Глава 11

Трое мужиков в серых комбинезонах смотрели на Ксюшу, Саню и подошедшего из приёмной Денисова так, будто им под ноги выкатились двое нашкодивших котят. Старший, кряжистый, с обветренным лицом, лениво поигрывал свёрнутой рулеткой и явно никуда уходить не собирался. Двое других встали за его спиной.

— Сам отсюда пошёл, пацан, — повторил старший спокойно, с ленцой. — И девку свою забери. Это теперь наше помещение.

Саня мгновенно вспыхнул. Вся его утренняя сонная ленца испарилась, он шагнул вперёд, выпятил грудь колесом и заговорил дворовым говором, какого Ксюша за ним давно не слыхала.

— Щас я вам уйду! — он ткнул пальцем в воздух, в сторону мужиков. — Это вы тут кто такие будете, я не понял⁈ А ну собрали свои железки и потопали отсюда, пока я добрый! Бомжи припёрлись на чужое да ещё хозяйничают! Мы это помещение сняли, оплатили всё, понятно вам, нет⁈

Мужики не впечатлились ни капли. Старший лишь усмехнулся, а двое его напарников, отложили инструмент, разом расправили плечи и неторопливо, вразвалочку двинулись на Саню с двух сторон, явно собираясь выставить горлопана за дверь без разговоров. Ребята были крепкие, каждый в полтора Сани, и от этой их ленивой неторопливости делалось особенно жутко.

Ксюша похолодела и вцепилась в стойку. Сейчас Саню просто сомнут, сложат пополам и вынесут.

И тут Саня выкинул такое, чего не ожидал никто во всём помещении, включая, кажется, его самого.

Он метнулся вбок, цапнул с пыльного пола чью-то забытую монтировку, отскочил спиной к стене, и вдруг его лицо, до неузнаваемости перекосилось. Глаза выпучились и съехались к переносице, на губах выступила самая настоящая пена, а голос взвился до истошного визга.

— А ну сто-о-ять! — заорал он дурным голосом, размахивая монтировкой над головой. — Не подходи ко мне! Я дурак со справкой, слыхали про такое⁈ У меня бумага есть, официальная, с печатью! Я вас сейчас всех тут уложу рядочком, и мне за это ничегошеньки не будет! Меня в мягкую комнату свезут, таблеточки кушать сладенькие да в потолочек белый плевать! Я этого с детства жду не дождусь! Мне терять нечегоооо, поняли, нет⁈

Мужики встали как вкопанные посреди гулкого зала.

Двое, что надвигались на Саню, разом переглянулись и попятились. По-быстрому выкинуть наглого крикливого админа, это одно. А связываться с буйнопомешанным, который размахивает железякой, брызжет пеной и с горящими глазами обещает поехать на пожизненные таблетки, совсем другое, и охотников на такое среди них не нашлось. Себе дороже выходило.

— Тихо, тихо ты, остынь, дядя, — старший выставил перед собой раскрытые мозолистые ладони и отступил на полшага. — Псих он у вас, что ли, контуженый? — он повернулся к застывшей Ксюше и Денисову, и в голосе прорезалась досада. — Эй, врачи! Уймите своего ненормального, пока он себе или нам чего-нибудь не оттяпал этой железкой!

Денисов, бледный, с трясущимися руками, но решительный, протиснулся вперёд и встал плечом к плечу с тяжело дышащим Саней. Своих он не бросал.

— Он не ненормальный, — сказал Денисов, и голос у него подрагивал, но не сдавался. — То есть… он прав по сути. Проваливайте отсюда, кто бы вы там ни были. Это помещение арендовано нами, законно.

Старший оглядел эту разношёрстную, отчаянную оборону, пенящегося Саню с монтировкой наперевес, бледного докторишку с дрожащими руками, насупленную девчонку в очках. И снова усмехнулся, на этот раз сыто, уверенно, как человек, у которого все козыри на руках.

— Это как же мы провалим, мил-человек, если мы его честно сняли? — он неспешно, со вкусом полез во внутренний карман робы и вытащил сложенные вчетверо листы, помахал ими в воздухе. — Вот он, договор аренды. Свеженький, чернила едва просохли. Так что это вы тут лишние люди, ребятки, а не мы. Мы по бумаге.

