Глава 14

Я молчал. Денисов говорил, я слушал, стоя у стойки, каждое его слово ложилось как кирпич в стену, которую я мысленно выстраивал из фактов.

Журналистка. «Вестник Синдиката». Бабушка с пуделем, берет диктофон, вопросы про лицензию и утилизацию. Саня с его блефом про «Северных Клыков», я покосился на Саню, тот втянул голову в плечи.

Феликс, который вылетел из стационара и едва не задымил журналистку. Денисов, который рявкнул на Саню, убрал сову и развернул ситуацию тремя ударами: закон, документы, диагноз пуделя.

Денисов закончил и замолчал. В приёмной стояла тишина, только из стационара доносился гул ионизатора и тихий скрип когтей Феликса по жёрдочке.

Внутри меня, профессор провёл анализ.

Флаберович и Якубс ответили быстро, Денисов уволился позавчера, а журналистка пришла вчера. Значит, контакт с «Вестником Синдиката» был налажен давно, и увольнение Денисова стало спусковым крючком.

Выбор момента, вечер, отсутствие главврача, говорил о том, что за клиникой наблюдали. Возможно, видели, как я уехал на такси с Олесей. Это была спланированная операция, моя команда встретила её без меня и выстояла.

Я посмотрел на них. На Ксюшу с её папкой бумаг. На Денисова в халате с котиком, который за сутки прошёл путь от корпоративного мямли до врача, способного выгнать журналистку медицинскими фактами. На Саню с пробитой макушкой и бандитскими замашками, которые чуть не утопили дело.

— Вы сработали отлично, — выдал вердикт я.

Три пары глаз уставились на меня. Ксюша приоткрыла рот. Денисов моргнул. Саня перестал жевать.

— Кирилл, молодец. Вместо обороны ты перешёл в атаку и поставил её перед выбором между статьёй и здоровьем собственной собаки. Юридический блок по статье сорок два, тоже верно. Горжусь. Ксюша, тоже молодец! — продолжил я.

Денисов порозовел. Ксюша выпрямилась и поправила очки, скрывая довольную улыбку.

Саня кашлянул.

— А мой блеф? — спросил он. — Я тоже, между прочим…

— И твой блеф тоже, Саня, — я кивнул, и голос мой был снисходительным ровно настолько, чтобы Саня понял, хвалю, но с оговоркой. — Ты её напугал. А потом она развернула микрофон в твою сторону и начала записывать, как ты сам вяжешь клинику с подпольными аренами. Так что твой блеф одновременно сработал и чуть нас не утопил.

Саня открыл рот, подумал и закрыл.

— Но. Вы совершили одну ошибку, — это я тоже отметил.

Улыбки вмиг погасли.

— Вы её отпустили, не взяв гарантий. Она выключила запись, забрала пуделя и ушла. А надо было стоять над ней и заставить удалить запись при вас. Или подписать бумагу об отказе от претензий. Или хотя бы взять настоящий номер телефона.

Денисов побледнел.

— Я… она так быстро ушла, я не успел… — пробормотал он.

— Журналисты, народ мстительный. Она могла испугаться в моменте. Увидеть диагноз пуделя, расчувствоваться, выключить запись. А потом прийти домой, остыть, связаться с Флаберовичем и решить, что статья всё равно принесёт больше, чем молчание. Запись у неё на телефоне, мы не знаем, что она с ней сделала.

В приёмной настала тишина.

— Ксюша, — сказал я. — Журнал. Она записывалась как пациент?

Ксюша раскрыла журнал, пролистала назад и нашла вчерашнюю запись. Палец упёрся в строчку.

— Мария Ивановна Петрова, — прочитала она. — Пудель, кличка Бусинка, чип номер… и телефон.

Я посмотрел на номер.

— Набери.

Ксюша набрала. Поднесла телефон к уху. Подождала. Опустила.

— «Номер не существует», — сказала она.

— Фейк, — я кивнул. — Имя тоже. «Мария Ивановна Петрова», это как «Иван Иванович Иванов», самая распространённая комбинация в стране. Профессиональная подстава, Денисов. Она пришла подготовленной, ушла тоже подготовленной.

Денисов сел на стул, потёр лицо ладонями. Котик на кармане халата смотрел на мир вышитыми глазами, полными безмятежности, которой в приёмной сейчас не было ни у кого.

— Если она выпустит статью в «Вестнике Синдиката», — сказал он глухо, из-за ладоней, то нам конец. Это главная профильная газета. Её читают все, синдикаты, гильдии, корпоративные клиенты, ГосВетНадзор. Одна публикация и от нас отвернутся все, кроме бабушек с барахолки.

