Глава 7

Тонкая, чёткая линия шла наискосок через верхнюю треть скорлупы, от макушки к экватору. Из щели пробивался свет. Яркий, с золотистым оттенком, от которого у меня заломило глаза, и я прищурился. Свет Ядра. Чистый, концентрированный, такой плотный, что я почувствовал его кожей лица.

Тихий влажный треск прошёл по скорлупе, и трещина удлинилась на сантиметр. Из нового разлома выдавился крохотный пузырёк эфирной жидкости и скатился по багряной поверхности, оставляя за собой дымящийся след.

Феликс сидел на жёрдочке у противоположной стены, нахохлившись и раздувшись вдвое обычного. Рептильные зрачки были сужены в щёлки от яркого света. Он переступал с лапы на лапу и бормотал: «Революция свершается… великий момент…» — голос у него подрагивал, и перья на загривке стояли дыбом.

За моей спиной в дверь влетели остальные.

— Мих! — Саня вытаращился на пульсирующий вольер и попятился, споткнувшись о порог. — Оно сейчас взорвётся⁈ Горай говорил мне, что драконы при рождении пол-леса сжигают! Я читал, что у них температура при вылуплении до тысячи градусов!

— Ты ничего не читал, Шестаков, ты это в сериале видел. А там всё врут, — Ксюша стояла рядом с ним и прижимала ладони к груди, и по её лицу я видел, что она тоже напугана, но привычка держать себя в руках уже включилась.

Олеся встала у дверного проёма и молча смотрела на вольер. Свет от трещины падал ей на лицо, и в её глазах плясали золотые блики.

Пуховик забился в угол своего вольера, прижал уши и тихо скулил. По эмпатии от него тянулось испуганное:

«Жарко… ярко… страшно… хозяин, что это?..».

Искорка в водяном вольере, наоборот, подплыла к стеклу и булькала с явным любопытством: ей, огненной саламандре, жара была привычнее прохлады.

Я выдохнул. Мозг переключился в тот режим, в котором работал последние несколько лет, хаос снаружи, порядок внутри. Паника, это роскошь для тех, у кого нет пациента на столе.

Драконье яйцо вылуплялось. Прямо сейчас, в моём маленьком стационаре, за тонкими стенами Пет-пункта на окраине Питера. Артура нет, он на Васильевском, ковыряет подпольную арену. Телефон у него выключен, я сам велел ему не светить номер. Вэллор вылуплялся в отсутствие хозяина, и принимать роды предстояло мне.

В теории я знал процедуру. В моей прошлой жизни я читал о драконьих вылуплениях из яйца в справочниках, видел записи, слышал от коллег. Практики у меня не было, потому что драконьи яйца рождались раз в десятилетие и попадали исключительно в руки фамтехов высшей категории в Синдикатах, в стерильные лаборатории с командой из специалистов. Районный ветеринар с тремя помощниками и совой-коммунистом в эту картину вписывался примерно так же, как кухонный нож в нейрохирургию.

Зато я знал главное. Драконий детёныш при пробитии скорлупы выбрасывает эфирную волну. Мощность зависит от уровня Ядра, а у Вэллора в прошлой жизни Ядро при рождении стояло на шестом уровне, что для новорождённого дракона было запредельно. Волна ударит по стационару, и если я не подготовлюсь, она вышибет электронику, спалит проводку и поджарит всех мелких обитателей вольеров в радиусе пяти метров.

— Так, — сказал я. — Работаем. Саня!

Друг дёрнулся, оторвал взгляд от вольера и уставился на меня.

— Беги в приёмную. Входную дверь на замок. Повесь табличку «Учёт», она на крючке у вешалки. Никого не впускать, даже если на пороге окажется мэр города или Панкратыч с пирожками. Потом вернись сюда, — велел я.

Саня кивнул и рванул в приёмную. Я услышал лязг замка и стук таблички о стекло.

— Ксюша! Стерильные пелёнки достать из шкафа, четыре штуки. Эфирный гель, тюбик в верхнем ящике справа. Щипцы для скорлупы из хирургического лотка. И огнетушитель от двери притащи сюда, поставь рядом с вольером, — отдал распоряжение.

Ксюша уже бежала к шкафу. Руки у неё тряслись, но двигалась она по выученному маршруту, каждый шкаф, ящик, каждый лоток, она уже могла найти с закрытыми глазами.

— Олеся, — я повернулся к ней. Она стояла в дверном проёме и смотрела на меня, ожидая команды, и я поймал себя на мысли, что эта женщина научилась слушать приказы повара так, что любой военный бы позавидовал. — Стой у двери. Когда скорлупа лопнет, по стационару пойдёт эфирная статика. Вольтового леопардёнка она раскачает, он начнёт искрить, и если разряд долбанёт по вольеру с яйцом, будет плохо. Ты стой рядом с ним, как глушитель. Твоя аура его гасит. Просто стой рядом с его вольером и не уходи.

