Глава 9

Денисов даже не шелохнулся. Он посмотрел на меня и в его взгляде я прочитал усталость, упрямство и готовность к настоящему разносу.

— Михаил Алексеевич, — начал он, и голос у него уже был севший, с хрипотцой. — Они заставили меня. Вот честное слово!

Он опустил пинцет в лоток и продолжил говорить, одновременно промакивая бульдогу живот тампоном. Руки работали отдельно от рта, значит, навык есть, просто атрофировался под слоем корпоративного жира.

— Когда вы прислали толпу, Флаберович и Якубс увидели живые деньги. Десять пациентов за утро, для нашей клиники это, можно сказать, недельная норма. Якубс собрал планёрку прямо в коридоре, на ходу, и объявил, что каждому клиенту нужно допродать минимум две процедуры. Каждому! Собаке с вывихом, «эфирный маникюр». Мурлоку с гнойным отитом, «глубинный массаж Ядра».

Денисов сменил тампон и покосился на меня. Продолжил:

— Я сказал, что это незаконно. Что навязывание лишних процедур без медицинских показаний, это статья. Якубс начал орать, что я никто, что меня взяли консультировать, а не думать, и что план продаж у нас стоит выше клятвы, потому что клятве не нужно платил аренду за помещение.

Ксюша за его плечом тихо фыркнула.

— Ну я и послал его, — Денисов устало пожал плечами. — Швырнул ключи на стойку и вышел. Одним днём уволился. Даже трудовую забирать не стал, она у них в сейфе, пусть подавятся. Потом разберусь.

Он замолчал. На столе тяжело дышал бульдог, бока ходили ходуном, и Денисов автоматически проверил его пульс, приложив два пальца к эфирной точке за ухом.

— А дальше, — продолжил он, — я вышел на улицу и увидел их. Они стояли на вашем крыльце, потому что «Здоровое Ядро» отказалось принимать без допродажи. Женщина с рыжим мурлоком, мужик с бульдогом, бабушка с корзинкой всё-таки вернулась, потому что питомцу стало хуже. Мурлок скулил, бульдог хрипел, а бабушка плакала. Я много лет работал в корпоративной медицине, и ни разу не видел, как бабушка плачет на крыльце, потому что ей некуда нести больного зверя. И я…

Он запнулся. Провёл тыльной стороной ладони по лбу, оставив на коже мазок от антисептика.

— Перевёл их сюда. Ксения открыла дверь, я попросил у неё стол и инструменты, и начал принимать, — закончил он.

Ксюша кивнула, подтверждая. Очки у неё съехали на кончик носа, и она поправила их мизинцем, потому что остальные пальцы были испачканы.

— Он правда попросил, — сказала она. — Вежливо. Первый нормальный врач из их клиники, которого к нам занесло.

Я стоял на пороге и переваривал. За моей спиной хлопнула дверь, в приёмную ввалился красный и тяжело дышащий Саня. С террариумом в обнимку, коробкой ионизатора на террариуме и пакетом ленты в зубах. Он выплюнул пакет на пол, пристроил коробки у стены и выпрямился.

— Ксюх! — выпалил он, оглядев приёмную, Денисова и бульдога. — Ты почему мне по телефону это не сказала⁈ Я там чуть инфаркт не словил!

Ксюша посмотрела на него из-за плеча Денисова.

— Я начала говорить «у нас тут Денисов…», — сказала она. — Но ты заорал «Всё, мы бежим!» и бросил трубку.

Саня открыл рот. Закрыл. Посмотрел на меня в поисках поддержки, не нашёл и уставился в потолок. Денисов негромко хмыкнул, и Саня покраснел до шеи.

Я отодвинул Саню в сторону и шагнул к Денисову. Просканировал браслетом. Бульдог: застойная эфирная пневмония, второй уровень. Денисов уже ввёл дренажный катетер в нужную точку и начал откачивать мутную жидкость из эфирных полостей. Техника была правильной, чуть медленнее, чем у меня, но аккуратной.

Он справлялся.

Я перевёл взгляд на журнал. Три записи Ксюшиным почерком: мурлок, гнойный отит промыт, назначен курс антибиотиков; огнешёрстный хорёк, паразитарная инвазия, обработан; терьер, аллергическая реакция на корм снята, назначена диета. Три пациента за час, грамотно, по протоколу, с назначениями.

