Глава 13

Грифон мягко сел на площадку. Толчок, шорох когтей по настилу, и крылья сложились, погасив подсветку.

Я помог Олесе спуститься по приставной лесенке. Ее ноги подкашивались, два часа в седле на ветру давали о себе знать.

Мы сдали снаряжение, поблагодарили инструктора, и я поймал такси у ворот аэроклуба. Олеся села в машину, привалилась ко мне, уткнувшись лбом в плечо.

За окном бежал ночной Петербург. Мосты, фонари, тёмная Нева. Олеся молчала, я тоже, тишина была из тех, которые не нужно заполнять.

Машина остановилась у нашего дома на Среднем проспекте. Я расплатился, мы вышли.

Олеся стояла у подъездной двери и смотрела на меня. Улыбка не сходила с её лица с момента взлёта, прошло два часа, а она по-прежнему улыбалась. Глаза горели, несмотря на красные от ветра веки.

— Покровский, — сказала она. — Это было… Я даже слов не могу подобрать. Спасибо.

Я шагнул к ней. Обнял, притянув к себе, она положила голову мне на грудь. Мы стояли у подъезда, в ночи и я чувствовал, как через куртку бьется её сердце.

Потом она подняла голову. Я наклонился и поцеловал её. Губы у неё были холодными от ветра, но мягкими, она целовала меня в ответ, обхватив ладонями лицо.

Мы стояли у подъезда, поцелуй был… правильным. В нём не было подростковой лихорадки и не было старческой тоски по ушедшему. Были мужчина и женщина, и ночь, и тепло.

Мы тихо зашли в подъезд, поднялись по лестнице и открыли дверь квартиры. В прихожей было темно, и из комнаты доносился ровный храп Кирилла — он спал. Олеся сняла ботинки, держась за мою руку, я снял свои. Мы стояли в темноте, в носках, на холодном линолеуме и шептались.

— Спокойной ночи, Миша, — прошептала она.

— Спокойной ночи, Леся.

Она сжала мою руку, отпустила и ушла. Дверь тихо закрылась.

Я прошёл в свою комнату, сел на кровать и стянул носки. Потом куртку и рубашку. Лёг, натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок.

В потолке не было ни эфирных каналов, ни деформированных Ядер, ни красных табличек с корпоративными лицензиями. Просто белый потолок с трещиной в штукатурке, похожей на речное русло.

Я закрыл глаза. В голове было тихо. Никаких планов, диагнозов, никаких тревог. Ветер, огни, перья грифона и Олесин смех.

Так и уснул.

* * *

За два часа до этого, в закрытой приёмной Пет-пункта, за опущенными жалюзи и запертой дверью, сидели трое.

Денисов, на стуле у смотрового стола, привалившись спиной к стене. Халат с котиком расстёгнут, рукава закатаны, под глазами тёмные круги. Ксюша, за стойкой, с термосом и тремя кружками. Шипучка спала у неё на коленях.

Саня на полу, по своей привычке, прислонившись к стене и вытянув ноги поперёк прохода. Бинт на его голове пропитался бурыми пятнами, но кровь давно остановилась.

Между ними, на столе лежал блокнот Ксюши, раскрытый на странице с записями сегодняшнего дня, и при взгляде на этот список у всех троих сводило желудок. Операция на панголине, визит журналистки с диктофоном, атака совы, перевязка Сани, юридический разгром. День, от которого любой вменяемый работодатель получил бы инфаркт.

Денисов потёр лицо ладонями.

— Надо звонить Покровскому, — сказал он. — Флаберович пошёл в атаку. Они прислали журналистку. Пускай мы её отбили, но это разведка. Следующий удар будет серьёзнее.

Ксюша поставила термос на стойку. Звук вышел громким. Шипучка дёрнул ухом.

— Нельзя звонить, — сказала она.

Денисов поднял голову.

— Почему? — спросил он.

— Потому что Михаил Алексеевич первый раз за всё время пошёл на нормальное свидание. Первый раз с тех пор, как я тут работаю. Он ни разу не уходил раньше шести. Ни разу не ходил в ресторан, в кино, вообще никуда, кроме магазина за молоком или расходниками для петов. Я ему этого грифона достала, Кирилл. Я звонила Витьке, выбивала слот и его выгоняла из клиники. Если мы сейчас позвоним, он через двадцать минут будет здесь, в халате, с бешеными глазами, и свидание всё. Закончилось. Хотите это на себя взять?

Денисов промолчал.

