Глава 12

Красная точка пульсировала. Денисов стоял над столом, и мысли в его голове шли по кругу, запись, диктофон, «Вестник Синдиката», Флаберович, статья, конец.

Журналистка выпрямилась. Без бабушкиной сутулости она оказалась выше. Глаза, которые были слезливыми и жалобными, сейчас смотрели с профессиональной цепкостью, привыкшей задавать вопросы, на которые не хотят отвечать.

— Итак, гражданин Денисов, — она сложила руки на груди. — Вы подтвердили наличие препаратов группы «Б». Вы ведёте приём в отсутствие главного врача, без трудового оформления. Журнал приёма лежит на стойке в открытом доступе. Мне достаточно материала для публикации, но я даю вам возможность прокомментировать ситуацию. Это в ваших интересах.

Денисов открыл рот и закрыл. Ксюша за стойкой сидела прямая, как струна, и её пальцы лежали на краю журнала приёма, готовые захлопнуть его в любую секунду.

Из-за стойки поднялся Саня.

Он поднимался медленно, и весь его вид, перебинтованная голова, засохшая кровь на виске, мятая рубашка и выражение лица, которое из виноватого вдруг стало каменным, заполнил приёмную так, что пудель на столе прижал уши.

Саня обошёл стойку. Засунул большие пальцы за ремень. Остановился в двух шагах от журналистки и посмотрел на неё.

— Слушай, мать, — голос у Сани изменился. Исчез обычный балагурский тон, и на его место пришёл тяжёлый, с угрозой. — Ты тут диктофоном машешь. А ты в курсе, под кем эта клиника ходит?

Журналистка повернулась к нему. Взгляд скользнул по бинтам на его голове, по крови на виске, и в её глазах мелькнуло то, что ждал Саня. Неуверенность.

— Док Покровский, — Саня понизил голос ещё на полтона, — на днях «Северных Клыков» раком поставил. Слышала про таких? Нет? Ну и ладно. А они про него слышали. Так вот, если твоя статейка выйдет, к тебе завтра придут ребята с подпольной арены и спросят, зачем ты лезешь в их бизнес. Спросят вежливо, мать. Один раз.

Денисов стоял за столом и чувствовал, как пол уходит из-под ног. Саня нёс околесицу, опасную, криминальную, в которой была крупица правды и блеф, который тянул на статью о связях клиники с организованной преступностью. Журналистка записывала каждое слово. Если Саня продолжит, завтрашняя публикация уже будет про мафиозную ветклинику и тогда приедет полиция.

* * *

Такси остановилось на набережной Крестовского острова, у кованых ворот, за которыми стоял ангар.

Ангар был старинный, из красного кирпича, с высокими арочными окнами и двускатной крышей, покрытой медной черепицей, позеленевшей от времени. Над воротами горела вывеска: «Аэроклуб „Свободное Небо“». Справа от ворот, висела табличка с гербом: грифон в профиль, крыло расправлено, когти сжимают ленту с девизом, который я не разобрал в темноте.

Вечерний Петербург зажигал фонари. Нева блестела чёрным лаком, и по ней ползли огни прогулочного катера.

Олеся вышла из такси. Она стояла на тротуаре и смотрела на ангар. На вывеску, кованые ворота, через прутья которых был виден освещённый двор, а за ним, тёмный проём ангарных дверей.

— Миша, — сказала она тихо. — Это же прокат грифонов.

— Да, — ответил я.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно.

Олеся повернулась ко мне. Глаза у неё стали огромными, свет от вывески ложился на её лицо и я видел, как в этих глазах проступает что-то детское, восторженное, то, что взрослые люди прячут под слоями здравого смысла и повседневной усталости.