— Ксюша, — я повернулся к ней, и голос мой вышел тише, чем я ожидал. — А Вэллор? Я приказал не отходить.

Ксюша побледнела на полтона. Она сделала шаг от стола и сцепила руки перед собой, как делала всегда, когда готовилась к нагоняю.

— Михаил Алексеевич, я… когда они пришли, бабушка плакала, и мурлок у неё на руках уже еле дышал, я не могла просто сидеть и…

— Вэллор, — повторил я.

— За ним присматривает Феликс! — выпалила она. — Я попросила Феликса, и он согласился! Он сидит рядом и не отходит, я проверяла, температура стабильная!

Марксистская сова с рептильными зрачками и лекционной манерой изложения. Нянька для новорождённого дракона шестого уровня.

Мне хотелось сказать очень много слов, и ни одно из них не годилось для произнесения вслух.

— Ладно, — сказал я. — Денисов, заканчивай бульдога. Запускай по одному из очереди, Ксюша тебе поможет. Мне нужно полчаса в стационаре, после подключусь.

Денисов кивнул, не поднимая глаз от катетера. Ксюша выдохнула с таким облегчением, что бульдог на столе вздрогнул.

Я накинул чистый халат с вешалки, вымыл руки и подхватил Саню за локоть.

— Бери коробки и за мной, — велел я.

Мы занесли террариум и ионизатор в стационар. Саня поставил коробки у стены и вытер лоб. Я закрыл дверь и повернулся к столу, на котором стояла скорлупа с Вэллором.

Детёныш не спал. Он высунул переднюю лапу через край скорлупы и пытался зацепиться когтями за поверхность стола, подтягивая тело вверх. Задние лапы упирались в гладкую стенку и скользили, и Вэллор, сердито сипел при каждой неудачной попытке. Крылья растопырились в стороны, мокрые перепонки подсохли и приобрели тёмно-золотой оттенок, и в них проступила сетка тонких сосудов.

Он пытался выбраться.

А рядом, на самом краю стола, в пятнадцати сантиметрах от скорлупы, сидел Феликс.

Сова наклонился над краем и кончиком клюва подцепил растопыренную лапу детёныша. Феликс снял когти Вэллора с края скорлупы и затолкал лапу обратно внутрь. Детёныш возмущённо пискнул и тут же полез снова. Феликс, не меняя позы, подождал, пока лапа появится над краем, и снова убрал её клювом обратно. По-прежнему тихо и аккуратно.

При этом он почти неслышно бормотал. Я подошёл ближе и расслышал:

— … всякий гражданин обязан соблюдать установленный режим содержания… пункт третий, параграф восьмой… самовольное покидание места пребывания карается общественным порицанием…

Вэллор высунул морду, разинул пасть и попытался куснуть Феликса за перо. Феликс невозмутимо отодвинулся, дождался, пока пасть захлопнется, и клювом подпихнул морду обратно в скорлупу.

— … нарушение казарменного режима в период карантина недопустимо… товарищ обязан находиться на вверенном ему посту до прибытия старшего по званию…

Я стоял в дверях и смотрел. Марксистская сова-химера неизвестного вида, которая разговаривала цитатами из несуществующего устава и плевалась дымовыми завесами, сидела на краю стола и нянчила новорождённого дракона. Заталкивала его обратно в скорлупу, ворковала ему уставные нормы и не давала вылезти, пока Ксюша принимала пациентов.

Феликс почувствовал мой взгляд. Зрачки развернулись в мою сторону, и перья на загривке встали дыбом.

Сова мгновенно отскочил от скорлупы, расправил крылья и перелетел на жёрдочку. Когти щёлкнули по дереву. Перья встопорщились, придавая ему вид оскорблённого профессора, которого застали за чтением любовного романа.

— Пролетариат не занимается воспитанием чуждых классовых элементов! — прогремел он с жёрдочки. — Я предотвращал нарушение периметра! Исключительно в рамках коллективной безопасности! Никакого сантимента!

Вэллор, лишившись надзирателя, немедленно выкинул переднюю лапу обратно через край скорлупы и с удвоенной энергией полез наружу.

Я подошёл к столу, осторожно убрал лапу детёныша обратно и накрыл скорлупу пелёнкой, оставив щель для воздуха. Вэллор повозился внутри, пискнул и затих. Тепло пелёнки его успокоило.