Ксюша глубоко вдохнула, шагнула вперёд и протянула руку.

— Дайте сюда. Я прочту.

Старший, явно забавляясь, отдал листы. Ксюша развернула их и впилась глазами в текст. Сердце колотилось где-то у самого горла, мешало дышать, но взгляд бежал по строчкам.

— Ксюх, чё там? — сипло, не выходя из роли буйного, спросил Саня и не опустил монтировки. — Липа? Скажи, что липа, скажи!

— Отстань, дай вчитаться, — отмахнулась она, переворачивая лист дрожащими пальцами.

Реквизиты на месте. Предмет аренды, то самое помещение, метр в метр, тот же адрес, та же площадь. Срок, сумма, паспортные данные, подписи сторон. А внизу, в правом углу, синела круглая печать, и в этой печати ровными канцелярскими буквами шло по кругу: «Индивидуальный предприниматель Пантелеймонов Семён Панкратович». А рядом стояла знакомая размашистая подпись с залихватским росчерком, та самая, в точности та, что красовалась на их собственном договоре аренды этого зала.

У Ксюши медленно опустились руки.

— Договор настоящий, — выговорила она, чужим голосом. — Печать ИП Пантелеймонов. Подпись его, Семёна Панкратовича. Помещение сдано им. Всё по правилам, всё чисто, не подкопаешься.

— Этого не может быть! — взорвался Денисов, и обычная его мягкость куда-то делась. — Панкратыч обещал этот зал нам! По телефону!

Старший аккуратно забрал у обомлевшей Ксюши бумаги, сложил и упрятал обратно в карман с видом человека, чья правота только что заверена синей печатью.

— Панкратыч ваш старенький уже, поди, — сказал он почти ласково. — Мог и запамятовать спьяну, что вам обещал. Мог и передумать, дело хозяйское. Кому захотел, тому и сдал, его недвижимость, его право. А бумага, она есть, её к делу подошьёшь, в суд понесёшь. А слова ваши к делу не подошьёшь, уж не обессудьте. Так что давайте-ка, ребятки, освобождайте жилплощадь по-хорошему, не доводите до греха. У нас тут демонтаж по графику расписан, через час ребята кувалдами стену зачинают.

И команда в полном, оглушённом молчании попятилась за смежную дверь, обратно в свой маленький пет-пункт. Дверь закрылась, отрезая пыльный зал растоптанной мечты.

* * *

В эти минуты я был, наверное, самым счастливым человеком во всём Петербурге.

Питерская погода, известная всему свету капризница, к полудню сменила гнев на милость. Серую сырую хмарь утянуло куда-то к заливу, низкие тучи неохотно разошлись, и между ними проглянуло редкое, бледное, но самое настоящее питерское солнце.

Мы с Олесей вышли из тёплой оранжереи в этот посвежевший, умытый дождём день и, не сговариваясь, решили не ехать сразу домой. Отпустили такси у Адмиралтейства и пошли пешком по Невскому, без всякой цели, просто потому, что хорошо.

Олеся держала меня под руку, и мне это нравилось. Мимо текла пёстрая субботняя толпа, звенели трамваи, отблёскивали мокрые после дождя купола и шпили, у Гостиного двора пиликал на скрипке уличный музыкант, и под эту музыку мы шли в общем потоке и были при этом сами по себе, отдельно от всего города, в собственном тёплом пузыре на двоих.

— Слушай, Миш, — Олеся искоса глянула на меня с лукавством. — А я вот всё думаю и думаю. Ты ведь у нас какой-то неправильный молодой парень. Подозрительно неправильный.

— Это чем же я такой неправильный? — я приподнял бровь, заранее предвкушая.

— Да всем сразу, — она принялась загибать пальцы в перчатке. — Чай пьёшь с чабрецом, как моя покойная бабушка. Спать ложишься по возможности в десять вечера и ворчишь на громкую музыку у соседей за стенкой. На той неделе я своими ушами слышала, как ты Сане втирал, что нынешняя молодёжь уткнулась в телефоны и живой жизни вокруг не замечает. Ты себя-то со стороны слышал? Тебе двадцать один год, а бухтишь, как дед на лавочке. Где, спрашивается, дискотеки, энергетики, безрассудство?