— Я с детства мечтала, — выговорила она, и голос дрогнул. — Мне мама в третьем классе обещала, что на день рождения… но потом не сложилось, и я…

Она не договорила. Шагнула ко мне, обхватила руками за шею и крепко, поцеловала. Голова поплыла, от поцелуя, от облегчения, что сюрприз удался, от того, что Ксюшин Витенька оказался человеком слова, и от того, что Олеся стояла здесь, на набережной, обнимала меня и смеялась.

Мимо прошла пара средних лет, мужчина в пальто покосился, женщина улыбнулась.

Олеся отстранилась, но руки с моей шеи не убрала. Глаза блестели, щёки горели, и она улыбалась так, что у меня заныло в груди тёплой болью, от которой не хочется лечиться.

— Покровский, — сказала она. — Ты невероятный человек.

— Знаю, — ответил я. — Идём, у нас слот через десять минут.

Мы прошли через кованые ворота и двор, вымощенный старым булыжником, и вошли в ангар.

Внутри было просторно и тепло. Высокий потолок терялся в полумраке, и по стропилам тянулись медные трубки подсветки. Вдоль левой стены шли широкие стойла, отгороженные дубовыми перегородками, с толстым слоем соломы на полу и поилками из чеканной меди.

В стойлах сидели грифоны.

Я видел грифонов десятки раз — на аренах, в синдикатовских питомниках, в транспортных ангарах. Но Олеся видела их впервые, и я смотрел на её лицо в тот момент, когда она увидела ближнего.

Грифон сидел в ближнем стойле, сложив крылья вдоль тела. Орлиная голова, с загнутым клювом цвета старого золота и янтарными глазами, в которых мерцал зрачок. Шея переходила в мощный корпус, передняя часть покрыта перьями с тёмными полосами, а задняя, короткой львиной шерстью рыжего цвета. Передние лапы, птичьи, с когтями длиной в ладонь, а задние, кошачьи, мягкие, с втянутыми когтями. Хвост, длинный, львиный, с кисточкой на конце, который медленно покачивался из стороны в сторону.

Грифон повернул голову и посмотрел на Олесю. Она остановилась в трёх шагах и тихо выдохнула. Грифон моргнул, и янтарный зрачок сузился.

Олеся протянула руку. Пальцы зависли в воздухе, она посмотрела на меня, спрашивая.

— Можно, — сказал я. — Медленно. К клюву, пусть обнюхает.

Олеся поднесла ладонь к клюву грифона. Зверь наклонил голову, коснулся её пальцев кончиком клюва и издал тихий, вибрирующий звук, нечто среднее между орлиным клёкотом и кошачьим мурлыканьем. Олеся засмеялась, и смех у неё был таким, каким смеются дети.

— Ого, — выдохнула она. — Он тёплый. И перья мягкие, как…

— Как пух, — кивнул я. — У грифонов подпушек под маховыми перьями, двойная теплоизоляция. Поэтому они летают в любую погоду.

— Простите! — голос из глубины ангара оборвал нас. Из-за дальнего стойла вышел инструктор, молодой крепкий мужчина в лётной кожаной куртке, с нашивкой «Свободное Небо» на рукаве и в очках-консервах, сдвинутых на лоб. — Вы Покровский? Михаил?

— Да, — сказал я.

— Отлично. У вас вечерний слот на двоих. Вашего уже седлают. Пойдёмте.

Мы прошли вдоль стойл. В каждом сидел грифон, и каждый провожал нас взглядом янтарных глаз. Олеся шла рядом, вцепившись мне в локоть, и крутила головой.

Инструктор привёл нас к последнему стойлу, самому широкому. Там стоял грифон, при виде которого Олеся остановилась и перестала дышать.

Серебристый Альбатрос. Порода, которую выводили для парадных полётов и элитного проката. На треть крупнее обычных грифонов, с размахом крыльев метров семь, перья у него были серебристо-белыми, с жемчужным отливом.

Вдоль маховых перьев, по кромке крыльев, тянулась тонкая полоса эфирной подсветки, крошечные кристаллы, вплавленные в перьевые стержни, которые в полёте загорались мягким голубоватым светом.

