Глава 10

Я медлить не стал и начал с того, ради чего мы два месяца рвали жилы. Поставил телефон на стойку, включил громкую связь и набрал номер. Ксюша застыла с тряпкой в руках, Саня перегнулся через стойку всем корпусом и оба уставились на трубку так, словно от неё сейчас зависела вся их жизнь. В общем-то, так оно и было.

Я и сам, признаться, волновался. Эта цифра, два миллиона, висела передо мной недостижимой морковкой, я гнался за ней, а теперь она лежала в сейфе, оставалось сделать один звонок, чтобы превратить её в стены, столы и будущее.

— Семён Панкратыч, добрый вечер, — сказал я, когда на том конце сняли трубку. — Покровский беспокоит. У меня хорошие новости. Мы готовы. Сумма на аренду и ремонт собрана, до копейки. Берём соседнее помещение, как договаривались.

В трубке крякнуло, кашлянуло, а потом раскатился густой довольный бас, от которого едва не задребезжал тонкий термос на стойке.

— Ну, Покровский! Ну, даёшь! — гудел Панкратыч. — Молодец, уважаю. Добро, помещение за тобой, держи карман шире, никому другому не сдам, слово купеческое. Только вот закавыка вышла, я сейчас по своим делам за город отъехал, на фазенду, к. неважно кому… тут у меня и связь через пень-колоду берёт. Раньше понедельника никак не обернусь. Как приеду, сразу к тебе заскочу, бумаги подпишем, по рукам ударим, и копай свой ремонт на здоровье. Ключ от смежной двери у тебя на руках, так что заходи, прикидывай и обживай. Считай, твоё.

— Спасибо, Семён Панкратыч, — я не сдержал улыбки. — Ждём в понедельник. С бумагами.

— Жди, жди. Никуда твоё помещение не денется. И это, Покровский… — бас вдруг смягчился, потерял купеческую раскатистость. — Молодец, говорю. С голого нуля поднялся, без папиных денег и без блата. Редкость по нынешним временам. Уважаю. Ну, бывай.

Он отбился. Я поднял глаза, и на меня смотрели две сияющие физиономии.

— Ну что, — сказал я, и голос предательски дрогнул. — Помещение наше.

Саня заорал и хлопнул обеими ладонями по стойке так, что подпрыгнули в стаканчике ручки, Ксюша прижала тряпку к груди и вся засветилась. Феликс, разбуженный воплем, недовольно проворчал что-то про несознательный пролетариат, нарушающий утренний распорядок.

— Тихо, Маркс, сегодня можно, — сказал я. — Сегодня у трудового народа законный праздник. Ксюша, ставь чайник, по такому случаю положено. А ты, Шестаков, перестань скакать, лоток ведь уронишь.

Но и сам я улыбался до ушей, и унять эту дурацкую счастливую улыбку никак не получалось.

— Михаил Алексеевич, а пойдемте еще посмотрим, — попросила Ксюша.

— Так мы ж уже смотрели, — усмехнулся я.

— Ну хотя бы одним глазком, — взмолилась Ксюша. — Хочу примерно представить как хранение организовать…

— Да, Мих, мечтать ж не вредно! — поддержал ее Саня. Кто бы сомневался.

— Ну пойдем, раз хотите, — пожале плечами я.

Долго сдерживаться никто из нас не смог, никто и не пытался. Я снял с гвоздика ключ от смежной двери, провернул тугой замок и толкнул створку.

За дверью открылся зал. Пустой, заброшенный. Для чужого равнодушного глаза тут была унылая разруха под снос. Я же видел чистый лист, на котором уже рисовалось будущее во всех подробностях.

Саня вошёл первым, раскинул руки и медленно закружился на месте, запрокинув голову к потолку.

— Простор-то какой, а! — выдохнул он с восторгом. — Мих, ты глянь, глянь! Вот сюда, к окошку, поставим диван. Большой угловой диван, обязательно кожаный, чтоб мягкий. А напротив, вот на эту стенку, повесим телик, дюймов на полста, не меньше. Кофемашину сюда, в уголок, чтоб не бегать. Это будет не клиника, Мих, это будет ординаторская мечты! Будем после смены сидеть как белые люди, кофеёк попивать, а не ютиться на табуретках в приёмной на стульях.