— Бабушки с барахолки, наш основной контингент, — заметил я. — Но ты прав. Публикация нам навредит.

Саня хлопнул ладонью по стойке. Ксюша дёрнулась, Шипучка на её плече проснулась и зашипела.

— Я найду эту мадам! — Саня вскочил со стула. — У меня кореша на барахолке работают с базами данных. По номеру чипа пуделя, до вечера вычислят её настоящий адрес. Все чипы в единой базе, и мои ребята умеют в неё залезть. А потом мы подъедем и…

— Прессанём? — договорила Ксюша ледяным голосом.

— Ну… поговорим жёстко.

Ксюша сняла очки, протёрла их уголком халата и надела обратно. Жест, который я уже выучил, Ксюша готовится произнести речь.

— С ума сошёл, Шестаков? Какой бандитизм? Мы врачи, мы лечим животных, а ты хочешь подъехать к журналистке на тонированной машине и прессовать? Знаешь, как это называется в Уголовном кодексе? Статья сто шестьдесят три, вымогательство, до семи лет!

— Ксюх, я не про вымогательство! Я про разговор!

— Разговор, при котором у тебя бинт на голове и морда как у бандита!

— Хватит, — я поднял руку. Оба замолчали. — Ксюша права. Никакого прессинга. Но Саня тоже в одном прав, нам нужен её настоящий адрес.

Денисов покачал головой.

— С продажными журналистами разговоры не работают, Михаил Алексеевич. Они деньги понимают. Флаберович ей заплатил за материал, и она его сдаст, потому что это её заработок, — обозначил он.

— Может быть, — сказал я. — А может, нет. Ты вчера показал ей повреждения Ядра у её собственного пуделя. Это личное, Денисов. Личное работает сильнее денег. Но чтобы это проверить, мне нужно с ней поговорить. Лично, спокойно, без перебинтованных идиотов за спиной, — я посмотрел на Саню. Саня обиженно засопел. — Найди адрес, Саня. По чипу пуделя. Мы приедем, позвоним в дверь и поговорим. Покажем, что мы знаем, кто она. Этого хватит.

Саня кивнул. Подхватил куртку с вешалки и двинулся к двери.

— На барахолку? — спросил я.

— По телефону такие дела не решаются, Мих, — ответил он, натягивая куртку. — Моим корешам нужно в глаза смотреть, иначе цену задерут.

— Сколько?

— Пару тысяч за запрос. Может, три, если база платная.

— Возьми из кассы, — я кивнул Ксюше. Она открыла ящик, отсчитала купюры и протянула Сане. Саня сунул деньги в карман, натянул шапку поверх бинта и вышел.

Мы остались втроём.

— Ладно, — сказал я. — Пока Саня ищет адрес, мы работаем. Приём по расписанию, Денисов, на тебе лёгкие случаи, я беру всё остальное. Ксюша, за стойку. Поехали!

Денисов кивнул и пошёл мыть руки. Ксюша раскрыла журнал. Я взял халат с вешалки и надел, застегнув на все пуговицы.

Флаберович наносил удар. Журналистка была разведкой, и за ней мог последовать второй заход, серьёзнее и подготовленнее. Мне нужно было его опередить, у меня было несколько часов, пока Саня роется в своих базах.

Я надел стетоскоп на шею и пошёл в стационар проверить дракона, который молчал.

Вэллор спал. Температура в террариуме, сорок восемь, свечение багровое, пульс ровный. Ионизатор гудел, фильтруя инфракрасный эфир. Я сменил дренажные тампоны в стыках крышки, проверил герметичность свинцовой ленты и приложил ладонь к стеклу.

Тишина. Ядро билось в десяти сантиметрах от моих пальцев, от него не доносилось ничего. Я убрал руку и вышел из стационара.

До обеда мы приняли одиннадцать пациентов. Денисов вёл лёгкие случаи: аллергию, профилактику, подрезку когтей и справлялся чисто, без вопросов. Я взял на себя двух средних: грифончика с закупоркой третьего эфирного канала и престарелого мурлока с угасающим Ядром, которому нужна была поддерживающая терапия. Ксюша работала на стойке, вела журнал, принимала звонки и каждые двадцать минут проверяла телефон, ждала Саню.

Саня не звонил.