Я мысленно усмехнулся. Знала бы ты, девочка, до чего ты близка к разгадке. Шестьдесят один мне на самом деле, вот и весь нехитрый фокус, вот откуда и чабрец, и ранний отбой, и стариковское ворчание. Но вслух я, разумеется, сказал совсем другое.

— Это не пенсионерство, — парировал я с самым серьёзным видом. — Это мудрость не по годам. Древняя душа в молодом теле, такое бывает. Мне просто рано открылись простые истины, до которых иные доходят только к пенсии, набив шишек. А чабрец, между прочим, прекрасно успокаивает нервы, а нервы мне в моей работе сам бог велел беречь, иначе рука дрогнет.

— Древняя душа, — фыркнула Олеся и расхохоталась, смех у неё был такой заразительный, искренний, что несколько прохожих обернулись и невольно заулыбались вслед. — Ну ты и фрукт, Покровский, ну ты даёшь. Древняя у него, видите ли, душа. Ладно, веди меня тогда, древняя душа, вон в ту кофейню на углу. Душе твоей замшелой не повредит ещё чашка кофе. Первый ты мне в своей волшебной оранжерее так и не дал толком допить, всё бабочками отвлекал.

Я смотрел на неё, смеющуюся, румяную от прохладного речного воздуха, с растрепавшимися на ветру волосами, и впервые за две свои долгие жизни не находил внутри ни единого повода для тревоги.

Молодое тело, не знающее ни одышки, ни ноющей по ночам поясницы, ни тяжести прожитых десятилетий. Красивая, умная женщина под боком, которая держит меня под руку и смеётся моим шуткам.

Дело, которое наконец встало на крепкие ноги и уверенно пошло в гору. Полный сейф, надёжная проверенная команда, ясное будущее впереди. Мне совершенно, абсолютно не о чем было беспокоиться. И это редкое, незаслуженное чувство покоя было таким полным, таким круглым, что я нарочно сбавил шаг, лишь бы растянуть его на подольше.

* * *

В пет-пункте о покое не вспоминали. Растерянная, злая команда сгрудилась за стойкой ресепшена, и каждый говорил своё, не особенно слушая других.

— Надо звонить Михаилу Алексеевичу, — Денисов нервно потирал переносицу. — Немедленно, прямо сейчас. Это самое настоящее чрезвычайное происшествие. У нас среди бела дня уводят помещение из-под носа, а мы тут стоим и хлопаем глазами. Это его деньги, его кровь и пот. Он обязан знать, и решать тоже ему.

— Нет! — Ксюша рубанула ладонью по стойке так, что подскочила задремавшая Шипучка. — Ни в коем случае нельзя! У человека первый нормальный выходной! Первое настоящее свидание, он его, можно сказать, выстрадал! И что, мы сейчас всё это перечеркнём одним звонком? Сами разберёмся, не маленькие!

— Ксюха верно толкует, — поддержал Саня, уже остывший и спрятавший монтировку с глаз подальше. — Ну позвоним мы, и дальше что? Что Миха сделает по телефону, с другого конца города, со свидания своего? Стену голыми руками удержит? Только настроение себе изгадит, весь день насмарку, и примчится сюда чёрный от злости. И нам же первым прилетит, что не уберегли, не доглядели.

— Вы, ребята, конечно, отчаянно самостоятельные, спору нет, — Денисов тяжело, обречённо вздохнул и сдал позиции. — Но я бы всё-таки позвонил. Неправильно это, скрывать от человека такое за его спиной.

— Я сама решу, как правильно, — отрезала Ксюша. — Я тут за старшую, пока его нет, он сам так распорядился, уходя. Значит, и отвечать за всё мне.

Она решительно сцапала телефон со стойки, отыскала в списке контактов номер Панкратыча и ткнула вызов. Прижала трубку к уху и замерла, кусая губу. Длинные гудки потянулись один за другим, и она считала их про себя, и на десятом сбилась, а трубку так никто и не снял.

Ксюша медленно отняла телефон от уха.

— Не берёт, — сказала она разочарованно. — Так и знала ведь. Сам же хвастал, что укатил за город к внукам и связь там никакая, — она упрямо мотнула головой. — Ну ничего, ничего. Ещё раз наберу. И ещё. И ещё сто раз. Дозвонюсь же я до тебя когда-нибудь, старый ты пень, никуда не денешься.