— А вот здесь, — Ксюша прошлась вдоль дальней стены, прикидывая что-то руками в воздухе, — можно отдельный кабинет под процедуры огородить. Чтобы капельницы и уколы ставить отдельно, спокойно, а не на проходе, где все толкутся. И шкаф, большой такой для карточек и бланков, обязательно со стеклянными дверцами. Я бы всё там разложила по алфавиту, по цветам папочек. Загляденье бы вышло, а не картотека.

Они мечтали, перебивая друг друга, и я слушал, не вмешиваясь, пока им хватало запала. Глядя на них, я и сам размечтался: вот сюда просится стойка ресепшена поприличнее, а сюда, мягкий уголок для ожидающих хозяев, чтобы не толпились в дверях. А потом мягко вернул всех и себя в том числе, на землю.

— Диван будет, — сказал я. — И телик будет, Саня, честное слово, обещаю. Но сначала логистика, а уют уже потом. Это всё-таки не комната отдыха, это медицинский объект, и строить мы его будем по уму, а не по хотелкам. Нам нужны две смотровые, чтобы вести два потока разом и не плодить очередь на улице. Нужна глухая операционная с настоящей вытяжкой и автономной силовой линией, чтобы свет не моргал посреди операции. Нужен расширенный стационар с отдельными боксами, потому что нынешний уже трещит по швам, мангуста с леопардёнком и то впритык держим.

И нужен отдельный угол, тёплый, подальше от чужих глаз, для особых постояльцев, о которых мы не говорим даже между собой. Про этот угол я ребятам ничего не сказал, только отметил его для себя. Купол с Вэллором переедет в новый стационар последним.

— Эх, — притворно горестно вздохнул Саня. — Сразу видать начальника. Помечтать не дал, на самом интересном месте.

— Помечтать я тебе ещё дам, не переживай, — усмехнулся я и прошёлся по залу, мысленно расставляя несуществующие пока стены. — Я сам начерчу план-схему. По всем медицинским стандартам, с зонами чистоты, с разведением потоков, чтобы заразного и здорового в одном коридоре не сводить. Как нарисую, соберу вас всех и презентую. Обсудим, поправим, что не так. И вот тогда уже вызовем Алишера со всей его бригадой.

Ребята переглянулись и согласно закивали. Мы стояли посреди собственного, кровно заработанного будущего, и оставалось самое приятное, его построить.

Вернувшись домой, я застал на кухне Олесю. Она колдовала над двумя кружками, и по тесной кухоньке плыл душистый запах чабреца с мятой. Я привалился плечом к косяку и с порога ею полюбовался, не торопясь обнаруживать своё присутствие.

— Напоминаю, — сказал я наконец. — Скоро суббота. Наш с тобой день. Я, между прочим, всё спланировал.

— Суббота? — Олеся обернулась, повела бровью и принялась с преувеличенным усердием помешивать ложечкой чай. — Какая ещё суббота? Не припомню за собой никакой субботы, — уголки губ у неё дрогнули. — А, ну да, точно. Тогда придётся отпрашиваться у Марины, а она меня живьём съест и косточки потом не выплюнет. У нас на выходных вечно запара, сам знаешь.

— Скажи Марине, что это вопрос жизни и смерти главного врача, — посоветовал я. — Дело государственной важности. Под мою личную ответственность.

— Ишь, государственной важности, — фыркнула она, но глаза смеялись, и по этим глазам ясно читалось, что у Марины она уже отпросилась, ещё днём, и давно ждёт, когда я созрею напомнить про субботу.

Договорить нам, как водится в этом доме, не дали. На кухню вырулил Кирилл, в растянутой майке, взъерошенный со сна, с гигантским бутербродом в руке, от которого уже успел откусить добрую половину.

— О, — он притормозил на пороге, переводя сонный взгляд с сестры на меня и обратно, и неторопливо прожевал. — А куда это мы такие загадочные собрались? Завтра вроде у всех выходной, никуда бежать не надо.

Как же ты вовремя, братишка. Всегда, каждый раз, с точностью хорошего хронометра. Стоит нам с твоей сестрой остаться вдвоём, и вот он ты. Я мысленно досчитал до трёх и придержал язык за зубами.