Олеся кивнула, шагнула к вольеру леопардёнка и положила ладонь на решётку. Внутри зашевелился пепельный комок, поднял мордочку, и по шерсти пробежали слабые искорки, угасая под её пальцами.

Саня вернулся из приёмной, тяжело дыша.

— Закрыл! Табличку повесил! Мих, а чего мне дальше-то делать? — спросил он.

— Стоять здесь. Если я скажу «воду», подашь из ведра у раковины. Если скажу «тряпку», мокрую тряпку из-под крана. Если скажу «беги», бежишь к выходу и уводишь всех. Понял?

— А если не скажешь «беги»?

— Тогда стоишь и молчишь.

Саня сглотнул и кивнул.

Я подкатил эфирограф к стенке, за которой находился стационар. Чтобы сигнал выносных беспроводных датчиков достал до инкубатора через стену, пришлось натянуть кабель питания до предела. Колёсики заскрипели по полу. Аппарат был тяжёлый, и каждый сантиметр давался с усилием, бок при этом ныл так, что я стиснул зубы.

Снял с держателя выносные датчики, снял с крепления планшет и побежал обратно в стационар, на ходу настраивая эфирограф на дистанционное управление. Промелькнула мысль, что заряда надолго не хватит.

Прилепил один диск датчика к левой стенке инкубатора, второй к правой. Для полноценного глубокого сканирования они годились плохо, я это знал ещё при покупке, но сейчас мне нужен был пульсометр. Частоту Ядра и динамику пробития скорлупы они потянут.

Экран мигнул и ожил. Зелёные линии побежали по чёрному фону, выстраивая кривую пульса.

Двести сорок ударов в минуту.

Я смотрел на цифры и ловил себя на странном раздвоении. Профессиональная часть мозга считала: двести сорок, норма для пробития. Ядро набирает обороты, готовит первый выброс, через который детёныш разрушит скорлупу изнутри. Амплитуда растёт, значит, до пробития минут десять, может пятнадцать. Температура оболочки яйца — семьдесят два градуса и поднимается. Критический порог для драконьих — около ста двадцати, дальше начнётся плавление скорлупы.

А другая часть, та, которая помнила, как этот дракон умирал в далёком будущем, как его Ядро гасло под моими руками, и как вспышка отбросила меня на сорок лет назад, эта часть смотрела на пульсирующую кривую и чувствовала, как у меня перехватывает дыхание.

Вэллор. Ещё крохотный, ещё даже не вылупившийся. Сердце размером с грецкий орех колотилось за тонкой трескающейся стенкой, и каждый удар отзывался на экране зелёной вспышкой.

Я натянул перчатки. Диэлектрические, термостойкие, те самые, в которых я работал с леопардёнком. Латекс доходил до локтей. Пальцы внутри вспотели мгновенно. Помимо электричества они могли уберечь и от перегрева.

Медленно, стараясь не делать резких движений, я поднял крышку вольера.

Жар ударил в лицо. Я зажмурился, проморгался, и от яркости, несколько секунд я видел только белое пятно в центре поля зрения. Потом глаза привыкли.

Багряное горячее яйцо лежало в ложементе, и трещина на нём расширилась. Из щели шёл золотой свет, и я мог разглядеть в ней движение, что-то внутри ворочалось, толкалось и давило на стенки изнутри. Мелкий кусочек скорлупы, размером с ноготь, откололся от края трещины, подпрыгнул на ложементе и дымясь упал в сторону.

Датчик пискнул. Пульс двести пятьдесят два. Кривая пошла вверх.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша стояла рядом, и я увидел, что она держит в руках стопку пелёнок и тюбик с гелем, прижимая их к животу. — Что мне делать?

— Пока ничего, — сказал я, не отрывая взгляда от яйца. — Жди. Когда он пробьёт скорлупу, я достану его, и ты примешь на пелёнки. Руки намажь гелем, толстым слоем, прямо сейчас. Новорождённый дракон горячий, как утюг, без геля обожжёшься.

Ксюша выдавила гель на ладони и начала растирать. Руки у неё больше не тряслись.

Из яйца донёсся звук. Тихий, скребущий, будто коготь царапал изнутри по стенке. Я замер и прислушался. Скрежет повторился, сильнее, и трещина на скорлупе дрогнула, расширяясь на полсантиметра.

Он ломал панцирь. Живой, сильный зародыш давил на стенки, и каждый толчок пускал по скорлупе новую сеть мелких разломов.