* * *

К набережной мы с Олесей вышли, когда солнце уже клонилось к закату, но до самого заката было ещё далеко, и у меня в рукаве лежал припрятанный козырь.

— Постой-ка здесь минутку, — велел я Олесе и махнул рукой человеку, ждавшему у спуска к воде.

Через мгновение, к нижним ступеням причала мягко подплыл катер, он был низкий, из тех, что не идут по воде степенно, а летят над ней, едва касаясь брюхом. Я обо всём договорился и оплатил заранее, ещё с вечера.

— Покровский, — Олеся посмотрела на катер, перевела недоверчивый взгляд на меня, и глаза у неё стали совсем круглыми. — Ты серьёзно сейчас? Это что, тоже всё нам с тобой?

— Прошу на борт, сударыня, — я с поклоном подал ей руку. — Прокатимся с ветерком по большой воде. Питер с реки, совсем другой город, ты такого ещё не видела, обещаю.

Мы спустились, и нам помогли устроиться на мягких сиденьях, взревел мощный мотор, и катер сорвался с места, вспарывая острым носом свинцовую, тяжёлую, маслянистую воду Невы.

Вокруг нас развернулся город, огромной, ожившей декорацией. Поплыли назад тёмные набережные, потянулись над самой головой тёмные пролёты разводных мостов, блеснул иглой шпиль Петропавловки, тяжёлым старым золотом полыхнул на солнце купол Исаакия.

Ветер с воды был резкий, по-весеннему холодный, он трепал распущенные волосы Олеси, бросал ей пряди в лицо, и она, зябко поёжившись, прижалась ко мне всем телом, ища тепла. Я расстегнул куртку, обнял её и укрыл от ветра, и она с тихим вздохом благодарно нырнула в это укрытие, под бок.

— Хорошо-то как, — выдохнула она мне куда-то в шею, и я почувствовал тепло её дыхания. — И страшновато немножко, и хорошо до жути. Будто лечу. Никогда так не летала.

Мы неслись по широкой реке, тесно прижавшись друг к другу, и говорить вроде было незачем, и оттого вдруг потянуло на разговор о важном, какой бывает только в такие редкие минуты.

— Знаешь, о чём я сейчас думаю? — сказал я, глядя на разбегающиеся от носа пенные усы. — Я ведь привык всю свою жизнь куда-то бежать сломя голову. Поставить цель и пахать на неё, не разгибаясь, не поднимая головы. Накопить, построить, выходить больного, спасти безнадёжного. И всё кажется, всё чудится, вот добьюсь этого и заживу наконец по-человечески. А добиваешься, и тут же впереди маячит новая цель, повыше, и снова бежишь к ней, высунув язык, и так без передышки, без конца, пока однажды не оглянёшься через плечо и не поймёшь, что вся жизнь-то и прошла в этой гонке. А самой жизни ты так и не разглядел, проморгал.

Олеся подняла голову с моей груди и внимательно слушала.

— А сегодня я взял да остановился, — продолжал я, и сам удивлялся, как легко говорится. — Впервые за очень, очень долгое время я просто стоял на одном месте, никуда не несясь. И вдруг оказалось, что вот это всё вокруг, оно-то и есть самое главное. Река под нами, ветер в лицо, ты под боком. А вовсе не цифра с нулями в железном сейфе. Цифру я завтра снова пойду зарабатывать, это от меня никуда не убежит, на то и будни. Но уметь иногда вот так затормозить и просто пожить, прямо сейчас, в одной минуте, ничего не планируя, это, оказывается, тоже большой талант. Редкий. И ему стоит учиться всю жизнь, иначе она вся, до капли, утечёт между пальцев, а ты и не заметишь, когда.

— Откуда в тебе всё это, а? — тихо, почти про себя спросила Олеся, заглядывая мне в лицо. — Кто ж тебя такому научил, в твои-то годы?

— Жизнь научила, — ответил я чистую правду. — Она вообще учитель что надо, толковый. Только плату за уроки дерёт втридорога.

Олеся ничего на это не сказала, лишь прижалась ко мне ещё крепче и снова уткнулась лицом в грудь, и мы летели дальше по серой блестящей воде, навстречу клонящемуся к крышам солнцу, мне было ровно столько лет, на сколько я сам себя ощущал, то есть и все шестьдесят один, и одновременно двадцать один, и оба моих возраста были в кои-то веки совершенно, безоговорочно счастливы.

