Глава 6

Голос у Ксюши шёл глухо, сквозь пальцы, и я расслышал не всё, поэтому попросил повторить. Она убрала руки от лица и сказала ещё раз, уже разборчивее, но от этого не легче.

— Хозяйка квартиры подняла аренду вдвое, — продолжила Ксюша. Она жила в студии на Гражданской, двадцать метров, батарея грела через раз, зато близко к метро и хозяйка два года не поднимала цену. Теперь подняла. — Либо плати, либо освобождай к пятнице.

— К пятнице — это послезавтра? — уточнил я.

Ксюша кивнула, шмыгнула и стянула очки, чтобы протереть стёкла. Глаза у неё были опухшие и красные, с мелкими лопнувшими сосудиками, и по щекам блестели мокрые дорожки. Шипучка на стойке тихо скулила и по эмпатии от нее шло тонкое, жалобное:

«Маме плохо… маме плохо… почему маме плохо?..»

Саня стоял рядом, и я видел, как у него ходят желваки. Он переминался с ноги на ногу, сжимал и разжимал кулаки и явно готовился предложить что-нибудь героическое и бестолковое.

— Ксюш, давай по порядку. Сколько теперь нужно платить за аренду? — задал я ей вопрос.

— Много! — начала мяться Ксюша, не решаясь сказать.

— Много это сколько от твоей зарплаты? — спросил уже Саня.

— Почти всё, — она всхлипнула. — У меня после коммуналки и еды останется три тысячи. На месяц. А Шипучке нужен корм, специальный, для кислотных пород, он стоит…

— Понял. Значит, вариант с доплатой отпадает. Я могу дать из кассы, — сказал я, выпрямляясь. — Закроем разницу за первый месяц, за это время найдём нормальное жильё.

Ксюша замотала головой так яростно, что мокрые пряди хлестнули по щекам.

— Это деньги на ремонт! На расширение! Мы неделю копили, я сама шкалу рисовала! Я не возьму ни копейки из общака, Михаил Алексеевич! Тем более хозяйка всё равно неадекватная, она мне ещё и замки менять грозилась! — заявила она.

Я потёр переносицу. Проблема была бытовая, и от этого она казалась простой, но такие проблемы, как я помнил из опыта, имели свойство разрастаться в катастрофы, если от них отмахиваться.

— Ксюш, — я прикинул в уме. — А ко мне может? Поживёшь, пока новую квартиру не найдем.

Ксюша подняла на меня глаза. Щёки, и без того красные от слёз, вспыхнули ещё ярче, до ушей.

— Я не могу стеснять вас с Олесей, — выпалила она торопливо. — У вас только-только всё наладилось, а тут я со своей Шипучкой, которая прожигает занавески, и вы…

— Ксюх! — Саня выступил вперёд и выпрямился. — Погнали ко мне! У меня диван раскладной, места навалом, и Пухлежуй тебя обожает, он тебе каждое утро будет морду в подушку совать!

Ксюша вытерла нос тыльной стороной ладони и посмотрела на Саню. Несколько секунд она молчала, разглядывая его с выражением, которое я бы описал как нежность, стремительно проигрывающую битву со здравым смыслом.

— Шестаков, — сказала она, и голос у неё почти выровнялся. — Я лучше на вокзале спать буду, чем в твоём холостяцком свинарнике. У тебя там на кухне три недели стоит сковорода с макаронами небось.

— Четыре, — машинально поправил Саня и тут же осёкся.

— Значит так, — я принял решение. — Поживёшь пока в клинике. Раскладушка стоит в подсобке, Артура пока нет. Матрас нормальный, одеяло есть, душ в стационаре работает, хоть он для зверей, но тёплая вода есть. Артур им спокойно пользовался. Заодно будешь ночным дежурным, мне всё равно нужен кто-то на ночные обходы. Неохота каждый вечер бегать проверять леопардёнка и яйцо. За неделю найдём тебе студию в радиусе двух остановок, с нормальной хозяйкой, которая не повышает цену без предупреждения.

Ксюша молчала. Очки в её руках замерли, и по стёклам медленно скатывалась последняя капля. Она надела их обратно на нос и посмотрела на меня. Я увидел, как у неё задрожал подбородок. Благодарность, которой слишком много для слов, стояла комом в горле и мешала говорить.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Я отработаю. Честное слово. Ночные обходы, кормление, уборка, всё что скажете.

— Ты и так всё это делаешь. Просто теперь будешь делать это в тапочках, — ответил я.