— Конечно, — сказал я, не оборачиваясь. — Верю.

Феликс на жёрдочке нахохлился и повернулся ко мне спиной. Но я заметил, что его правый глаз, остался приоткрытым и следил за скорлупой.

Я развернулся к Сане.

— Давай. Собираем купол, — скомандовал я.

Саня вскрыл коробку с террариумом канцелярским ножом и вытащил инструкцию. Развернул, пробежал глазами и повернул ко мне.

— Мих, тут написано «не использовать для содержания видов с эфирным фоном выше второго уровня». У нас какой? — спросил он.

— Шестой.

Саня посмотрел на инструкцию. Аккуратно сложил её вчетверо и убрал в задний карман джинсов.

— Понял. Я это не читал.

Я вытащил террариум из пенопластовых вкладышей и поставил на свободный стол рядом со скорлупой Вэллора. Кварцевое стекло было толстым, с лёгким голубоватым оттенком на срезах. Крышка сидела на четырёх винтовых зажимах, а в центре крышки зияла круглая вентиляционная решётка, забранная мелкой металлической сеткой.

Решётку нужно было убрать и вместо неё поставить ионизатор. Я открыл вторую коробку, достал «Агро-4», чёрный цилиндр размером с литровую банку, с хромированным раструбом и шнуром питания, и приложил его к отверстию.

Не влез. Ионизатор был на полтора сантиметра шире решётки.

Я приложил ещё раз, под другим углом. Провернул. Попробовал вдавить. Цилиндр упёрся раструбом в край отверстия и стоял мертво.

— Надо расширять, — сказал я и оглядел стационар в поисках инструмента.

Болгарки, разумеется, не было. Кварцевое стекло болгаркой и не возьмёшь, оно крошится по линии реза. Тупая ножовка по металлу, с прошлого ремонта лежала в ящике, когда Алишер забыл её и Саня полтора месяца открывал ею пивные бутылки. Стеклорез? Для кварца нужен алмазный, а у меня был обычный, роликовый, который я купил на барахолке и которым можно было разрезать разве что масло.

Я достал роликовый стеклорез, провёл пробную линию по краю решётки. Ролик скользнул по кварцу и оставил едва заметную царапину, похожую на след от ногтя.

— Бесполезно, — я отложил стеклорез. — Саня, подержи крышку. Крепко.

Саня ухватился за крышку обеими руками. Я взял ножовку, упёрся коленом в край стола и начал пилить по окружности решётки. Ножовка визжала, кварцевая пыль сыпалась на стол, и каждый ход полотна снимал слой толщиной с волос.

— Мих, — Саня морщился от визга. — Мы тут до ночи провозимся.

— Держи крепче и не скули.

Пилил я минут двадцать. За это время Саня трижды менял хватку, я дважды сменил направление, и ножовка нагрелась до такой температуры, что обожгла мне пальцы через ручку. Бок от напряжения простреливало. Кварцевая пыль забила нос, першило в горле, и я чихнул так, что ножовка соскочила и полотно с визгом проехалось по крышке, оставив длинную кривую борозду в трёх сантиметрах от кромки.

Наконец круг замкнулся. Я выбил кусок кварца ладонью, и он шлёпнулся на стол вместе с решёткой. Отверстие вышло неровным, с зазубринами по краям, но ионизатор, который я тут же примерил, вошёл в проём с люфтом в три миллиметра.

Теперь перемычки.

Я снял боковую панель ионизатора. Внутри на зелёной плате сидели три латунные перемычки, соединявшие контур ионизации с частотным модулем. Стандартная конфигурация «Агро» работала в растительном диапазоне, спектр, бесполезный для фильтрации инфракрасного эфира. Но если переставить перемычки из позиций «A-B-A» в позицию «B-A-B», модуль переключится на инфракрасный диапазон, и ионизатор начнёт забирать из камеры именно тот эфир, который генерирует драконье Ядро.

Я знал эту схему. Синдикатовские техники использовали «Агро» для кустарных инкубаторов в полевых условиях, когда заводское оборудование было недоступно. Фокус был нелегальный, нигде не описанный и передавался из рук в руки.

В Ксюшином ящике нашелся паяльник. Я выпаял перемычки, переставил их и запаял обратно. Припой лёг ровно.