* * *

За тонкой стеной пет-пункта тяжело заухали кувалды.

Каждый тяжёлый удар отдавался у Ксюши где-то под ложечкой, в самом нутре. Там, за хлипкой перегородкой, чужие равнодушные люди крушили старую отделку их зала, того самого, где должны были встать две светлые смотровые, глухая операционная и тот самый шкаф для бланков со стеклянными дверцами, о котором она столько мечтала. С каждым ударом кувалды мечта эта осыпалась вниз кусками сырой штукатурки.

Денисов принимал старого кота с насморком, изо всех сил стараясь не вслушиваться в мерный погромный грохот за стеной и держать лицо перед хозяйкой. Ксюша же сидела на ресепшене, вцепившись в телефон обеими руками, и набирала, набирала, набирала один и тот же ненавистный номер.

— Опять «абонент временно недоступен», — простонала она в голос, отнимая трубку от уха. — Ну где же тебя черти носят, Семён Панкратович, а⁈ Ну возьми ты трубку хоть раз, старый ты упрямый пень!

Шипучка, чутко ловя настроение хозяйки, тревожно тёрлась о её локоть и поводила жвалами.

Саня послонялся по приёмной из угла в угол, мрачно поглядывая на вздрагивающую от каждого удара стену, а потом подгрёб к стойке и понизил голос до шёпота.

— Слышь, Ксюх. А давай-ка по-простому решим вопрос, по-нашему, — он мотнул головой в сторону грохота. — Зачем нам вообще сдался этот Панкратыч, чего мы его телефон долбим без толку? Вон они, голубчики, за стеночкой, голыми руками бери. У меня тут на районе должок один висит, плюс пару серьёзных ребят подтяну для весу. Подкараулим этих ремонтничков вечерком в подворотне да отмутузим аккуратненько, без следов. В больничке им наше помещение точно без надобности станет, не до ремонта будет. Быстро, эффективно, никакой бюрократии. А, как тебе план?

Ксюша медленно повернула к нему голову и выразительно, со значением покрутила пальцем у виска.

— Шестаков. Иди. Полы. Мой, — отчеканила она ледяным тоном. — Криминальный ты авторитет недоделанный, гроза подворотен. Нам тут только мордобоя с поножовщиной не хватало для полного-то счастья. Помещения лишились, так ты предлагаешь ещё и срок намотать? Иди отсюда со своими бандитскими планами, видеть тебя сейчас не могу, честное слово.

Саня обиженно засопел, набычился, но под её испепеляющим взглядом стушевался и поплёлся за шваброй, бормоча под нос, что он же как лучше хотел, от чистого сердца, а его никто не оценил.

Грохот за стеной всё не унимался, долбил и долбил по нервам.

Время перевалило за три, поток пациентов схлынул окончательно, и в клинике сделалось пусто и сонно. Денисов, отпустив наконец кота с насморком и его словоохотливую хозяйку, спохватился, что самое время проведать пациентов в стационаре, до которых за всей сегодняшней суматохой ни у кого с самого утра так и не дошли руки.

Не прошло и минуты, как он выскочил обратно в приёмную с вытянутым, побелевшим как мел лицом.

— Ксюша… Саня… — выдавил он, хватая ртом воздух и держась за косяк. — А где Паскаль? Где наш хамелеон⁈

Все трое разом сорвались с мест и ринулись в стационар, толкаясь и застревая в узких дверях. Замерли перед усиленной клеткой, и сердце у Ксюши ухнуло вниз.

Дверца была заперта. Тяжёлый замок висел на месте, целёхонький, нетронутый. А внутри клетки, пусто. Ни хамелеона, ни намёка на него. Голые прутья, перевёрнутая миска да скомканная тряпка в дальнем углу.

— Уже три часа дня на дворе! — Ксюшу прорвало, и она коршуном налетела на втянувшего голову Денисова. — Три! Часа! Ты только сейчас, в три часа дня, соизволил зверя проведать⁈ А с утра почему ни разу не проверил, а⁈ Он же на тебе был сегодня, на тебе одном!