Шипучка на стойке почувствовала перемену. Она перестала скулить, вытянула шею и ткнулась мордочкой Ксюше в запястье, осторожно обнюхивая. По эмпатии потянулось осторожное:

«Маме лучше?.. Маме лучше… хорошо…»

Ксюша погладила ее по загривку и впервые за вечер улыбнулась.

Саня открыл рот, собираясь что-то добавить, наткнулся на мой взгляд и закрыл обратно.

* * *

На следующий день Ксюша перенесла вещи.

Вещей оказалось мало: рюкзак с одеждой, пакет с кормом для Шипучки, зарядка от телефона и подушка в наволочке с котятами, которую она прижимала к груди. Рюкзак она пристроила у стены подсобки, застелила раскладушку, подушку положила в изголовье и тщательно разгладила ладонью наволочку, будто разглаживала план новой жизни.

На следующее утро она уже стояла за стойкой администратора и работала с такой энергией, что Саня, пришедший на полчаса позже обычного, споткнулся на пороге и уставился на неё с подозрением.

— Ксюш, ты чего такая бодрая? — спросил он, разматывая шарф.

— Я выспалась, Шестаков. Впервые за неделю. Тут тихо, тепло и никто не орёт за стеной до трёх ночи. И Пуховик сопит, как белый шум.

Саня хмыкнул, повесил шарф на крючок и пошёл за шваброй, бросив через плечо:

— Ну и ладно. А у меня зато ванная есть. И макароны.

— Четырёхнедельные, — добавила Ксюша, не поднимая глаз от журнала.

Я работал у эфирографа и слушал их краем уха. Привычная перепалка, за которой пряталось что-то, чего оба пока не могли назвать. Я это видел по тому, как Саня задерживал взгляд на её затылке, когда она отворачивалась к картотеке, и как Ксюша поправляла волосы каждый раз, когда он проходил мимо стойки.

В общем, рабочий день шел своим чередом.

Между визитом старушки с огнешёрстным хорьком и парнем, который принёс на осмотр линяющего жука-рогача колокольчик звякнул.

В приёмную вошла женщина с таким выражением лица, какое бывает у людей, не спавших всю ночь. В правой руке она сжимала поводок и он уходил вертикально вверх.

Я поднял голову от карточки и посмотрел на потолок.

Под самым плафоном, перебирая короткими кривыми лапами в воздухе, болтался мопс. Пухлый, бежевый, с чёрной мордой и выпученными глазами, которые выражали обиду. Мопс медленно вращался вокруг собственной оси, потому что пытался задней лапой почесать за ухом, и каждая попытка закручивала его тело, как пропеллер. Поводок натягивался с тихим скрипом.

По эмпатии от него тянулось возмущённое:

«Вниз хочу! Почему пол далеко? Жрать! Чешется! ВНИЗ!»

— Михаил Алексеевич, — женщина подтянула поводок и мопс опустился на полметра, упёрся передними лапами в воздух и снова всплыл, как поплавок. — Сделайте что-нибудь! Жорик со вчерашнего вечера не опускается! Я его дома к ножке дивана привязываю, чтобы в форточку не улетел!

Саня, протиравший стойку, застыл с тряпкой в руке. Рот у него медленно раскрылся и закрылся. Я видел, как у него задёргались плечи, и он отвернулся к стеллажу, давясь смехом.

— Ого, — выдавил он сдавленным голосом. — Дирижабль системы «Жорик». Ксюх, неси сачок.

— Шестаков, — Ксюша строго посмотрела на него из-за стойки, но я заметил, как у неё дрогнули уголки губ.

Она перевела взгляд на потолок, и строгость продержалась ровно до того момента, когда Жорик, завершив очередной оборот, громко чихнул и от отдачи улетел на полметра в сторону, стукнувшись боком о плафон. Ксюша прикусила губу и уткнулась в журнал.

Воздушный мопс. Порода с пористыми эфирными костями, способная к коротким прыжкам-зависаниям продолжительностью две-три секунды. Популярная у городских жителей за компактность и низкий расход корма. Я знал эту породу и знал, что без специальных тренировок, двухсекундный прыжок, это максимум их левитационного контура. Но даже с ними так высоко они не прыгают. То, что болталось у меня под потолком, прыжком назвать было трудно. Жорик висел там, по словам хозяйки, с вечера.