— Точняк! — Саня поднял палец с пола. — Тем более, мы же справились. Бабка с диктофоном слилась. Ты её разнёс, Кирюха, красиво, по пунктам. Она выбежала с пуделем и больше не вернётся.

— Она вернётся, — Денисов покачал головой. — Или пришлют другого.

— Ну вернётся, разберёмся. Завтра. В рабочем порядке, — Саня почесал край бинта на лбу и поморщился. — И вообще… Если Миха сейчас приедет, он увидит мою пробитую голову и спросит, почему я полез к Вэллору. А Феликс ещё расскажет свою версию, этот пернатый стукач. И мне придётся объяснять, зачем я совал руки без перчаток. А оно мне надо?

Ксюша посмотрела на Саню с выражением, которое означало: ты идиот, но сейчас ты говоришь правильные вещи.

Денисов сидел на стуле и молчал. Сегодня он справился, и с панголином, и с журналисткой.

Он поднял голову.

— Вы правы, — сказал он. — Мы отбили атаку. Я доказал, что могу защитить клинику без него. Пусть отдыхает. Завтра сами всё расскажем, в спокойной обстановке, когда он будет сытый и в хорошем настроении.

— После завтрака, — уточнила Ксюша.

Денисов кивнул. Саня кивнул.

Три человека в пустой ветеринарной клинике, после самого безумного дня в их жизни, заключили молчаливый договор, не звонить боссу до утра. У каждого была своя причина. У Ксюши романтическая. У Сани шкурная. У Денисова профессиональная гордость, которая за один день выросла из зародыша в рабочий орган.

Ксюша разлила чай по кружкам. Саня взял свою, с трещиной и поднял.

— За командную работу, — сказал он.

— За команду, — поправила Ксюша.

Денисов поднял кружку. На кружке был нарисован рыжий кот в очках, похожий на того, что вышит на кармане халата. Денисов посмотрел на кота, на Ксюшу, на Саню с его бинтом и синяками.

— За команду, — согласился он.

Они выпили чай. Из стационара доносился тихий гул ионизатора и приглушённое ворчание Феликса, который так и не простил Сане вечернего унижения и бормотал что-то про «реабилитацию политических заключённых».

* * *

Проснулся я от… тишины. Олеси в квартире не было, она ушла на утреннюю смену. На кухонном столе, придавленная чашкой, лежала записка. Нарисованный смайлик с кривой улыбкой и подпись: «Покровский, ты лучший. Завтрак в холодильнике. О.». В холодильнике стояла тарелка с двумя сырникам, от них тянуло ванилью.

Я разогрел сырники, съел оба, запил кофе из турки, которую Олеся оставила на плите и вышел из дома.

Утро было ясным. Воздух свежим, но солнце светило, тротуар блестел от недавно прошедшего дождика. Я шёл по проспекту и чувствовал себя хорошо и легко, без привычного фонового гудения тревоги, которое за последние месяцы стало настолько обычным, что я перестал его замечать. Сегодня его не было, разница ощущалась.

У киоска Василиса налила мне двойной американо и внимательно посмотрела.

— Михаил Алексеевич, — сказала она, подавая стаканчик. — У вас второй день подряд лицо хорошего человека. Так и привыкнуть можно.

— Не привыкай, — ответил я. — Завтра вернётся обычное.

— Не-а, — Василиса покачала головой. — Это уже не вернётся. Я такое видела. Это называется «влюбился».

Я забрал кофе и пошёл дальше, усмехаясь в стаканчик.

Пет-пункт. Крыльцо, колокольчик, табличка. Я толкнул дверь и вошёл.

В приёмной было тихо. Нехорошо тихо. Так тихо бывает в палате, когда ординаторы знают, что главврач вот-вот зайдёт на обход и найдёт то, что они пытались спрятать.

Ксюша сидела за стойкой и была погружена в журнал приёма с такой сосредоточенностью, с какой обычно читают завещание. Шипучка на её плече спала, но хвост подёргивался, зверёк чувствовал напряжение хозяйки. Ксюша не подняла глаз при моём появлении, это было первым сигналом, потому что она не поднимала глаз, только когда было что скрывать.

Денисов стоял у смотрового стола и протирал поверхность антисептической салфеткой. Стол блестел. Денисов протирал его так, будто на нём остались следы преступления, которые нужно уничтожить до приезда полиции. При моём появлении он дерганно кивнул и вернулся к протиранию, хотя стол был чистым настолько, что на нём можно было делать операцию на открытом сердце.