— Мих, — Саня наблюдал за мной, приоткрыв рот и наклонив голову. — А это законно?

— Нет, — ответил я, вставляя ионизатор в проём крышки.

— Понял. Не спрашивал этого никогда.

Ионизатор сел в отверстие плотно, раструбом внутрь камеры и блоком питания наружу. Оставался зазор по периметру, те самые три миллиметра, через которые инфракрасный эфир будет сочиться наружу и медленно отравлять стационар. Для герметизации была свинцовая лента.

Я размотал первый моток. Свинцовая лента была тяжёлой и липла к пальцам, оставляя на коже свинцовый налёт. Я обмотал стык ионизатора с крышкой, вдавливая ленту в каждую щель, в каждую зазубрину на кромке пропила. Саня придерживал крышку, пока я работал.

Закончив с верхним стыком, я перевернул крышку и обмотал ионизатор снизу. Два слоя ленты по нижнему краю раструба, чтобы эфир не просачивался по внутренней поверхности. Обрезал ленту ножницами, пригладил край.

Крышку поставил на террариум. Четыре зажима встали на место, я затянул каждый до упора, пока не заныли пальцы. Стыки между крышкой и корпусом тоже обмотал лентой, весь периметр, три слоя, плотно, с нахлёстом. Второй моток кончился на полпути, я вскрыл третий.

К моменту, когда я затянул последний виток, за окном стационара стемнело. Уличный фонарь зажёгся и бросил на стену жёлтое пятно. Из приёмной доносились приглушённые голоса Денисова и Ксюши, они до сих пор принимали, и по звукам я понял, что очередь почти закончилась.

Я выпрямился и посмотрел на то, что у нас получилось.

Это было уродливо. Кварцевый террариум для пустынных варанов, обмотанный свинцовой лентой по всем стыкам, с чёрным цилиндром ионизатора, торчащим из крышки, как перископ подводной лодки. Борозда от соскочившей ножовки пересекала крышку кривой линией. Шнур питания свисал сбоку и заканчивался обычной бытовой вилкой.

Любой инженер из синдикатовской лаборатории при виде этого сооружения вызвал бы санитаров.

Но стыки были герметичны. Лента легла плотно, свинец экранировал и кварц держал температуру. Я проверил каждый шов пальцем, прощупал каждый нахлёст, и нигде не нашёл зазора.

— Включаем, — сказал я.

Воткнул вилку в розетку. Ионизатор тихо загудел и внутри террариума дрогнул воздух. Я прислонил ладонь к стеклу и почувствовал, как тепло постепенно исчезло. Ионизатор забрал инфракрасный фон из камеры и вывел наружу через фильтр. Воздух внутри террариума стал чистым и нейтральным.

Работало.

Я надел термостойкие перчатки из нижнего ящика. Подошёл к скорлупе с Вэллором, снял пелёнку. Детёныш лежал внутри, свернувшись, и при свете лампы его чешуя отливала глубоким рубиновым блеском. Крылья были сложены вдоль тела, хвост обвивал задние лапы, и только кончик носа торчал наружу, выпуская при каждом выдохе тонкую струйку пара.

Я подвёл ладони под скорлупу, приподнял её вместе с детёнышем и перенёс в террариум. Поставил на дно, выровнял, убедился, что скорлупа стоит устойчиво. Вэллор шевельнулся, приоткрыл один глаз, посмотрел на кварцевые стенки вокруг себя и закрыл глаз обратно. Передняя лапа вытянулась, когти скребнули по гладкому дну, и детёныш потянулся всем телом, от морды до кончика хвоста. Крылья дрогнули, перепонки расправились, открыв рубиновую сетку сосудов, и сложились обратно.

Он засыпал. В тепле, в замкнутой среде, где его Ядро могло генерировать эфир, не отравляя соседей.

Я закрыл крышку и затянул зажимы.

Постоял. Потом пошел к эфирографу, который переключил к террариуму, посмотрел на монитор. Зелёная линия пульса ползла как надо. Температура внутри камеры, сорок восемь градусов, в пределах нормы для драконьих новорождённых. Эфирный фон за пределами террариума, ноль. Чисто. Ионизатор справлялся.

Я снял левую перчатку. Зубами стянул латекс и положил ладонь на стекло террариума, прямо напротив спящего Вэллора. От внутреннего жара кварц был тёплым и под пальцами я чувствовал мелкую вибрацию ионизатора.