— Да я как-то… закрутился совсем с приёмом, — залепетал Денисов, пятясь под её напором к стене. — Поток с утра валил, кот этот привередливый, мужики потом эти с договором, голова кругом, я и забыл начисто, виноват…

— Забы-ыл он, видите ли! — Ксюша уперла кулаки в бока, и в этот миг она была чистая фурия.

— О-о, гляньте-ка на неё, — Саня, несмотря на всю серьёзность пропажи, не удержался и расплылся в ухмылке. — Ксюха-то наша в режим босса вошла, по полной. Чувствую, она тут скоро всех построит и самому Михе ещё фору даст по строгости. Командирша, ей-богу, грозный начальник растёт.

— Вот возьму и всё, всё до капельки расскажу Михаилу Алексеевичу, как вы тут без него зверей теряете да баклуши бьёте! — пригрозила Ксюша, и непонятно было, кому из двоих она грозит сильнее.

С верхней жёрдочки, куда он заблаговременно перебрался поближе к стационару, чтобы ничего не упустить, раздался скрипучий, преисполненный безмерного презрения голос Феликса.

— От-ставить панику, лоботрясы вы мои! — каркнул он наставительно. — Развели тут переполох на ровном, понимаешь, месте, тревогу подняли! Никуда ваш ненаглядный болтун не делся, на месте сидит, в клетке вашей. Стал невидимым да дрыхнет без задних ног, паразит этакий, разлёгся на спине, лапы кверху. Клетку легонько потрясите, теоретики недоученные, он вам мигом и проявится, лежебока.

Команда озадаченно переглянулась. Саня осторожно, на цыпочках подошёл к клетке и легонько тряхнул её за прутья.

Из пустоты, прямо в воздухе над смятой тряпкой, недовольно завозилось, заворчало и медленно, словно бы нехотя, проступил Паскаль, сперва смутный дрожащий контур, следом зеленовато-серая чешуя, а там и весь он целиком.

Хамелеон и впрямь дрых на спине, раскинув все четыре лапы и высунув целиком розовый язык, который свисал до пола. А теперь спросонья обиженно таращился вращающимися глазами на разбудивших его людей.

— Ну чего трясёте-то, ироды? — буркнул он сонно и зевнул. — Сон же сладкий видел. Про целое поле жирных мух.

Команда выдохнула разом, всё напряжение последнего часа спустилось общим облегчённым, чуть истеричным смехом.

* * *

Закат над Питером я приберёг напоследок, как приберегают самое вкусное.

Я привёл Олесю на смотровую площадку над набережной в тот самый час, когда солнце уже наполовину утонуло в сизой дымке за дальними крышами и облило весь город тем самым медовым, нездешним светом, ради которого люди со всего света и едут в Петербург, чтобы постоять и помолчать. Мы стояли в обнимку у холодного парапета, и город под нами медленно остывал, переливаясь из расплавленного золота в нежное розовое.

— Так хорошо, — Олеся вздохнула всей грудью и прислонилась виском к моему плечу. — Так хорошо, Покровский, что прямо домой совсем не хочется, хоть плачь. А ведь надо. Там сейчас Кирилл небось засел перед телевизором со своими чипсами и будет до полночи бухтеть и выпытывать, куда это мы с тобой с утра пораньше намылились такие загадочные да чего это вернулись такие довольные.

— А с чего ты, собственно, взяла, что мы едем домой? — я хитро улыбнулся, не отрывая глаз от догорающего неба.

— В каком это смысле? — Олеся подняла голову с моего плеча и недоумённо взглянула на меня. — А куда же тогда?

Вместо ответа я мягко взял её за плечи и неторопливо развернул спиной к стынущей реке и лицом к городу.

Прямо перед нами, через неширокую дорогу, тёплыми золотыми окнами приветливо светилась гостиница. Старая, дорогая, с важным швейцаром у тяжёлых дверей и вековыми стенами, из тех самых гостиниц, мимо которых ходишь всю жизнь, скользя равнодушным взглядом, и думаешь, что это уж точно не для таких, как ты.

Олеся охнула, прижала обе ладони к лицу, и щёки её, и без того румяные от заката и ветра, вспыхнули ещё ярче.

— Ох, Покровский… — она засмеялась смущённо, сквозь пальцы. — Ты… да ты что же, и это всё заранее обстряпал? Ты всё-всё-всё продумал наперёд, да? До самой последней мелочи, заговорщик ты эдакий?