Я стоял над яйцом в перчатках по локоть, со щипцами для скорлупы, и горло у меня сжало так, что я не мог сглотнуть.

Давай, маленький. Давай.

Трещина расширялась. Скорлупа лопалась изнутри, по линиям наименьшего сопротивления, и я видел, как от главной линии разбегаются мелкие ответвления. Из каждого пробивался золотой свет, и яйцо стало похожим на фонарь с паутиной трещин по стеклу.

Щипцы в моей руке подрагивали, и я заставил пальцы успокоиться. Главное правило при драконьих родах, вбитое в память ещё из учебников, не помогать. Детёныш должен пробить панцирь сам. Каждый толчок изнутри запускает первичную циркуляцию эфира по каналам, прокачивает Ядро, формирует связь между мышцами и энергетической сетью. Если вскрыть скорлупу снаружи, циркуляция не запустится, и дракон родится с мёртвыми каналами.

Моя задача была проще и тоньше. Осколки скорлупы при разломе уходили внутрь, острыми краями к телу, и если один из них пропорет эмбриональную мембрану, детёныш наглотается жидкости и захлебнётся. Поэтому я стоял над яйцом со щипцами и ждал, когда отколется следующий кусок, чтобы перехватить его и отвести в сторону.

Датчик снова запищал. Двести шестьдесят. Двести семьдесят.

Толчок.

Яйцо качнулось в ложементе. По скорлупе пробежала глубокая трещина, от экватора до основания, и крупный кусок, размером с половину моей ладони, просел внутрь. Я успел подцепить его щипцами за край и отвести наружу. Осколок был горячий, щипцы нагрелись и я почувствовал тепло через перчатки.

Второй толчок, сильнее. Яйцо подпрыгнуло на ложементе, и от удара по стационару прокатилась короткая эфирная волна, от которой у Пуховика в вольере встала дыбом шерсть, а Искорка радостно булькнула.

Я поймал ещё два осколка, отбросил их на край вольера, и сквозь расширяющиеся пробоины увидел движение. Что-то мокрое проталкивалось изнутри, давило на стенки, и по скорлупе с тихим треском разбегались новые трещины.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша подалась вперёд с пелёнками в руках. — Ему надо помочь?

— Нет. Он сам.

Эфирограф взвыл. Пульс на экране планшета скакнул за триста, кривая ушла вертикально вверх. Экран мигнул белым.

Скорлупа лопнула.

Она раскололась надвое с тяжёлым хрустом, и половинки разъехались в стороны по ложементу. Из разлома вырвался столб ослепительного света и ударил в потолок стационара.

Я зажмурился, отвернул лицо, закрывая глаза предплечьем. За моей спиной Ксюша вскрикнула, Саня выругался сквозь зубы. Эфирная волна прокатилась по помещению, качнула стеллаж с препаратами, опрокинула стакан с водой на стойке, и я почувствовал, как тяжелая, теплая волна прошла сквозь меня, толкнула в грудь и ушла дальше, к стенам.

В вольере леопардёнка треснула искра, Олеся прижала ладонь к решётке плотнее, и разряд погас, не успев разгореться.

Свет померк. Зарево опало, втянулось обратно, и в стационаре осталось только обычное тёплое свечение ламп.

Я убрал предплечье от лица и открыл глаза.

В центре вольера, среди разъехавшихся половинок скорлупы и лужицы мутной эмбриональной жидкости, сидело существо, которое я видел мёртвым в другой жизни.

Маленький. Мокрый. Размером с крупную кошку. Крылья были прижаты к бокам, слипшиеся от слизи, и сквозь тонкую перепонку просвечивали алые прожилки сосудов. Гребень на спине, пока мягкий, тянулся от затылка до основания хвоста и пульсировал тусклым золотым светом в такт дыханию. Длинный тонкий хвост обвивал задние лапки, а передние, неуклюжие, с растопыренными когтистыми пальцами, упирались в дно ложемента, удерживая тело в вертикальном положении.

Четыре лапы, два крыла, гребень, хвост. Всё на месте. Все конечности целы, симметричны, без видимых дефектов. Профессиональный осмотр проводился автоматически, пока остальная часть меня стояла и смотрела на это существо, и в горле ворочался тугой горячий ком.

Вэллор.

Дракон, который в моей прошлой жизни летал над аренами, ломал рекорды и сводил с ума трибуны. Тот самый, чьё Ядро погасло у меня в руках, когда ему вкололи тройную дозу стимуляторов перед финалом Абсолютной Лиги. Его предсмертная магия швырнула Артура Горая и меня на сорок лет назад.

Он сидел в луже слизи и дышал.