Потянулся к эмпатии. Из вольера Искорки тянулось сонное, тёплое бульканье. От Пуховика в углу приглушённый, мутный фон спящего зверя. Леопардёнок за стенкой посылал нервное потрескивание, он до сих пор не успокоился после утреннего эфирного всплеска. Даже от Феликса на жёрдочке шёл тусклый, едва уловимый гул, не мысли, скорее фоновый шум работающего сознания, который я ловил от совы лишь в моменты, когда опускал барьер до самого дна.

Каждый зверь в стационаре звучал. Каждый посылал свой сигнал, от громкого до еле слышного, и я ловил их одновременно.

Но Вэллор молчал.

Ядро билось в девяти сантиметрах от моей ладони, шестой уровень, мощнее леопардёнка и суслика вместе взятых, и оно было немым. Я давил на канал, углублялся, прощупывал частоту за частотой, искал хоть намёк на ментальный отклик, ощущение, образ, обрывок инстинкта, и упирался в ту же стену. Глухую, без единой трещины.

Я убрал руку от стекла. Натянул перчатку обратно. Посмотрел на спящего Вэллора, на зелёную линию пульса, на цифры температуры и давления, за каждой из которых стояло слово «норма».

По всем показателям здоров. По всем протоколам благополучен.

Но абсолютно нем.

Хотя будучи в яйце я слышал дракона как любое другое существо. Что изменилось?

Саня тихо возился у стены, складывая пустые коробки. Из приёмной донёсся голос Денисова, что-то про назначение и повторный приём. Я стоял и думал о том, что в моей прошлой жизни Вэллор был самым громким драконом на арене. Его крик перед атакой слышали за три квартала. Трибуны вставали, когда он ревел, и этот рёв аж внутрь забирался.

А его… детёныш лежал в самодельном инкубаторе из террариума для варанов и молчал, как камень.

Мне нужен был Артур и ответы. И нужно было время, которого у этого дракона, возможно, оставалось меньше, чем показывали приборы.

Я достал телефон и набрал Горая. Длинные гудки, один за другим, ушли в пустоту. «Абонент недоступен».

Убрал телефон в карман. Посмотрел на террариум. На спящего дракона.

Так простоял у террариума ещё минут десять, глядя на зелёную линию пульса и на спящего детёныша, который лежал в половинке скорлупы. Потом вышел в приёмную.

Там было тихо и пусто. Ксюша сидела за стойкой, подперев щёку кулаком и заполняла последнюю карточку. Шипучка дремал у неё на плече, свесив хвост. Денисов стоял у смотрового стола и протирал его антисептической салфеткой.

На стойке лежал раскрытый журнал. Я подошёл и пробежал глазами записи. Двенадцать пациентов. И двенадцать строчек Ксюшиным круглым почерком, с диагнозами, назначениями и подписями. Рядом с каждой записью стояла вторая, подпись Денисова.

Двенадцать пациентов за полдня, и ни одного потерянного. Мурлок с отитом промыт, пролечен, назначен повторный. Бульдог, дренаж, поддерживающая терапия, контроль через три дня. Бабушкин Кузя из корзинки оказался эфирным хомяком, с закупоркой выводных каналов, Денисов прочистил вручную, без наркоза, одним пинцетом.

Я закрыл журнал и посмотрел на Денисова. Он перестал протирать стол и стоял, комкая салфетку в кулаке.

— Кирилл, — сказал я Денисову. — Спасибо. Ты спас ситуацию.

Он дёрнул плечом и отвернулся к раковине, бросив салфетку в ведро.

— Да ладно, Михаил Алексеевич. Обычная работа.

— Нет, — я качнул головой. — Ты уволился одним днём, перевёл толпу через дорогу и отработал смену в чужой клинике на чужом оборудовании. Это не просто «работа». Это поступок.

Денисов покраснел. Он быстро, не глядя на меня, подхватил с вешалки свой рюкзак, закинул на плечо и начал застёгивать куртку.

— Мне нужно идти, — сказал он, глядя в пол. — Подумать. О… обо всем этом. Ну, вы понимаете.

Он понимал под обо всем этом очень конкретную вещь: завтра утром он проснётся безработным врачом, которого выгнали из корпоративной клиники за неповиновение, и ему придётся решать, что делать с дипломом и с остатками карьеры.