К двенадцати напряжение в приёмной сгустилось до состояния, которое я чувствовал физически, как лёгкий зуд между лопатками, как ощущение, что кто-то стоит за спиной. Денисов между пациентами подходил к окну и смотрел на улицу. Ксюша перекладывала карточки из одной стопки в другую и обратно. Шипучка на её плече ёрзала, улавливая хозяйкино беспокойство.

В двенадцать пятнадцать я снял халат.

— Обед, — сказал я. — Если придёт что-то тяжелее второго уровня, звони.

Я вышел на крыльцо, перешёл через дорогу и толкнул дверь кафе.

Внутри было тепло и людно. Обеденный зал был полон. За столиками сидели работяги из ремонтной мастерской с соседней улицы, две женщины с колясками, старик в кепке, тот же, что и вчера, с той же газетой и пирожком.

Олеся вышла из кухни. Фартук, косынка, румянец от плиты. Увидела меня, улыбнулась, и тревога, которая сидела между моими лопатками с самого утра, ослабла на пару оборотов.

— Садись, — сказала она. — Я тебе кое-что приготовила.

Я сел за свой столик у окна. Олеся скрылась на кухне и вернулась с глубокой керамической формой, из которой поднимался пар.

Картофельная запеканка с фаршем.

Золотистая сырная корочка, пропечённая до хруста, с тёмными пятнами в местах, где сыр зажарился чуть сильнее. Олеся разрезала порцию, под корочкой открылся слой нежного, воздушного пюре, пропитанного мясным соком. Под пюре лежал фарш с кусочками обжаренного лука, от горячего фарша шёл запах чёрного перца, тмина и чего-то ещё, чего я не мог определить, но что заставляло рот наполняться слюной.

— Мамин рецепт? — спросил я.

— Бабушкин, — ответила Олеся. — Мамин был вчера. Бабушка, это следующий уровень.

Я взял ложку. Зачерпнул, поддев сразу все три слоя и положил в рот. Сыр хрустнул, пюре растаяло, фарш отдал горячий пряный сок, и всё это вместе было настолько правильным, настолько домашним, что я закрыл глаза и забыл про журналистку, «Вестник Синдиката» и Флаберовича.

Олеся села напротив. Подпёрла щёку ладонью, как делала всегда, когда смотрела, как я ем. Но сегодня в её лице было что-то другое, она улыбалась, но улыбка подрагивала, пальцы свободной руки мяли салфетку мелкими нервными движениями.

Я ел запеканку и наблюдал. Олеся расспрашивала меня о пустяках, как утро, много ли пациентов, всё ли в порядке с Вэллором. Вопросы шли один за другим, мелкие, необязательные, и между ними виднелся зазор, пауза, в которую она хотела вставить что-то другое и каждый раз передумывала.

— Олесь, — я поддел очередную порцию запеканки и посмотрел на неё поверх ложки. — Я же вижу, что тебя разорвёт сейчас. Говори давай.

Олеся перестала крутить салфетку. Посмотрела на меня. И расплылась в улыбке, от которой у неё сузились глаза и на щеках проступили ямочки, которые я видел второй раз в жизни, первый был вчера, на грифоне, когда она засмеялась над заливом.

— Помнишь, я щи варила? — начала она, и голос звенел. — Марине понравилось. Очень понравилось, Миш. Она сказала, что даже старый повар таких щей не варил. Повар уволился на прошлой неделе. Ушёл в ресторан на Невском, и Марина одна не тянет кухню. У неё обеды, корпоративы, банкеты, а рук две штуки. И она… — Олеся набрала воздуха. — Она переводит меня на кухню. Младшим поваром. Зарплата выше, чаевые делим пополам с Мариной, и я буду готовить, Миш. Готовить! Мне всегда нравилось готовить, с детства, бабушка меня учила, а я думала, что это так и останется хобби, а тут…

Она замолчала, потому что закончился воздух. Щёки горели, глаза блестели, и салфетка в её руках превратилась в плотный бумажный жгут.

Я отложил ложку. Положил руку поверх её руки, накрыв салфеточный жгут и тонкие пальцы.

— Олесь, — сказал я. — Это лучшая новость за неделю. Поздравляю. Ты заслужила!

Она перевернула ладонь и сжала мои пальцы. Ее рука была горячей от плиты, я чувствовал её частый пульс в кончиках пальцев.

— Правда, Миш? Ты рад?

— Я рад, — ответил я. И добавил, усмехнувшись: — Жаль только, что теперь ты будешь сидеть на кухне и не сможешь лично приносить мне еду к столику. Придётся ходить к окошку раздачи, как плебею.

