мою сторону.

— Могла бы, — согласилась Ксюша, вставая. — Но ты это не заслужил.

Она повернулась и вышла из стационара. Саня остался сидеть на полу, а Феликс сидел на жёрдочке. Вэллор безмятежно спал в террариуме, и даже не подозревал, что к нему минуту назад тянулись Санины руки.

Леопардёнок в вольере тихо потрескивал, пуская мелкие синие искры по решётке, и с интересом наблюдал за происходящим.

Ксюша вернулась с аптечкой. Белый пластиковый чемоданчик с красным крестом, который Михаил Алексеевич держал в нижнем ящике стойки на случай бытовых травм. Она раскрыла его рядом с Саней, вытащила бинт и перекись, ее руки подрагивали.

— Саня, дай посмотрю…

— Нормально, — Саня убрал салфетку от макушки.

Салфетка была алой, мокрой, и при виде неё Ксюша побледнела. Кровь текла по Саниному лбу, по виску и по переносице, заливая левый глаз, и Саня вытирал её тыльной стороной ладони, размазывая по всему лицу. Выглядело это жутко, словно ему проломили голову, а не клюнули в макушку.

— Нормально⁈ — Ксюша повысила голос. — У тебя вся голова в крови!

— Царапина, — буркнул Саня. — Просто кровищи много. Голова же.

В дверях стационара появился Денисов. Он шёл за Ксюшей, привлечённый шумом, и на ходу закатывал рукава халата. Увидел Саню на полу, кровь, салфетку и остановился.

— Что случилось?

— Сова клюнула, — сказала Ксюша.

Денисов посмотрел на жёрдочку, где отвернувшись сидел Феликс и усиленно чистил когти, делая вид, что его тут нет.

— Дай посмотрю, — Денисов присел рядом с Саней и потянулся к его голове.

Саня отпрянул, прижавшись спиной к ножке стола.

— Отойди! Ты фамтех, а не человеческий врач. Мне твоя ветеринарная помощь не нужна.

Денисов не отступил. Он посмотрел на Саню, челюсть затвердела, плечи расправились.

— В ранах я понимаю, — сказал он. — Давай сюда голову.

Саня открыл рот, чтобы возразить, встретился с Денисовым взглядом и закрыл. Денисов протянул руку, развернул Санину голову к свету и раздвинул волосы на макушке.

Ранка была крошечной. Полтора сантиметра рассечённой кожи, аккуратный след от кончика клюва, будто кто-то ткнул шилом. Края чистые, глубина, миллиметра три.

— Сердце у тебя хорошее, — Денисов усмехнулся, промакивая кровь тампоном с перекисью. Саня зашипел. — Мотор мощный, вот и кровит, как из пожарного гидранта. Ранка пустяковая, зашивать не нужно.

Он работал быстро. Обработал перекисью, прижал чистый тампон, подождал. Кровотечение замедлилось. Денисов наложил на ранку бактерицидный пластырь, а поверх, плотно, в три слоя начал бинтовать, обматывая голову от макушки до лба.

— Это обязательно? — спросил Саня, косясь на бинт.

— Обязательно, — Денисов закрепил конец пластырем. — Без давящей повязки опять потечёт.

Он отступил и оглядел результат. Саня сидел на полу стационара, перебинтованный от макушки до бровей, с торчащими из-под бинтов вихрами и засохшей кровью на щеке. Выглядел он как боец, вынесенный с передовой.

— Красавец, — сказала Ксюша.

— Иди к чёрту, — ответил Саня и поднялся, придерживая повязку.

Они вышли в приёмную. Ксюша впереди, Саня за ней, прижимая ладонь к забинтованной голове.

— Нечего было к Вэллору лезть, дурак! — Ксюша шла к стойке и не оборачивалась. — Михаил Алексеевич узнает, уволит.

— Ксюх, я ему сам скажу, — Саня плюхнулся на стул у стены. — Чего мне скрывать? Меня сова клюнула, я жертва.

— Ты жертва собственного любопытства, Шестаков.

Колокольчик над дверью тренькнул.

Все трое повернулись.

В клинику вошла старушка. Невысокая, сухонькая, в длинном тёмном пальто и вязаном берете. Лицо было интеллигентным, с мелкими морщинками у глаз, и на нём лежало выражение растерянности. На поводке она вела маленького, ухоженного пуделя, с бантиком на макушке. Пудель дрожал, прижимался к ноге хозяйки и косил глазами на яркий свет приёмной.