Я взял у женщины поводок, намотал на кулак и плавно подтянул мопса к платформе эфирографа. Жорик сопротивлялся с настойчивостью воздушного шарика. Стоило мне ослабить руку, его тут же выдёргивало обратно к потолку. Я ладонью прижал его к платформе. Он лежал под моей рукой, сопя и перебирая лапами, круглый живот раздувался от возмущённого дыхания. Ксюша подскочила и затянула ремни-фиксаторы, пока я удерживал пациента. По эмпатии от Жорика шло сплошное:

«Пустите! Неудобно! Жрать давайте! Чешется!!!»

Я включил сканер. Датчики загудели, и на экране поплыла знакомая зелёная сетка эфирных каналов.

Левитационные узлы Ядра горели оранжевым. Мощность работы, триста процентов от нормы. Гравитационные каналы расширены до предела, через них прокачивалось столько эфира, что мопс мог бы поднять в воздух ещё одного такого же мопса.

Я нахмурился и посмотрел на хозяйку.

— Воздушные мопсы зависают максимум на пару секунд. Чтобы Ядро так раскачало каналы, нужен мощный внешний стимулятор. Что он ел со вчерашнего вечера? — спросил я.

Женщина растерянно развела руками.

— Да ничего особенного. Сухой корм, как обычно. Правда, вчера у младшего был день рождения. Мы шариков надувных по комнате расставили. Жорик с ними играл, бегал, весело так лопал их зубами. Прямо гонялся за ними, штук десять загрыз, — ответила она.

Я посмотрел на неё. Потом на мопса и снова на неё.

— Шарики, — сказал я. — С гелием?

Женщина кивнула.

Я потёр переносицу. Тысячи пациентов, два десятка видов интоксикаций, а в моей практике ещё не было случая, когда собака буквально улетала от «переедания».

— Воздушные мопсы впитывают лёгкие элементы из воздуха для работы левитационного контура. Эфирная мембрана втягивает газ и закачивает его в каналы. Ваш пёс загрыз десять шариков с гелием. Мембрана всосала газ, каналы забились лёгким элементом, и гравитационный контур перешёл в постоянный режим работы. У вас собака легче воздуха.

— И что делать⁈ — женщина побледнела. — Он же так с голоду помрёт под потолком!

— Не помрёт.

Я открыл верхний ящик, достал шприц и ампулу с минерально-солевым раствором, эфирный утяжелитель, которым я пользовался при калибровке левитационных пород. Набрал полтора кубика, проверил иглу и вколол Жорику в холку. Мопс пискнул и дёрнулся, но Ксюша придержала его за загривок.

Я убрал шприц и начал массировать Жорику живот. Круговыми движениями, по часовой стрелке, продавливая мягкую шерстистую складку над диафрагмой. Через полминуты из глубин мопса поднялось утробное протяжное урчание, от которого завибрировала платформа эфирографа.

— Саня, — сказал я. — Возьми поводок. Крепко держи.

Саня подскочил и перехватил поводок обеими руками. Я отстегнул фиксаторы.

Жорик, покачиваясь повис в воздухе над платформой. Урчание нарастало, и по эмпатии от мопса пришло короткое, сосредоточенное:

«Щас… щас… щааааас…»

Мопс издал звук. Описать его можно только как писклявый, продолжительный выхлоп, от которого Ксюша зажала нос, Саня отвернулся и выругался, а женщина-хозяйка прижала ладонь ко рту.

Жорик начал снижаться. Медленно, покачиваясь, как сдувающийся матрас, он опускался к платформе, продолжая издавать мелкие писклявые звуки на выдохе. Через десять секунд четыре кривые лапы шлёпнулись о металлическую поверхность, мопс радостно отряхнулся, замотав обрубком хвоста.

По эмпатии тут же хлынуло счастливое:

«Пол! Пол вернулся! Жрать! Гулять! Жрать!»

— С вас три тысячи за укол и консультацию, — сказал я, снимая перчатки. — И больше никаких шариков с гелием. В следующий раз он у вас в форточку улетит, и будете ловить по району с сачком.

Женщина горячо закивала, расплатилась, подхватила Жорика на руки и вышла, прижимая мопса к груди так плотно, будто боялась, что он взлетит прямо с крыльца.

Саня помахал рукой перед носом, разгоняя остатки гелиевого выхлопа.

— Боевой газ, — констатировал он, открывая форточку. — Надо было к нему корзинку привязать. Катали бы детей по району, озолотились бы.

Ксюша за стойкой тихо смеялась, уткнувшись лбом в сложенные руки. Шипучка на её плече щёлкала челюстями, принюхиваясь к запаху, который явно не входил в ее представления о мире.