Олеся засмеялась. Запрокинула голову, смех был громким, открытым, и старик с газетой за дальним столиком поднял бровь и улыбнулся в свой пирожок.

— Покровский, — сказала она, отсмеявшись. — Для тебя я лично буду выносить. Как доставка на дом. Но тут будет другая официантка же!

Я смотрел на неё и подумал о том, что в кармане лежит телефон, на который Саня в любой момент скинет адрес журналистки.

Но Олеся сидела напротив, сжимала мою руку и сияла от счастья, потому что её мечта о кухне сбылась, как вчера сбылась мечта о грифоне. Я решил, что всё это, журналистка, Флаберович, молчащий дракон, подождёт. Сейчас важнее было сидеть здесь, есть запеканку по бабушкиному рецепту и держать за руку девушку, которая только что стала младшим поваром.

— За тебя, — я поднял стакан с компотом.

Олеся подняла свой. Стаканы стукнулись, компот плеснул на салфетку, и мы оба рассмеялись.

Я доел запеканку, поцеловал Олесю в щёку и пошёл обратно в клинику.

На крыльце Пет-пункта я достал телефон. Ни одного сообщения от Сани.

Я убрал телефон и вошёл.

Ксюша сидела за стойкой и заполняла карточку вечернего приёма. При моём появлении подняла голову.

— Саня?

— Молчит, — сказал я.

Ксюша поджала губы и вернулась к карточке.

Я повесил куртку, надел халат и пошёл в стационар.

Вэллор лежал в террариуме, свернувшись в половинке скорлупы. Крылья прижаты к бокам, хвост обвивает задние лапы, мордочка уткнулась в гладкую стенку. Спал. Ионизатор гудел ровно, индикатор фильтрации горел зелёным и воздух в стационаре был чистым, ни следа инфракрасного фона.

Я подключил эфирограф, взял выносной датчик и посмотрел на экран. Все показатели в норме.

Ксюша стояла рядом и записывала цифры в блокнот.

— Третьи сутки, — сказала она тихо. — Всё стабильно. Он ест?

— Питается остатками эмбриональной оболочки на стенках скорлупы. Хватит ещё несколько дней. Потом нужно будет подобрать корм, для драконьих новорождённых специальная смесь на основе эфирного концентрата, её делают два производителя в стране и оба продают только по корпоративной лицензии.

Ксюша посмотрела на меня поверх блокнота.

— Опять лицензия.

— Опять лицензия, — подтвердил я. — Разберёмся.

Я приложил ладонь к стеклу. Закрыл глаза. Открыл эмпатию на полную.

Искорка в аквариуме, тёплое бульканье, довольное. Суслик в углу, слабый мутный фон, он до сих пор восстанавливался после выброса. Позже передам его Марине.

Леопардёнок, нервное потрескивание, но тише, чем позавчера. Феликс на жёрдочке, тусклый гул фонового сознания, едва уловимый.

От Вэллора тишина. Глухая, плотная, без единой щели. Ядро шестого уровня билось под моей ладонью и от него ничего не доносилось.

Я убрал руку и открыл глаза, потому что дверь стационара скрипнула. Денисов вошёл тихо. Остановился у порога, посмотрел на террариум, на спящего Вэллора, на мерцание багровой скорлупы, на зелёную линию пульса на экране эфирографа. Он стоял долго, я видел, как его лицо менялось от любопытства к удивлению, от удивления к пониманию, от понимания к чему-то похожему на страх.

Он перевёл взгляд на меня.

— Михаил Алексеевич, — голос у него был тихим и осторожным. — Я всё хотел спросить. Откуда у вас дракон?

Ксюша за моей спиной перестала писать.

— Настоящий дракон, — продолжил Денисов, и его взгляд вернулся к террариуму. — Я два дня тут работаю и делаю вид, что не замечаю. Но я замечаю. Ядро шестого уровня, Михаил Алексеевич. Шестого. У новорождённого. Потенциал, двенадцатый, если считать по шкале Кёрнера. Я читал о таких в закрытых справочниках, которые Синдикаты выпускают для внутреннего пользования. За такое яйцо на чёрном рынке убивают. Не фигурально. Буквально.

Он замолчал. В стационаре было слышно, как гудит ионизатор и как Феликс на жёрдочке скрипнул когтями, повернув голову в нашу сторону.

Я посмотрел на Денисова. На его молодое, уставшее лицо, с тёмными кругами под глазами и трёхдневной щетиной, которая за два дня работы в Пет-пункте стала частью образа. На его умные и испуганные глаза, в то же время жадные до ответа.