Олеся справилась сама, без моей дипломатии, и справилась куда жёстче, чем справился бы я.

— Не твоё дело, Кирюша, — отрезала она, но так, что бутерброд у брата на полпути ко рту растерянно притормозил. — Жуй свою колбасу и не подслушивай. Иди в комнату, тебя там телевизор заждался, без тебя скучает.

Кирилл хмыкнул, поднял свободную руку в знак полной и безоговорочной капитуляции и убрался, бормоча себе под нос что-то жалостливое про неблагодарную родню, которая родного брата гонит от семейного очага. Олеся повернулась ко мне, выразительно закатила глаза, и мы оба тихо рассмеялись.

* * *

Пятница выдалась плотной. Денисов с самого утра был на посту, переодетый, бодрый, разложивший инструмент с той педантичной дотошностью, какую я в нём всегда ценил.

— Так, Кирилл, — обратился я к Денисову по имени, и тут же отметил, что в моей жизни на одно это имя теперь приходится сразу двое. — Слушай вводную. Свой выходной ты честно отгулял. Завтра, стало быть, отдыхаю я. Весь день, с утра до глубокой ночи. У меня личные дела, и обсуждению они не подлежат. Клиника остаётся целиком на тебе.

— Без проблем, Михаил Алексеевич, — Денисов кивнул спокойно, без тени сомнения. — Справлюсь, не маленький. Поток я уже чувствую неплохо, тяжёлых и спорных отложу до вас, а текучку разгребу сам в лучшем виде. Отдыхайте с чистой совестью.

— Эй! — немедленно вскинулся от стойки Саня, едва не выронив лоток. — А я-то как же⁈ А мне-то когда выходной обломится⁈ Я тут, между прочим, тоже не из железа кован и не двужильный! Денисов вон гуляет, ты завтра гуляешь, а Шестаков, значит, опять крайний и опять на хозяйстве?

— Твой выходной начнётся тогда, когда ты доработаешь смену до самого конца без единого косяка, а пока что за тобой числятся вчерашний разбитый кулер, позавчерашний потоп в углу и сегодняшняя гора немытых лотков. Так что работай, Шестаков, и не плачь мне тут в жилетку. Дотянем до второго администратора, будешь отдыхать.

Саня обречённо махнул рукой и поплёлся к лоткам, бурча под нос что-то горькое про бесчеловечную эксплуатацию рабочего класса и про то, что профсоюза на меня нет. С верхней жёрдочки ему сочувственно и одобрительно заклекотал Феликс, признавший в Сане классово близкий элемент. Видимо, от него Саня этого и набрался.

День покатился ровно. Поток шёл плотный, но без авралов, без сорвавшихся со столов шпионов и без говорящих ящериц, обычная, спокойная работа, по которой я, как выяснилось, успел даже соскучиться за всей недавней свистопляской. Принесли таксу с прихваченной спиной, я вправил ей позвонок, и собака впервые за неделю ровно встала на лапы.

«…не тянет больше… спина лёгкая… бегать хочу…»

Был кролик с отросшими зубами, старый кот на плановый укол, морская свинка, которую перекормила до состояния кирпича сердобольная бабушка. Звали свинку, к слову, Понедельник. Я прочёл бабушке короткую лекцию о вреде печенья для мелких грызунов, бабушка истово покивала, пообещала немедленно исправиться и, уже в дверях, украдкой сунула своей свинке кусок вафли. Спорить с такой любовью я не стал, себе дороже. К вечеру Ксюша подбила кассу, и глаза у неё снова азартно заблестели.

— Михаил Алексеевич! — позвала она, потрясая лентой калькулятора, как победным вымпелом. — Плюс сто тысяч за один только день! Чистыми, после всех расходов! Если так и дальше пойдёт, мы и на оборудование для операционной соберём в два счёта.

— Пойдёт, Ксюша, — пообещал я, запирая шкаф с препаратами. — Теперь точно пойдёт.

Уходил я из клиники в тот вечер с непривычно лёгким сердцем. Помещение за нами, касса полнится, ребята при деле, дракон под куполом спит и растёт, шпион сыт и заперт, Артур на связи и держится. А завтра меня ждал целый день, который я выкроил из этой бесконечной гонки не для пациентов, не для клиники, а впервые за долгое-долгое время, для себя.