В стационаре было тихо. Я слышал собственное дыхание, мерное бульканье Искорки и ничего больше. Саня стоял у стены с круглыми глазами. Ксюша прижимала пелёнки к груди и смотрела на детёныша. Олеся у вольера леопардёнка не шевелилась, только рука на решётке чуть подрагивала. Феликс на жёрдочке молчал, и это молчание было красноречивее любого лозунга.

Детёныш мотнул головой. Влажная мордочка мотнулась из стороны в сторону, стряхивая плёнку слизи, и из-под полупрозрачных век проступили глаза. Янтарные, с вертикальными чёрными зрачками, которые расширились, впуская свет, и медленно сфокусировались.

Он посмотрел на меня.

Из маленькой пасти вырвался звук. Тихий, булькающий, похожий одновременно на рык и на икоту. Детёныш попытался переступить передними лапами, поскользнулся на мокром ложементе, ткнулся мордой в край скорлупы и сердито пискнул.

— Ксюша, — сказал я, и голос мой звучал хрипло, я откашлялся. — Пелёнки. Подай. Сам переложу.

Ксюша шагнула вперёд и протянула мне стопку. Руки у неё были скользкие от геля.

Я взял пелёнку, развернул, и осторожно, обеими ладонями в перчатках, подвёл её под тело детёныша. Чешуя обожгла ткань. Я почувствовал жар даже через термостойкий латекс, и пальцы непроизвольно дёрнулись, но я удержал руки на месте. Приподнял его, вытащил из вольера и опустил на вторую пелёнку, расстеленную рядом.

Мокрый сердитый детёныш лежал на белой ткани. Чешуя подсыхала на воздухе и набирала цвет, наливаясь ярким золотым отливом. Маленькие крылья дрогнули, попробовали раскрыться и тут же сложились обратно, липкие перепонки разойтись ещё не могли.

Я наклонился к датчику эфирографа. Экран на планшете ожил, цифры побежали.

Ядро, шестой уровень. Шестой. У новорождённого. Я перечитал показания дважды, хотя знал заранее, какую цифру увижу.

Пульс сто двадцать и падает, послеродовая стабилизация. Все каналы активны, циркуляция запущена, мембрана целая. Здоровый детёныш дракона.

Здоровый. Золотой дракон.

Я выпрямился. Посмотрел на экран, на цифры, на кривую линию пульса. Потом на детёныша, который лежал на пелёнке, таращился на потолок янтарными глазами и пускал из ноздрей тонкие струйки пара.

— Артура нет, — сказал я вслух, и мой голос вернул тишину в стационар. — Ксюша, набери его. Номер в журнале есть. Если не берёт, звони каждые десять минут, пока не возьмёт.

Ксюша кивнула и выскользнула из стационара.

Я снял левую перчатку. Зубами стянул с пальцев, рука под ней была мокрой от пота и горячей. Я медленно протянул руку и положил голую ладонь на спину детёныша, прямо на мокрую тёплую чешую между сложенными крыльями.

Чешуя была горячей, градусов пятьдесят. Кожу обожгло, но терпимо. Под пальцами частил мелкий пульс, сто двадцать ударов, каждый отдавался вибрацией в мою ладонь.

Детёныш повернул голову и посмотрел на меня одним янтарным глазом. Зрачок сузился и расширился, настраивая фокус. Он видел меня. Живой, тёплый зверь, который только что пришёл в мир и первым увидел лицо районного ветеринара вместо команды корпоративных фамтехов.

Я вслушался. Углубился в канал эмпатии, через который я слышал каждого пациента, кислотных арахнидов, мантикор, грифонов, кого угодно. Канал, который за всю мою новую жизнь не отказал ни разу.

В моей голове стояла глухая пустота. Ядро билось у меня под пальцами. Мощнее, чем у большинства взрослых боевых зверей, и оно молчало. Я давил на эмпатию, продвигался глубже, искал хоть щель, хоть намёк на канал связи, и упирался в стену.

Вэллор смотрел на меня с мокрой чешуёй и паром из ноздрей, он лежал на пелёнке и таращился на меня янтарными глазами, в которых отражался свет хирургической лампы. Он видел меня и чувствовал мою руку. Он тихо булькнул и ткнулся мордой мне в запястье.

Я убрал руку. Выпрямился. Посмотрел на экран эфирографа, на зелёные графики, цифру шесть в графе уровня Ядра и стабильный пульс.

По всем показателям здоровый, сильный детёныш дракона. Ядро работает. Каналы активны. Циркуляция в норме.

И при этом эмпатически немой…

Из приёмной донёсся голос Ксюши:

— Михаил Алексеевич, Горай не берёт! Абонент недоступен!

С Вэллором было что-то катастрофически не так.

И Артура, единственного человека, которому этот дракон принадлежал по праву, рядом не было.