К полудню поток клиентов схлынул. Я закончил с грифонёнком, у которого западал третий эфирный клапан, выписал рецепт и отпустил хозяйку. Вымыл руки, вытер полотенцем, сел за стойку и потянулся к кружке с чаем, которая успела остыть.

Колокольчик над дверью тренькнул.

Олеся вошла быстро, пригнувшись от ветра, она захлопнула за собой дверь коленом, потому что обе руки были заняты. В правой она держала пакет, из которого торчал край фольги, а в левой, картонный стаканчик с кофе, судя по надписи маркером на крышке, двойной, без сахара. Мой.

Она была в рабочем фартуке, наспех накинутой куртке поверх него. Под глазами лежали тени от двенадцатичасовых смен и череды банкетов, но когда она увидела меня за стойкой, лицо у неё изменилось. Тени остались, усталость тоже, но поверх них проступило что-то тёплое и мягкое.

Я встал и подошёл.

— Привет, — сказала она и протянула мне стаканчик. — Вырвалась на пятнадцать минут. Соскучилась.

Я забрал стаканчик, и мои пальцы накрыли её. Она не убрала руку. Кожа у неё была холодная от улицы и чуть шершавая от постоянного мытья посуды.

— Я тоже, — сказал я. — Когда у вас закончатся эти банкеты?

— В воскресенье последний. Свадьба на сто двадцать человек, Марина уже третий день маринует мясо, у неё весь холодильник забит и характер соответствующий.

— Значит, в понедельник я тебя украду. На целый выходной. Телефон выключаешь, фартук снимаешь, и мы идём куда-нибудь, где не пахнет рагу.

Олеся фыркнула.

— Покровский, от тебя пахнет антисептиком и шерстью. Ты уверен, что хочешь критиковать чужие запахи?

— Шерсть Пуховика это благородный аромат, — возразил я. — Элитная парфюмерия для ценителей.

Она засмеялась, тихо, чтобы не мешать, и я почувствовал, как её пальцы под моими чуть сжались. Мы стояли у стойки администратора, пакет с рагу лежал между нами на столешнице, и пятнадцать минут казались одновременно вечностью и ничем.

Саня за нашими спинами внезапно увлёкся потолком. Он стоял, запрокинув голову, и с огромным интересом разглядывал плафон лампы. Ксюша уткнулась в регистрационный журнал и заполняла карточку с такой сосредоточенностью, словно от правильного написания клички пациента зависела судьба мировой ветеринарии.

Олеся скосила на них глаза и чуть улыбнулась.

— Твоя команда очень тактичная, — шепнула она.

— Они учатся, — шепнул я в ответ.

Олеся придвинулась ближе.

— Миш, — сказала она совсем тихо, так что я скорее прочитал по губам. — Я правда соскучилась. Записки на кухне, это мило, но мне их мало.

Я открыл рот, собираясь ответить что-то такое, от чего записки на кухне покажутся жалким суррогатом.

Из стационара ударил крик.

Высокий, срывающийся, с раскатистым «р» и металлическим дребезжанием, который мог издать только один обитатель моей клиники, тот, кого природа наградила голосовым аппаратом совы и словарным запасом марксиста.

— Ахтунг! — Феликс орал так, что стёкла в стеллаже зазвенели. — Внимание! Буржуазный инкубатор! Оно лезет! ЯЙЦО ВЫЛУПЛЯЕТСЯ!!!

Олеся вздрогнула и вцепилась мне в рукав халата. Ксюша вскочила из-за стойки, журнал грохнулся на пол. Саня выронил швабру, и черенок с деревянным стуком покатился по кафелю к стеллажу.

Я сунул стаканчик с кофе Сане в руку, развернулся и побежал к стационару.

Дверь стационара я рванул на себя, и оттуда ударило жаром.

Густым, плотным, как из открытой печи. Воздух обдал лицо и забился в лёгкие, я вдохнул и закашлялся, потому что температура в помещении подскочила градусов на пятнадцать и дыхание перехватило от резкого перепада. Пот мгновенно выступил на лбу и потёк по вискам.

Термовольер стоял у дальней стены.

Обычно он горел ровным багряным огнём, спокойным. Сейчас он пульсировал. Багровые вспышки шли одна за другой, быстрые и тяжёлые, будто внутри колотилось огромное сердце, и с каждым ударом свет разгорался ярче, заливая стены стационара красными волнами. Тени от вольеров прыгали по потолку.

Я шагнул ближе, заглянул внутрь и увидел трещину на яйце.

Вэллор идет!