Саня сидел в подсобке. Я видел его через приоткрытую дверь, он привалился к стене и ел пирожок. На его голове была натянута глубокая вязаная шапка, тёмно-зелёная, спущенная до бровей. В помещении было двадцать два градуса.

Профессорский радар сработал мгновенно. Каждый сустав каждого позвоночника в этой комнате кричал о виновности.

— Так, — сказал я и отпил кофе. — Почему мы такие тихие?

Ксюша перевернула страницу журнала. Денисов протёр угол стола, который протирал уже третий раз. Саня укусил пирожок.

— И Саня, — добавил я. — Сними шапку. У нас не лесоповал.

Саня поперхнулся пирожком. Откашлялся, вытер рот ладонью и посмотрел на меня через дверной проём.

— Мих, холодно. Дует из окна.

— Окно закрыто. Сними шапку, — повторил я.

Саня медленно снял шапку. Под ней обнаружился бинт, с бурым пятном на макушке, обмотанный от темени до лба. Выглядел Саня так, будто его вынесли из окопа.

Я посмотрел на Саню. На бинт. На Ксюшу, которая изучала журнал с интенсивностью аспиранта перед защитой. На Денисова, который тёр уже абсолютно стерильную поверхность.

— Что, — сказал я ровным голосом, — вчера произошло?

Денисов положил салфетку на стол. Выпрямился. Посмотрел на Ксюшу, Ксюша посмотрела на Саню, Саня посмотрел в потолок. Круговой обмен взглядами, который я видел тысячи раз и который означал одно, они договорились молчать, но договор трещал.

Денисов набрал воздуха в грудь. Открыл рот, но сказать ничего не успел.

Колокольчик над дверью тренькнул.

В приёмную ворвался мужчина. Высокий, в дорогом тёмно-сером пальто нараспашку, с шёлковым шарфом, сбившимся набок. Лицо красное, дыхание сбитое, на лбу испарина. В руках он нёс прозрачный пластиковый контейнер размером с обувную коробку, набитый белой ватой. Он нёс его так бережно, как несут торт на день рождения или бомбу с нестабильным детонатором.

— Доктор! — выпалил он с порога. — Помогите! Мой Сёма звенит!

Денисов закрыл рот. Признание отложилось.

Я поставил кофе на стойку и подошёл к мужчине. Контейнер в его руках мелко вибрировал и от него шёл звук. Тонкий, непрерывный, на самой границе слышимости.

— Поставьте на стол, — сказал я. — Аккуратно.

Мужчина поставил контейнер на смотровой стол, который Денисов только что довёл до хирургической стерильности. Я снял крышку.

Среди ваты лежал ёж. Маленький, сантиметров десять в диаметре, свёрнутый в клубок. Но иглы у него были другими. Вместо обычных кератиновых шипов из его спины росли длинные, тонкие, прозрачные кристаллы. Эфирные иглы, каждая длиной с мизинец, острые, как осколки стекла, и при свете лампы они ловили свет и разбрасывали по стенам приёмной крошечные радужные блики.

Стеклянный Ёж. Редкая декоративная порода, которую вывели в Швейцарии для коллекционеров. Ядро первого уровня, эфирная активность минимальная, но иглы, чистый кристаллизованный эфир, выращенный из оболочки Ядра.

Красивый зверь. Дорогой. И очень, очень хрупкий.

Ёж звенел. Каждая кристаллическая игла вибрировала, и вибрация передавалась соседним. Весь зверь гудел тонким хрустальным звоном. Я наклонился ближе. У основания нескольких игл, там, где кристалл выходил из кожи, виднелись тонкие белесые трещины, расходящиеся веером от корня.

Иглы трескались. Если процесс продолжится, кристаллы начнут осыпаться. Без игл ёж потеряет терморегуляцию, кристаллическая оболочка служила ему теплоизолятором, удерживая тепло Ядра внутри тела. Без неё Ядро остынет за несколько часов и погибнет.

— Давно звенит? — спросил я.

— С утра! — мужчина стоял рядом, комкая шарф в руках. — Я проснулся, а он лежит в домике и звенит! Раньше никогда такого не было!

Я выпрямился и посмотрел на мужчину.

— Что он ел? — спросил я.

— Обычный корм, премиум, «Кристалл Нутришн».

— Слушали громкую музыку?

— Нет! Мы тихие люди!

— Роняли?

— Боже упаси!