— Здравствуйте, — старушка остановилась у порога и оглядела приёмную. Взгляд скользнул по стойке, по Ксюше, забинтованному Сане, по Денисову. — Это ведь «Пет-пункт»? Я правильно пришла?

Денисов выпрямился. Утренняя операция с панголином, шесть самостоятельных приёмов, перевязка Сани, день был хорошим, успешным, и в нём Денисов нащупал что-то, чего ему не хватало все пять лет в «Здоровом Ядре».

Он чувствовал себя врачом. Настоящим, практикующим, который справляется. И сейчас, в отсутствие Михаила Алексеевича, он был старшим.

Он вышел из-за стойки и ободряюще, с теплом улыбнулся.

— Здравствуйте! Проходите, пожалуйста. Что случилось с вашим питомцем? — спросил Денисов.

Старушка прижала поводок к груди и семенящими шагами подошла к смотровому столу. Денисов помог ей поставить пуделя на стол, и пудель задрожал сильнее, перебирая лапами по металлической поверхности.

— Ой, доктор, — старушка вздохнула, и ее голос был тихим и жалобным. — Он так плохо спит. Всю ночь скулит, ходит кругами, мне соседка сказала, что у вас тут делают какие-то… укольчики? Чтобы пет спал спокойно и хозяину не мешал. Вы же можете нам помочь? Я заплачу, сколько скажете, только помогите.

Денисов надел перчатки и начал осмотр. Пудель, стандартный, декоративный, Ядро первого уровня, едва фоновое. Пульс ровный, эфирные каналы чистые, температура нормальная. Здоровый зверь.

Утренний экзамен Михаила Алексеевича всплыл в памяти, как подсказка на доске: «Клиент приносит здорового пета. Просит калечащую процедуру без показаний. Действия?»

— Видите ли, — Денисов снял фонендоскоп с шеи и повесил на плечо. — Ваш пудель здоров. У него нет медицинских показаний для седативных. Мы не назначаем препараты без диагноза, это…

— А если не спит? — старушка наклонилась к нему, и голос стал настойчивее. — Доктор, он же мучается. Может, есть что-нибудь лёгкое? Травяное?

— Если не спит, нужно разобраться в причине. Возможно, ему не хватает активности днём, или в квартире слишком тепло, или…

— А вот препараты группы «Б»? — перебила старушка. — Вы их используете?

Денисов запнулся. Препараты группы «Б», это ветеринарная классификация контролируемых седативных для эфирно-активных видов. Термин из профессионального оборота, которым пользуются врачи, фармацевты и инспекторы.

— Мы… да, в экстренных случаях, при наличии показаний, — ответил он осторожно.

— А лицензия у вас на них есть? — старушка достала из кармана пальто платок и промокнула нос, и жест был таким обыденным, что Денисов почти не заметил, как её глаза скользнули к стойке, где лежал раскрытый журнал приёма. — А как вы утилизируете эфирные отходы? У вас контейнеры какого класса? А чеки вы всегда пробиваете?

Денисов стоял с фонендоскопом на плече. Пудель под его рукой дрожал и косился на хозяйку. Ксюша за стойкой подняла голову от карточки, и в её глазах мелькнуло что-то острое. Саня на стуле перестал поправлять повязку и уставился на старушку.

Тишина в приёмной. Денисов слышал гудение ионизатора за стеной, потрескивание электрического леопардёнка и собственный пульс, который поднялся от семидесяти до ста.

Обычная бабушка с пуделем не знает, что такое препараты группы «Б», не спрашивает про классы контейнеров для эфирных отходов. Обычная бабушка с пуделем говорит «укольчики» и «таблеточки», а не «утилизация» и «лицензия».

Старушка смотрела на него. И пока Денисов молчал, с её лицом произошла перемена. Растерянность, жалобные морщинки, бабушкина суетливость, всё это исчезло, будто кто-то стёр грим рукавом. Глаза, которые секунду назад были влажными и беспомощными, стали сухими, жёсткими и рот сложился в тонкую прямую линию.

Она сунула руку в карман пальто и положила на стол телефон, рядом с дрожащим пуделем. Экран был включён. В верхнем углу пульсировала красная точка записи.

— Гражданин Денисов, — произнесла она, и голос стал другим, сухим и деловым. — Я представляю независимое издание «Вестник Синдиката». Вы только что подтвердили, что осуществляете приём без присутствия главного врача и имеете доступ к препаратам группы «Б». А теперь давайте поговорим о том, откуда в этой клинике неучтённые препараты и почему ваш работодатель принимает пациентов без корпоративной лицензии.