— Иди, — сказал я. — Выспись хорошенько.

Денисов кивнул, застегнул молнию куртки и вышел. Колокольчик над дверью тренькнул ему вслед.

Я повернулся к Ксюше.

— Ксюш, — я сел на стул напротив и заговорил. — Раз уж ты сегодня ночуешь здесь, слушай и записывай. Температуру в куполе держать на сорока восьми градусах. Термостат на ионизаторе, верхний регулятор, маленькое колёсико, оно тугое, крути двумя пальцами. Если цвет свечения скорлупы поменяется с багрового на синий, звони мне немедленно, в любое время, хоть в четыре утра. Синий означает, что биоритм сбился и скорлупа перестала держать частоту. Не кормить. Вообще ничем, даже если он будет пищать. Первые двое суток он питается от остатков эмбриональной оболочки на внутренней стенке скорлупы, там достаточно.

Ксюша записывала в блокнот, склонив голову набок. Кончик языка торчал из уголка рта, как всегда, когда она сосредоточивалась.

— Сорок восемь градусов, синий — звонить, не кормить, — повторила она, дописывая. Подняла глаза. — А если он опять попытается вылезти?

— Крышка на зажимах. Он не откроет. Но если будет биться, накрой террариум тёмной тканью, через пять минут успокоится, — объяснил я.

Ксюша кивнула и убрала блокнот. Очки блеснули в свете лампы, и за стёклами мелькнуло что-то, похожее на гордость. Ночное дежурство с новорождённым драконом шестого уровня. Для Ксюши это был не наряд вне очереди, а повышение.

— Иди спать, — сказал я. — Будильник поставь на каждые два часа, проверяй температуру и цвет. Если всё тихо, досыпай.

Ксюша встала, подхватила Шипучку с плеча и пошла к подсобке. На пороге обернулась.

— Михаил Алексеевич. Спасибо, что не орали за Вэллора.

— Не за что. Ты правильно сделала с пациентами. Просто в следующий раз предупреждай, когда в клинику заходит посторонний врач и начинает оперировать на моём столе.

Ксюша фыркнула и скрылась за дверью стационара. Через минуту оттуда донёсся скрип раскладушки и тихое бормотание Шипучки, устраивающегося у неё в ногах.

Я выключил свет в приёмной. Проверил замок входной двери. Заглянул в стационар, Вэллор спал. Феликс на жёрдочке приоткрыл один глаз, убедился, что это я, и закрыл обратно.

Вышел на крыльцо. Через дорогу тёмными окнами смотрело «Здоровое Ядро», и только вывеска тлела зелёным.

Я закрыл дверь на ключ и пошёл домой.

* * *

Дома я снял ботинки в прихожей, дошёл до кровати и упал лицом в подушку. Успел стянуть куртку, бросил её на пол рядом. Джинсы и рубашку снимать не стал, на это ушли бы последние крохи энергии, а их уже не осталось.

Бок ныл. Плечи гудели. Пальцы правой руки, которыми я пилил кварц, покалывало, как после обморожения. В голове крутился эфирограф, зелёная линия пульса, молчащее Ядро и красная табличка «Корпоративная лицензия А-класса», и всё это мешалось в одну тяжёлую вязкую массу, из которой я провалился в сон, как в яму.

Проснулся я от запаха сырников.

Лежал минуту, не открывая глаз, и пытался понять, снится мне или нет. Запах был настоящий, со сладковатым оттенком ванили.

Я открыл глаза. Через щель в шторах на потолок ложилась полоса утреннего света. Часы на тумбочке показывали семь двенадцать.

Встал. Тело ныло, бок протестовал при каждом повороте. Я побрёл на кухню, на ходу вытягивая мятую рубашку из-под ремня.

У плиты стояла Олеся.

Она была в домашних шортах и майке, волосы собраны в хвост, ноги босые. Левой рукой она переворачивала сырник на сковороде, правой придерживала турку на соседней конфорке, и от обоих источников поднимался пар, смешиваясь над её головой в облако, пахнущее так, что желудок заурчал, и я не успел даже сказать «доброе утро».

— Олесь? — я остановился в дверях, привалившись плечом к косяку. — Ты чего не спишь? У тебя же выходной.

Она обернулась через плечо. Улыбнулась, и от этой улыбки кухня стала теплее на пару градусов.