Я помолчал. Ёж продолжал звенеть. Вибрация шла изнутри, от Ядра, и распространялась по кристаллам. Это была резонансная вибрация, Ядро колебалось на частоте, совпадающей с собственной частотой кристаллов, кристаллы входили в резонанс и начинали разрушаться.

Вопрос был: что раскачало Ядро?

— Что-нибудь новое в квартире появлялось? — спросил я. — Техника, приборы, ремонт?

Мужчина открыл рот и покраснел. Краска пошла от шеи вверх, заливая щёки, и он уставился в стену за моим плечом.

— Ну… — он замялся. — Жена купила… ультразвуковой отпугиватель от мышей. Маленький такой, в розетку. Включила на ночь. А Сёма спал рядом, в своём домике, на тумбочке у кровати…

Я закрыл глаза и досчитал до трёх.

Ультразвуковой отпугиватель. Прибор, генерирующий высокочастотные колебания для отпугивания грызунов. Частота от двадцати до шестидесяти килогерц. Собственная резонансная частота кристаллических игл Стеклянного Ежа от тридцати до пятидесяти килогерц. Диапазоны перекрывались, и ёж, проспавший всю ночь рядом с работающим генератором ультразвука, вошёл в резонанс.

— Понятно, — сказал я. — Кирилл, иди сюда. Это будет твой первый кристаллический пациент.

Денисов подошёл к столу и посмотрел на ежа. Кристаллические иглы переливались радужными бликами при каждой вибрации, с каждой минутой звон становился чуть громче, процесс шёл по нарастающей.

— Ультразвук вошёл в резонанс с эфирной структурой кристаллов, — сказал я, доставая из шкафа защитный щиток. — Ваша жена, по сути, настроила его как камертон. Ядро до сих пор вибрирует на ультразвуковой частоте, и кристаллы колеблются вместе с ним. Если не остановить, иглы начнут лопаться. И когда кристаллическая игла лопается, Кирилл, она разлетается шрапнелью. Мелкие, острые осколки стеклянного эфира, в радиусе полутора метров.

Денисов побледнел и машинально отступил от стола.

Саня, который стоял с пирожком, тихо переместился ниже, присев за столешницу так, что видна была только макушка с бинтом.

Ксюша молча открыла ящик, достала защитные очки и надела. Потом достала вторую пару, протянула Денисову. Третью, мужчине в пальто, который стоял рядом и бледнел с каждым моим словом.

— Шрапнелью? — переспросил мужчина. — Доктор, вы шутите?

— Мне редко бывает смешно на работе, — ответил я, надевая щиток на лицо и натягивая плотные термостойкие перчатки. — Денисов, перчатки, щиток. Будешь держать.

— Держать⁈ — Денисов взял перчатки и посмотрел на звенящего ежа так, как смотрят на гранату с выдернутой чекой.

— Держать. Двумя руками, за бока, между кристаллами. Там есть полоска кожи без игл, вдоль живота. Нащупаешь. Фиксируй плотно, чтобы он не дёрнулся. Если дёрнется в момент удара, я попаду не туда, и кристалл лопнет.

Денисов надел щиток, натянул перчатки и осторожно, миллиметр за миллиметром, завёл пальцы под ежа. Нащупал полоску голой кожи на животе и обхватил. Ёж звенел, вибрация передавалась через перчатки, и Денисов стиснул зубы.

— Колется, — выдавил он.

— Терпи. Ксюша, принеси из стационара эфирный камертон, второй ящик слева, верхняя полка. Стальной, с синей меткой.

Ксюша сходила и вернулась. Камертон, стальная двузубая вилка длиной сантиметров двадцать, с рукояткой, обмотанной изоляционной лентой. Внутри зубцов, в пазу, сидел крошечный эфирный кристалл, который позволял настраивать частоту удара.

Я взял камертон. Мне нужна была частота, противоположная той, на которой звенел ёж, контрчастота, которая погасит колебания Ядра. Для этого нужно ударить по центральной игле, самой крупной и самой толстой, которая росла из лобовой пластины ежа и была напрямую связана с оболочкой Ядра. Удар камертоном по этой игле создаст контрвибрацию, которая пройдёт по кристаллу вниз, к Ядру, и рассинхронизирует его.

Теоретически. Если я попаду точно. Если Денисов удержит. Если ёж не дёрнется.

Я наклонился к ежу. Центральная игла торчала из лба, длинная, сантиметра четыре, толще остальных, прозрачная, с лёгким голубоватым оттенком. Она вибрировала сильнее прочих, и у её основания трещина была шире, чем у соседних. Времени оставалось мало.