Он задал правильный вопрос. И заслуживал правильного ответа. Но правильный ответ включал в себя Артура Горая, подпольные арены, яйцо, переданное из рук в руки, и цепочку событий, которая тянулась в мою прошлую жизнь. Этого Денисов знать не мог и не должен был.

— Кирилл, — сказал я, и голос у меня стал тем, каким я разговаривал с ординаторами, когда речь шла о вещах, от которых зависели жизни. — Это не твой пациент.

Денисов открыл рот.

— Не перебивай, — сказал я. — И послушай. Твоё удивление, это твой враг. Сейчас ты стоишь с круглыми глазами и задаёшь вопросы, на которые я не могу ответить. Через час ты выйдешь в приёмную и будешь принимать пациентов. И если хоть один клиент, хоть один курьер, хоть один инспектор увидит у тебя на лице то, что я вижу сейчас, и спросит «а что у вас там в стационаре интересного», ты провалишь всё.

Денисов закрыл рот.

— Ты должен спрятать это удивление так глубоко, чтобы ни одна живая душа не заподозрила, что в этой комнате есть что-то, кроме огненной саламандры и электрического леопардёнка. Понял? — спросил я.

Денисов сглотнул. Кадык дёрнулся под воротником халата. Он посмотрел на террариум, на спящего Вэллора, и я видел, как он усилием воли убирает с лица всё, что там было, удивление и любопытство заменяет это профессиональным спокойствием. Получилось не идеально, но для второго дня работы, приемлемо.

— Понял, — сказал он.

— Хорошо. Когда придёт время, я расскажу. Сейчас не время. Иди работать.

Денисов кивнул, развернулся и вышел. Дверь стационара закрылась.

Ксюша за моей спиной выдохнула.

— Он не разболтает, — сказала она. — Он надёжный.

— Посмотрим, — ответил я.

В этот момент из приёмной донёсся телефонный звонок. Стационарный аппарат, который стоял на стойке и звонил редко, большинство клиентов записывалось через мобильный. Ксюша подняла голову, сунула блокнот в карман и вышла.

Я остался в стационаре. Проверил датчик на террариуме, подтянул контакт, убедился, что показания идут стабильно. Из приёмной доносился голос Ксюши, невнятный, приглушённый дверью.

Она вернулась. Лицо у неё было растерянным.

— Звонил какой-то мужчина, — сказала она. — Странный. Спрашивал, правда ли мы принимаем сложные случаи. Назвался Виктором, номер не оставил, сказал, что перезвонит.

— Новый клиент?

— Не знаю. Голос был… — Ксюша пожала плечами. — Напряжённый. Как будто он звонил из туалета и боялся, что услышат.

Я нахмурился. Странный звонок после визита журналистки мог быть совпадением. А мог, разведкой.

Из приёмной снова затрезвонил телефон. Ксюша посмотрела на меня, развернулась и побежала.

Я вышел следом. В приёмной Ксюша прижимала трубку к уху.

— Пет-пункт, слушаю… Да… Нет, мы частная клиника, приём по записи и по живой очереди… Откуда вы о нас узнали?

Она слушала, кивала, морщила лоб. Положила трубку. Телефон зазвонил снова, не прошло и десяти секунд. Ксюша сняла трубку.

— Пет-пункт… Нет, мы не делаем выезды… Да, можно записаться… Откуда номер?

Положила. Телефон зазвонил. Ксюша посмотрела на аппарат, на меня, и снова сняла трубку.

— Пет-пункт!.. Что? Нет, мы не даём интервью… Какая статья⁈

Она зажала трубку ладонью и повернулась ко мне. Глаза были круглыми.

— Михаил Алексеевич, это журналист. Из «Городского вестника». Спрашивает комментарий по статье в «Вестнике Синдиката».

Денисов, который стоял у смотрового стола и раскладывал инструменты для вечернего приёма, уронил пинцет. Металл звякнул о кафель.

Телефон зазвонил снова. Ксюша держала трубку одной рукой, а аппарат звонил второй линией, и настойчивый, непрекращающийся звук бился о стены приёмной.

— Что за ажиотаж? — я подошёл к стойке.

Телефон не замолкал.

Ксюша металась между стационарным аппаратом на стойке и рабочим мобильным, который лежал рядом и вибрировал непрерывно, ползая по столешнице, как жук.

Она снимала одну трубку, говорила три слова, клала, хватала вторую, говорила два слова, клала. Стационарный звонил снова, и мобильный жужжал, Шипучка на её плече проснулась, зашипела и спрыгнула на стойку, забившись за монитор.