Два конюха заканчивали седловку. Седло было двухместным, с высокой передней лукой и двумя парами стремян, обтянутое тёмной кожей с медными заклёпками. Страховочные ремни свисали по бокам.

— Элитный, с эфирной подсветкой перьев, — инструктор похлопал грифона по шее, и зверь повернул к нему голову, щёлкнув клювом. — Управляется телепатически, через поводья, установлен эфирный канал шестого поколения. Главное, держитесь крепко и не бойтесь. Они чувствуют страх, начинают нервничать и могут заложить вираж без предупреждения.

— Я не боюсь, — сказала Олеся.

Инструктор протянул нам защитное снаряжение. Две кожаные куртки на меховой подкладке с ремнями на запястьях и высоким воротником. Две пары очков-консервов с затемнёнными стёклами. Перчатки на утеплителе.

Я помог Олесе надеть куртку. Она была ей велика, рукава свисали ниже пальцев, я подвернул манжеты. Застегнул молнию, подтянул ремни на талии. Олеся стояла и смотрела на меня, пока я возился с застёжками, и от её взгляда мне хотелось бросить все ремни и поцеловать её снова.

Вместо этого я надел ей очки на лоб и натянул перчатки.

— Ну как? — спросил я.

— Как космонавт перед стартом, — ответила она. — Только с запахом котлет.

Я усмехнулся, надел свою куртку, очки и повернулся к грифону. Альбатрос стоял, переступая передними лапами, серебристые перья на загривке подрагивали. Эфирная подсветка по кромке крыльев тлела слабым голубым мерцанием, в покое она работала еле заметно, в полноте загораясь только в полёте.

Я подошёл к грифону, положил ладонь ему на шею, между ушными пучками перьев. Закрыл глаза. Открыл эмпатию.

Яркое, мощное, Ядро грифона, ответило мгновенно. Сознание зверя было спокойным и дисциплинированным. Я послал короткий эмпатический импульс: «Спокойно. Мы свои. Полетим».

Грифон повернул голову, посмотрел на меня янтарным глазом и клёкотнул. Перья на загривке легли ровно.

— Он готов, — сказал я. — Садись первая. Переднее седло, ноги в стремена, руки на луку. Я сяду за тобой.

Олеся поднялась по приставной лесенке и перекинула ногу через седло. Устроилась, нашла стремена, вцепилась в луку. Я поднялся следом и сел за ней, продев ноги в задние стремена. Потянулся вперёд, взял поводья, широкие кожаные ленты, в которые были вплетены эфирные нити, и через которые шёл ментальный контакт с грифоном. Застегнул страховочные ремни, ей и себе.

Олеся сидела между моими руками, спиной ко мне, и я чувствовал, как она дрожит, мелкой, частой дрожью, в которой страх и восторг смешались до неразличимости.

— Я рядом, — сказал я ей в ухо. — Ничего не бойся.

Олеся накрыла мою руку на поводьях своей ладонью и сжала.

Инструктор отступил от грифона и поднял руку.

— Площадка свободна. Удачного полёта!

Я послал грифону импульс через поводья: «Вверх».

Альбатрос расправил крылья. Семь метров серебристых перьев развернулись по обе стороны, и эфирная подсветка ярко вспыхнула, как электрическая дуга, осветив стены ангара и лица конюхов. Грифон оттолкнулся задними лапами, мышцы под шкурой натянулись и разом сработали, крылья ударили по воздуху. Мы взлетели.

Первый взмах крыльев вдавил нас в седло. Второй оторвал от земли. Третий, и ангар ушёл вниз, вместо него под нами раскрылся город.

Холодный ветер ударил в лицо, я прижал подбородок к макушке Олеси, прикрывая глаза от напора. Грифон набирал высоту крутой спиралью, и Крестовский остров поворачивался под нами: деревья, дорожки, фонари, причал и уходящая лента набережной. Эфирная подсветка на крыльях горела в полную силу и каждый взмах оставлял в воздухе секундный росчерк, который гас, как след бенгальского огня.