— А иначе и быть не может, — я уверенно взял её за руку и переплёл наши пальцы. — Я же как-никак главный врач. Я по должности привык планировать на несколько ходов вперёд и осечек не давать. Идём, нас ждут.

— Ой, ну ты не гони так-то, дай дух перевести! — она засмеялась и легонько, для виду упёрлась, кокетничая, но глаза у неё сияли ярче всех гостиничных окон разом, и шла она за мной охотно, ничуть не упираясь на самом деле.

Мы перешли пустеющую дорогу и поднялись рука об руку по тёплым каменным ступеням ко входу, важный швейцар без единого слова распахнул перед нами высокую тяжёлую дверь, и серый огромный город со всеми его заботами и тревогами остался там, позади, за толстым стеклом и догорающим закатом.

* * *

Вечером в пет-пункте стояла тишина. Слишком уж нехорошая.

За стеной наконец-то смолкли кувалды, рабочие закончили на сегодня, ушли, сделав своё чёрное дело, и оставили после себя гулкую, развороченную, мёртвую пустоту там, где ещё утром тихо жила общая мечта. Клиника опустела, последнего пациента проводили час назад, и Ксюша, Саня и Денисов сидели в полутёмной приёмной втроём, при одной горящей лампе, и молчали, потому что все слова за этот долгий день уже кончились.

Ксюша в который уже раз за вечер посмотрела на телефонный экран и устало, обречённо уронила руку на колени.

— До Панкратыча так и не дозвонилась, — сказала она выгоревшим дотла голосом. — За целый день, представляете. Глухо, как в танке. То «абонент недоступен», то длинные гудки в никуда. Как сквозь землю провалился старик.

— Говорил же я вам, — Денисов покачал головой, и в голосе его не было ни капли торжества, одна только усталая горечь. — С самого начала говорил, надо было звонить Михаилу Алексеевичу сразу, как эти молодчики на пороге нарисовались. А теперь что? Завтра он явится сюда счастливый, отдохнувший, а помещения-то и нет. Одна стена уже разломанная. Как мы ему в глаза-то смотреть будем, а?

Саня на этот раз не стал спорить. Он молча повозил носком кроссовка по затёртому полу, поднял глаза на Ксюшу, и лицо у него было непривычно серьёзным, совсем взрослым.

— Слышь, Ксюх, — выговорил он негромко. — Ты только не серчай на меня. Но мне вот сдаётся, что в этот самый раз наш ботаник кругом прав. Надо звонить Михе. Прямо сейчас, не тяни. Ситуация-то, полная дрянь, гиблое дело, нам её самим не вытянуть, не нашего ума это уже. Чем дольше тянем резину, тем оно хуже выйдет, и ему, и нам.

Ксюша долго, очень долго молчала, глядя в чёрное вечернее окно, за которым горели редкие фонари. Она и сама всё прекрасно понимала. Понимала, если честно, с самого начала, ещё с того момента, как дочитала проклятый договор.

Скрывать такое от хозяина было нельзя, как ни береги ты его единственный выходной, как ни жалей ломать ему этот выстраданный, такой долгожданный счастливый день.

— Ладно, — выдохнула она наконец, сдаваясь, и взяла со стойки телефон. — Ваша взяла, мальчишки. Звоню. Ох, и как же не хочется… как же не хочется ему всё это рушить. Он ведь так его ждал, это свидание, так готовился весь.

Она отыскала в контактах номер Михаила Алексеевича, набрала и медленно, словно оттягивая до последнего неизбежное, поднесла трубку к уху.

И в эту самую секунду над входной дверью резко, заливисто звякнул колокольчик.

Дверь распахнулась настежь. На пороге, в дорогих, нараспашку, пальто, неторопливо и по-хозяйски стояли двое. Александр Флаберович и Ник Якубс. Владельцы «Здорового Ядра».

И на холёных, гладких лицах обоих сияли широкие, ехидные, до невозможности довольные улыбки людей, у которых сегодня всё на свете сложилось как нельзя лучше.

— Ну что, соседи, — лениво, с растяжкой протянул Якубс, обводя прищуренным взглядом притихшую полутёмную приёмную. — Как делишки?