— Денисов, держи крепко. Не двигайся. На счёт три, — велел я.

— Понял, — Денисов сжал ежа.

Мужчина в пальто отступил к стене и прикрыл лицо шарфом.

— Раз. Два. Три.

Я ударил камертоном по центральной игле. Коротко, точно, под углом сорок пять градусов к основанию, с расчётом на то, чтобы вибрация пошла вниз, к Ядру, а не вверх, к кончику.

Раздался звук. Глубокий, низкий, басовитый гул, который пришёл из точки удара и прошёл через всего ежа, через каждый кристалл, каждую иглу, все они отозвались разом, одной протяжной чистой нотой. Ёж в руках Денисова вздрогнул, всем телом, от носа до задних лап и обмяк в ладонях Денисова. Кристаллы звякнули в последний раз, высоко и тонко, и звук оборвался.

Тишина.

Ёж лежал в ладонях Денисова и молчал. Иглы перестали вибрировать. Я наклонился ближе, кристаллы помутнели, потеряв прозрачность и стали матовыми. Это было нормально, после контрудара кристаллическая решётка перестраивалась, через сутки иглы снова станут прозрачными. Трещины у оснований побелели и затянулись тонкой плёнкой.

Я приложил палец к эфирной точке за ухом. Пульс Ядра ровный, спокойный, без вибрации. Частота нормальная. Резонанс снят.

— Готово, — сказал я.

Денисов разжал руки. Пальцы у него тряслись, на перчатках остались мелкие царапины от кристаллических игл.

Мужчина выступил из-за стены и посмотрел на ежа.

— Сёма? — позвал он.

Ёж шевельнулся. Развернулся из клубка, высунул маленький чёрный нос и чихнул. Из ноздрей вылетело крошечное облачко эфирной пыли, мужчина нервно засмеялся, облегчённым смехом, от которого у него задрожал подбородок.

— Живой! Сёмочка!

— Живой, — подтвердил я, снимая щиток. — Выписываю успокоительные капли для стабилизации Ядра, три раза в день, неделю. И уберите отпугиватель из квартиры. Навсегда. Стеклянный ёж дороже, чем мыши.

Мужчина кивал на каждое слово. Ксюша выписала рецепт, пробила чек, двойной тариф за экстренный приём, мужчина заплатил не торгуясь, даже не посмотрев на сумму, он бережно уложил Сёму обратно в контейнер, обкладывая ватой со всех сторон.

— Спасибо, доктор, — сказал он в дверях. — Вы волшебник.

— Я фамтех, — ответил я. — Волшебники берут дороже.

Колокольчик тренькнул. Дверь закрылась.

Я положил щиток на стол. Снял перчатки. Повернулся.

Ксюша сидела за стойкой с закрытым журналом. Денисов стоял у смотрового стола, сложив руки на груди. Саня поднялся из-за стойки и стоял в полный рост, с бинтом на голове.

Трое виноватых, пойманных на горячем, которых спас колокольчик и стеклянный ёж, и которые понимали, что второго колокольчика не будет.

— А теперь, — сказал я, и голос у меня стал тем самым, ровным, тихим, — вернёмся к нашему разговору. Ксюша, закрой журнал. Денисов, смотри мне в глаза. Саня…

Я посмотрел на бинт. На бурое пятно на макушке. На лицо Сани, которое выражало сложную смесь раскаяния, дерзости и надежды, что я не буду спрашивать.

— Кто тебя так? — спросил я.

Саня вздохнул. Глубоко, со свистом, как вздыхают люди, которые полчаса готовились к неприятному разговору и всё равно не готовы.

— Феликс, — сказал он.

— Феликс, — повторил я. Из стационара, как по заказу, донёсся скрипучий голос: «Провокатор получил по заслугам!» — и замолк.

Я посмотрел на Ксюшу. На Денисова. На Саню. Все трое смотрели на меня, и в их глазах читалась та специфическая комбинация вины и солидарности, которая бывает у людей, переживших вместе что-то серьёзное и поклявшихся не рассказывать.

— Что здесь произошло, пока меня не было? — снова спросил я.

Денисов сделал шаг вперёд. Выпрямился, расправил плечи — жест, который я уже узнавал, потому что видел его вчера утром на крыльце — и посмотрел мне в глаза.

— Михаил Алексеевич, — сказал он. — К нам приходила журналистка из «Вестника Синдиката». От Флаберовича. С диктофоном, с подставным пуделем и с вопросами про лицензии. Мы думаем, что у нас большие проблемы.