На высоте двухсот метров грифон выровнялся. Крылья распахнулись и замерли, Альбатрос поймал восходящий поток над Невой и пошёл на плавное планирование, почти неподвижное, только кончики маховых перьев шевелились, подстраиваясь под ветер.

Я опустил взгляд.

Нева тянулась через город тёмной, маслянистой лентой, и в ней отражались огни мостов, каждый мост горел своим оттенком, отражения дрожали в чёрной воде, вытягиваясь длинными столбами света.

Невский проспект прорезал город яркой линией, как трасса, по нему ползли огоньки машин, красные в одну сторону, белые в другую. Купол Исаакия, освещённый снизу прожекторами, стоял в темноте, золото на нём горело приглушённо, но видно его было за километры. Правее, через реку, блестел тонкий шпиль Петропавловки, и ангел на его вершине ловил свет последнего прожектора и сиял как звезда.

Крыши уходили до горизонта. Жёлтые, серые, бурые, с печными трубами и антеннами, и среди них, в провалах дворов-колодцев, мерцали окна квартир, тысячи окон, за каждым из которых кто-то жил, ужинал, укладывал детей.

Олеся молчала. Она сидела передо мной, вцепившись в луку седла, и смотрела вниз. Я видел, как её плечи поднялись и опустились, она глубоко вдохнула, всей грудью, и задержала воздух, будто боялась, что выдох разрушит картину.

Потом выдохнула. И засмеялась.

Смех был тихим, придушенным ветром, и он шёл откуда-то из глубины, где хранятся детские обещания и нереализованные мечты. Олеся откинулась назад, прижавшись спиной к моей груди, и её волосы, выбившиеся из-под косынки, ударили мне в лицо.

Я держал одной рукой поводья, а другой обнимал её поперёк живота, и сквозь две кожаные куртки я чувствовал тепло её тела. Грифон шёл ровно, крылья несли нас над городом, подсветка мерцала голубым.

— Миша, — сказала Олеся, и голос у неё дрожал, но от холода или от счастья, я так и не понял. — Посмотри. Вон там.

Она вытянула руку. Внизу, за изгибом Невы, за Стрелкой Васильевского острова, где Ростральные колонны стояли тёмными столбами на фоне подсвеченной Биржи, открылся уходящий в горизонт Финский залив и на его краю, мерцали слабые огни Кронштадта, как свечи.

Грифон повернул голову, поймал мой импульс через поводья и заложил плавный вираж влево. Крыло пошло вниз, город накренился и Олеся вжавшись в меня ахнула, а я придержал поводья и выровнял. Альбатрос послушно распрямился и пошёл над заливом. Ветер здесь стал тяжёлым.

Я смотрел с высоты на город. На огни, на реку, на купола и шпили, на крыши, и на девушку, которая сидела в моих руках и смеялась от счастья, потому что мечта, обещанная мамой, сбылась через пятнадцать лет на апрельском ветру.

За моей спиной осталась целая жизнь, сорок лет хирургии, тысячи операций, синдикаты, арены и пробуждение в чужом теле с чужими документами. Впереди была ещё одна жизнь, и я пока не знал, какой она будет и сколько продлится.

Но сейчас, на высоте четырёхсот метров, над вечерним Петербургом, с Олесей в руках и грифоном под ногами, я понимал одну вещь. Вторая жизнь была дана мне для того, чтобы быть счастливым.

Лечить Ядра — это работа. Быть счастливым — это выбор. И я его сделал.

Грифон заложил широкий вираж над заливом, и серебристые крылья поймали свет далёкого прожектора. Подсветка вспыхнула ярче, и Олеся, запрокинув голову, посмотрела на меня. Глаза у неё были мокрыми от ветра и холода.