— Выходной, — подтвердила она. — Поэтому могу себе позволить готовить нормальный завтрак, а не давиться бутербродом на бегу.

— Так спала бы до обеда, — я кивнул на часы на стене. — Семь утра, Олесь. Выходной для того и придуман, чтобы валяться до двенадцати и потом жалеть, что день прошёл впустую.

Олеся снова повернулась к плите. Сырник на сковороде зашипел, она поддела его лопаткой и перевернула. Я смотрел на её спину, на то, как она чуть привстала на цыпочки, дотягиваясь до верхней полки за тарелкой, и до меня дошло.

Семь утра. Выходной день. Сырники с ванилью и кофе в турке, а не растворимый из банки. Она встала в полседьмого в свой выходной, специально, чтобы приготовить мне завтрак до работы.

Олеся поставила тарелку на стол и обернулась. Наши взгляды встретились, и я увидел, как по её щекам поползли розовые пятна. Она знала, что я понял, и от этого краснела сильнее.

Я подошёл к ней. Олеся стояла у плиты, я обнял её со спины, осторожно, положив ладони на её руки, и мои пальцы легли поверх её.

Олеся замерла. Лопатка в её руке дрогнула. Я наклонился и поцеловал её в висок. Она повернула голову. Глаза оказались близко, с расширенными зрачками. Я мягко поцеловал её в губы, и она ответила.

— Ты потрясающая, — сказал я тихо.

Олеся уткнулась лбом мне в подбородок и тихо засмеялась.

— А у тебя рубашка мятая, Покровский, — ответила она.

Мы завтракали. Сырники были горячие, с хрустящей корочкой и мягкой серединкой. Олеся пила кофе, подперев щёку ладонью, и смотрела, как я ем, с выражением, от которого мне хотелось остановить время и сидеть на этой кухне до вечера.

Но вместо этого я допил кофе и поставил чашку.

— Ничего не планируй на вечер, — сказал я.

Олеся вопросительно подняла бровь.

— Свожу тебя кое-куда.

— Свидание? — она спрятала улыбку за краем чашки.

— Сюрприз.

Олеся поставила чашку, откинулась на спинку стула и посмотрела на меня. Глаза блестели, и в них мелькнуло то выражение, которое я видел всего один раз, когда она впервые увидела Пуховика и сказала «ой».

— То есть все-таки свидание. Ладно, Покровский, — сказала она. — Только если ты переоденешь рубашку.

Я усмехнулся, убрал тарелку в раковину и пошёл собираться.

* * *

Утро было ясным и холодным. У киоска на углу стояла очередь из трёх человек.

Я дождался своей и подошёл к окошку.

— Михаил Алексеевич! — Василиса, хозяйка кофейного ларька, улыбнулась мне. — Американо?

— Двойной, — сказал я.

Она налила, протянула стаканчик через окошко, и наши пальцы соприкоснулись на картонном ребре.

— Михаил Алексеевич, — Василиса наклонила голову и прищурилась. — Вы прямо над землёй летите сегодня. Аж завидно.

Я рассмеялся. Отпил горячий кофе, и тепло прошло от горла вниз.

— И у тебя всё будет отлично, Василиса, — сказал я. — Вот увидишь.

Она махнула рукой, отгоняя комплимент, как муху, но улыбка у неё стала шире.

Я пошёл по улице к клинике, с кофе в руке, и ноги несли меня легко, несмотря на ноющий бок и покалывание в пальцах.

Пет-пункт показался за углом. Крыльцо, колокольчик, табличка с часами приёма, которые никогда не соответствовали действительности.

На крыльце стоял Денисов.

Он переминался с ноги на ногу, засунув руки в карманы куртки, и рюкзак висел на одном плече, съехав набок. Лицо у него было невыспавшееся, с тёмными кругами под глазами и щетиной. При моём приближении он выпрямился, вытащил руки из карманов и начал мять лямку рюкзака, накручивая её на пальцы.

— Денисов? — я остановился у нижней ступеньки. — Что ты тут делаешь с утра пораньше?

Он посмотрел на меня. — Михаил Алексеевич, — сказал он. — Я всю ночь думал.

Он помолчал. Лямка рюкзака натянулась в его пальцах до скрипа.

— И я хотел бы у вас работать, — выдал он.