Денисов стоял у смотрового стола, бледный, с пинцетом в руке, который подобрал с пола и теперь сжимал так, что костяшки побелели.

Я подошёл к стойке.

— Ксюша, — сказал я. — Стоп. Положи обе трубки. Рассказывай по порядку.

Ксюша положила трубку стационарного. Мобильный зажужжал, она перевернула его экраном вниз. Посмотрела на меня, лицо у неё было таким, каким я его видел один раз, когда кислотный суслик выбросил эфир и едва не прожёг ей руку.

— Михаил Алексеевич, — она говорила быстро, глотая окончания. — Я не понимаю, что происходит. За последние пять минут, одиннадцать звонков. Журналист из «Городского вестника» просил комментарий. Какой-то мужчина спрашивал, принимаем ли мы «на утилизацию». Женщина, я думала, клиент, попросила усыпить здоровую собаку. Здоровую, Михаил Алексеевич! Она сказала: «У вас же это поставлено на поток, мне соседка рассказала».

Ксюша сглотнула. Руки у неё тряслись, и она спрятала их под стойку.

— Потом звонил парень. Молодой. Орал в трубку, что мы мрази и живодёры, что он знает, чем мы тут занимаемся, и что он напишет заявление в полицию. Я пыталась объяснить, он бросил трубку. И ещё один, требовал вернуть ему какого-то покалеченного пета, которого мы якобы искалечили при осмотре. Я спросила кличку и номер карточки, он не смог назвать. Просто кричал.

Мобильный на стойке снова зажужжал. Ксюша испуганно посмотрела на него.

Я стоял у стойки и чувствовал, как внутри, что-то тяжело провернулось и встало на место.

Это были не случайные звонки недовольных клиентов. Одиннадцать звонков за пять минут, каждый с новой претензией, каждый от нового человека, и ни один не мог назвать кличку пета или номер карточки. Это была атака. Спланированная, организованная, с заранее разосланными инструкциями. Звоните по этому номеру, говорите это, давите на эмоции.

И за атакой стояла статья. Публикация, которая превратила мою клинику из районного Пет-пункта в мишень.

Стационарный телефон зазвонил снова. Я протянул руку и снял трубку.

— Пет-пункт, — сказал я.

— Это «Живодёрня»? — спросил развязный мужской голос. — Почём усыпляете?

Я медленно и аккуратно положил трубку.

— Ксюша, — сказал я. — Отключи стационарный. Мобильный переведи на беззвучный. На входящие не отвечаем, пока я не разберусь.

Ксюша выдернула провод стационарного из розетки. Тишина, наступившая в приёмной, была оглушительной.

— Михаил Алексеевич, — Денисов заговорил от смотрового стола. Голос у него был тихим, ровным, и эта ровность стоила ему усилий, потому что рука с пинцетом мелко тряслась. — Кажется, я знаю, в чём дело.

Я повернулся к нему. Денисов смотрел в свой смартфон, который держал второй рукой. Экран светился, по его лицу ползал голубоватый отсвет, делая бледность ещё заметнее.

— Что?

Денисов медленно поднял голову. Положил пинцет на стол, пальцы разжались с трудом и протянул мне смартфон.

На экране была открыта главная страница «Вестника Синдиката». Я знал этот сайт, главный отраслевой портал, который читали все: от владельцев домашних петов до руководителей синдикатовских лабораторий. Его материалы цитировали городские СМИ, его рейтинги влияли на репутацию клиник, и одна публикация на его первой полосе могла поднять ветеринарную практику на вершину или сбросить в яму.

Публикация висела на первой полосе. Заголовок занимал весь экран, красный, жирный, с восклицательным знаком на конце, набранный тем кричащим шрифтом, который в журналистике используют, когда нужно убить, а не информировать.

Под заголовком была фотография. Фасад моего Пет-пункта, крыльцо, табличка с часами приёма. Снято с другой стороны улицы, вечером, при свете фонаря, и ракурс был выбран так, что клиника выглядела тёмной, с отслаивающейся штукатуркой и грязным крыльцом, хотя я знал, что штукатурку подновили месяц назад, а крыльцо Саня мыл каждый понедельник.

Я прочитал заголовок вслух. Не знаю, зачем, может, чтобы слова стали реальными, а не остались буквами на экране.

— «Живодёрня на окраине: как „добрый доктор“ прикрывает незаконные опыты и контрабанду смертельных петов».