Я наклонился и поцеловал её в висок. Кожа была ледяной, ветер свистел в ушах, и грифон нёс нас над чёрной водой. Огни Кронштадта мерцали впереди, город горел за спиной.

Олеся повернула голову, я поцеловал её в губы, она целовала меня в ответ, и ветер бил в лицо.

Грифон летел. А мне было хорошо.

Нам! Нам было хорошо!

* * *

Журналистка тем временем справилась с заминкой. Она повернула смартфон на столе так, чтобы микрофон был направлен на Саню, её губы чуть растянулись.

— Значит, вы утверждаете, что клиника связана с подпольными аренами, — сказала она. — Это крайне интересная информация, благодарю вас. Могу я узнать ваше полное имя для публикации?

Саня моргнул. До него начало доходить, что его блеф подкинул журналистке материала, которого у неё до этого момента не было.

— Я… э… — Саня потерял нить и посмотрел на Денисова.

Из стационара донёсся скрежещущий скрип. Дверь стационара распахнулась, и в приёмную вылетел Феликс. Журналистка тут же схватила свой смартфон со стойки и прижала к себе.

Сова пересёк помещение, едва не задев Ксюшу по макушке, и приземлился на стойку, которая стояла на краю смотрового стола, смахнув лапой алюминиевый поддон, который с грохотом упал около пуделя. Когти клацнули по корпусу стойки. Крылья сложились. Рептильные зрачки развернулись к журналистке и зафиксировались.

Пудель взвизгнул и скользя лапами по металлу попятился.

— Продажная пресса на службе капитала! — прогремел Феликс на полную мощность, и стакан с термометрами на стойке зазвенели. — Буржуазные наймиты пытаются очернить честный труд пролетариата!

Журналистка отшатнулась. Она широко раскрытыми глазами устависать на Феликса, профессиональная невозмутимость дала трещину, потому что к провокациям, угрозам и нервным ветеринарам журналисты привыкли, но к сове, которая орёт лозунги, жизнь их не готовила.

— Цензура! — Феликс раздулся. Перья по всему телу встали дыбом, он стал вдвое больше, превратившись в шар из белых перьев с горящими глазами. — Трибунал!

Журналистка попыталась направить камеру на сову. Феликс расценил движение по-своему. Клюв распахнулся и потянулся едкий, химический запах, предвестник дымовой завесы, которой Феликс мог заполнить комнату за считанные секунды.

Денисов увидел раскрытый клюв, дымок, который начал сочиться между створками, и понял, что Феликс готовит что-то недоброе.

А Саня подумал, что если Феликс выпустит завесу, журналистка задохнётся и пудель упадёт в обморок. Запись на смартфоне зафиксирует, как в ветеринарной клинике на журналиста напала ядовитая птица. И публикация превратится из скандальной в уголовную.

Денисов сделал шаг вперёд.

— Саня! — рявкнул он, и голос был режущий, без вариантов. — Убери птицу в стационар! Быстро!

Саня дёрнулся от неожиданности. Повернулся к Денисову, и на его лице мелькнуло изумление, за два дня знакомства он ни разу не слышал от Денисова такого тона. Но тело уже среагировало. Саня шагнул к Феликсу, обхватил его обеими руками поперёк корпуса и прижал крылья к бокам.

Феликс заскрежетал. Когти скребли по воздуху, клюв щёлкал, и из-под перьев доносилось злобное шипение.

— Руки прочь! Подавление свободы слова! Произвол реакционных сил!

— Маркс, заткнись, — Саня тащил его к стационару, придерживая за корпус. Феликс извивался, плевался жёлтым дымком и пытался клюнуть Саню в забинтованную макушку, но Саня наученно пригибал голову, и клюв щёлкал по воздуху. — Ты мне и так сегодня башку продырявил, хватит!

Дверь стационара хлопнула. Голос Феликса, приглушённый стеной, прокричал ещё: «…узурпация!..…контрреволюция!..» — и затих.

В приёмной стало тихо. Пудель на столе лежал и мелко трясся. Журналистка стояла с вытянутой рукой, в которой был смартфон, и смотрела на дверь стационара. На её лице боролись профессиональный азарт и биологический инстинкт самосохранения.

Денисов стоял посреди приёмной. Руки у него тряслись, колени подгибались, и пот заливал воротник халата. Но он стоял. И смотрел на журналистку.

Он сглотнул. Журналистка с телефоном стояла напротив, красная точка записи пульсировала.

Саня был за стеной. Феликс тоже. Ксюшу обуял страх и она не могла пошевелиться. Михаил Алексеевич был далеко. Так что Денисов стоял один, перед профессиональной журналисткой, нанятой людьми, которые вчера утром приказывали ему продавать мурлокам «эфирный маникюр».

Страх никуда не делся. Он сидел в животе и Денисов его чувствовал. Но поверх страха включилось что-то другое, то, что проснулось сегодня утром, когда он два часа держал кипящего панголина и ни разу не отступил. То, что заставило его рявкнуть на Саню. То, из-за чего он вчера швырнул ключи на стойку и вышел из «Здорового Ядра».

Денисов выпрямился. Расправил плечи. Поднял фонендоскоп с локтя и повесил на шею.

— Во-первых, — сказал он, и голос вышел суховатым, с той чеканной интонацией, которую он утром слышал у Михаила Алексеевича и которая теперь пришла сама. — Я дипломированный фамтех с правом первичного приёма. Статья сорок два федерального закона «О ветеринарной деятельности в отношении эфирно-активных видов» разрешает мне вести самостоятельный осмотр и назначение в присутствии лицензированного ассистента. Ксения Андреевна Мельниковой, — он кивнул на Ксюшу за стойкой, — лицензированный ассистент. Ни одного нарушения.

Журналистка приподняла бровь. Смартфон в её руке не дрогнул.

— Во-вторых, — Денисов сделал шаг к стойке и повернулся к Ксюше. — Ксюш, покажи накладные на препараты группы «Б». Все. За последние три месяца.

Ксюша кивнула. Она быстро подошла к шкафу, а в руках у неё была толстая синяя папка, с наклейкой «Учёт медикаментов». Ксюша раскрыла её, развернув к журналистке. Накладные, подписи поставщика, печати аптечного склада, даты, серийные номера. Каждая ампула, каждый флакон, на учёте, с номером партии и датой поступления.

Михаил Алексеевич вёл документацию так, как вели её в синдикатовских клиниках: каждая единица на счету, каждая подпись на месте. Денисов понял это ещё вчера, когда увидел журнал приёма, и сейчас был благодарен за эту педантичность так, как никогда в жизни не был благодарен за чужую бюрократию.

— Неучтённых препаратов в этой клинике нет, — сказал Денисов. — Можете сфотографировать каждую страницу. Я подожду.

Журналистка посмотрела на папку. На ровные столбцы цифр, на печати, подписи. Лицо у неё оставалось жёстким, но в глазах мелькнуло то, что Денисов узнал, пересчёт. Она пересчитывала, стоит ли материал публикации, если юридическая база разваливается.

— А в-третьих, — Денисов повернулся к смотровому столу. Пудель лежал на боку, под стойкой, дрожал и косился на дверь стационара, откуда недавно вылетела сова. Денисов положил ладонь ему на бок, нащупал эфирную точку и нахмурился.

Он это заметил ещё при первом осмотре, когда ставил фонендоскоп. Пульс пуделя был ровным, температура нормальной, но в ритме Ядра сидела едва уловимая аритмия, крошечный сбой на каждом четвёртом ударе, как заедающая стрелка метронома. Тогда он списал это на стресс. Сейчас, с фонендоскопом на шее и злостью в груди, он посмотрел внимательнее.

Денисов включил эфирограф. Монитор загудел, зелёная линия поползла по экрану. Он приложил выносной датчик к боку пуделя, и на планшете развернулась кривая пульса Ядра.

Кривая была неправильной. Каждый четвёртый пик проседал, образуя характерную «ступеньку», это классический признак механического повреждения оболочки Ядра. Денисов видел такие кривые в учебнике, в главе, которую преподаватель на кафедре называл «Ятрогенные травмы», повреждения, нанесённые самими врачами.

Вибромассаж Ядра. Процедура, которую «Здоровое Ядро» продавало за четыре тысячи рублей и которую Якубс вписывал в прейскурант под названием «Глубинная гармонизация эфирного контура». На практике это означало, что ассистентка прикладывала к Ядру вибрирующий зонд и от регулярных сеансов оболочка Ядра деформировалась, как деформируется любая живая ткань от хронической вибрации.

Денисов посмотрел на журналистку. Она стояла, скрестив руки, и ждала.

— Вы пишете статью, — сказал Денисов. — А я прямо сейчас составляю официальный акт.

Он развернул монитор эфирографа к журналистке. Зелёная кривая ползла по экрану, и ступенька на каждом четвёртом пике была отчётливо видна.

— У вашего пуделя деформация оболочки Ядра. Ятрогенная, от регулярного механического воздействия. Я знаю, где делают эту процедуру, потому что до вчерашнего дня я там работал. «Здоровое Ядро», ваши заказчики. Флаберович и Якубс продают это под названием «глубинная гармонизация» и берут четыре тысячи за сеанс. На самом деле они калечат Ядра здоровых животных ради выручки. И они покалечили вашу собственную собаку.

Тишина в приёмной стала ощутимой физически. Ксюша замерла с папкой в руках. Из стационара доносилось приглушённое ворчание Феликса и тихий голос Сани, который пытался его успокоить.

Журналистка смотрела на экран. На зелёную кривую. На ступеньку, которая появлялась через каждые четыре удара и означала, что Ядро её пуделя повреждено. Смартфон в её руке опустился.

— Это… — она запнулась. Голос потерял профессиональную сухость. — Это серьёзно?

— Обратимо, — сказал Денисов. — Если прекратить процедуры. Через два-три месяца оболочка восстановится. Но если продолжать, деформация станет необратимой, и Ядро начнёт угасать. Ваш пудель потеряет эфирную активность. Навсегда.

Журналистка смотрела на пуделя. И в этот момент, впервые за весь визит, в её лице проступило что-то испуганное, человеческое, как у той бабушки, которой она притворялась на пороге.

Она подняла смартфон. Посмотрела на красную точку. Нажала кнопку. Точка погасла.

Убрала смартфон в карман. Наклонилась к столу, подхватила пуделя обеими руками и прижала к груди. Пудель ткнулся мордой ей в подбородок.

— Мне нужно поговорить с Флаберовичем, — сказала она, и голос был севшим. Она развернулась, прошла мимо Денисова, мимо Ксюши, толкнула дверь плечом и вышла. Колокольчик тренькнул ей вслед, и дверь закрылась.

В приёмной стало тихо.

Денисов стоял у смотрового стола. Руки у него тряслись. Колени дрожали. Халат с котиком был мокрым от пота, и фонендоскоп на шее казался свинцовым.

Ксюша медленно закрыла папку с накладными. Положила на стол. Посмотрела на Денисова.

— Кирилл, — сказала она.

Денисов повернулся к ней.

— Ты молодец, — похвалила его Ксюша.

Денисов открыл рот, чтобы ответить, ноги у него подкосились. Он сел на стул, потому что стоять больше не мог и уткнулся лицом в ладони. Его плечи мелко тряслись, Ксюша не могла понять, смеётся он или плачет.

Из стационара высунулся Саня с Феликсом на плече.

— Что? — спросил он, оглядывая пустую приёмную. — Ушла? Мы победили?