Субботнее утро я встретил в непривычном для самого себя виде. Чистая отглаженная рубашка вместо вечного халата и растянутой домашней футболки. Гладко выбритые щёки, на которых не осталось и следа вечной хирургической небритости.

Даже волосы, кажется, впервые за месяц легли как им положено, а не торчком. Я стоял в прихожей, поглядывал на часы и с удивлением прислушивался к странному, почти забытому ощущению. Я волновался, как мальчишка перед первым в жизни свиданием, и ворчуну внутри меня это мальчишеское волнение, против всякого ожидания, даже нравилось.

Дверь комнаты открылась, и я разом забыл и про часы, про ворчуна, и про собственный солидный внутренний возраст.

Олеся вышла не в форменной блузке кафе и не в домашних трениках, в которых я привык её видеть по вечерам. На ней было лёгкое пальто цвета топлёного молока, мягкий шелковый шарф, небрежно закинутый на одно плечо, а волосы, обыкновенно собранные в строгий рабочий пучок, сегодня были распущены и лежали по плечам волной.

Я загляделся, растеряв все заготовленные слова, просто стоял и смотрел, как же она хороша и как ей идёт.

— Ну что, — Олеся улыбнулась, поймав мой откровенно залипший взгляд, и от этой улыбки в прихожей словно прибавилось света. — Куда ты меня ведёшь в такую несусветную рань? Я из-за тебя даже кофе выпить не успела, бессердечный.

— Кофе будет, — пообещал я, открывая перед ней дверь. — И завтрак будет. И ещё кое-что будет, чего ты совсем не ждёшь. Сюрприз. Поехали, пока всё не остыло.

Внизу, у подъезда, нас уже поджидало вызванное мной такси. Мы устроились на заднем сиденье, машина покатила прочь из города, мимо просыпающихся серых окраин, мимо спальных кварталов, к старым загородным усадьбам, где когда-то прогуливалась знать, а теперь раскинулись тихие парки с тёмными прудами и вековыми липами.

За окном тянулось серое, зябкое утро во всей своей беспросветной хмари, низкое набрякшее небо, мокрый блестящий асфальт, голые чёрные ветки в дрожащих каплях. Олеся зябко поёжилась, и я притянул её к себе, обнял за плечи, и она с готовностью пристроила голову мне на плечо.

Машина мягко покачивалась на поворотах, за стеклом плыла серая морось, а мне было так тепло и так спокойно, как не было уже целую вечность. Рядом не было ни клиники, ни звонящего телефона, ни единой чужой беды, которую надо немедленно, любой ценой лечить. Только мы двое и пустая утренняя дорога.

Олеся под боком тихонько мурлыкала что-то себе под нос, водитель молчал. Я глядел на проплывающие мимо мокрые поля и думал, до чего же причудливо устроена жизнь.

В прошлой своей, долгой жизни я просидел над операционными столами столько лет, что и не упомню, латал чужих зверей и чужие беды, а вот так, для себя, чтобы просто везти любимую девушку навстречу сюрпризу, такого у меня, пожалуй, и не случалось ни разу. Второй заход судьба отмерила мне щедрее первого. И транжирить его по мелочам я не собирался.

Такси свернуло на узкую липовую аллею и остановилось у высоких кованых ворот посреди безлюдного парка. За воротами, в глубине, сквозь голые верхушки деревьев тускло просвечивал огромный старинный купол из стекла и чугунного литья, мутно блестевший под пасмурным небом, как перевёрнутая хрустальная чаша.

— Приехали, — я расплатился с водителем, выбрался первым и подал ей руку. — Дальше пешочком. Тут уже совсем близко.

Олеся выбралась из машины, оглядела пустой парк, наглухо запертые парадные ворота, мутный купол вдалеке и посмотрела на меня с весёлым, недоверчивым подозрением, но руки не отняла.

Я провёл её через приоткрытую калитку, по выложенной мокрым камнем дорожке между спящих клумб, к высоким стеклянным дверям под куполом. Толкнул тяжёлую створку и мы шагнули внутрь.

И серое утро осталось снаружи, за стеклом.

Внутри купола стояло лето. Густой, тёплый, влажный воздух обнял нас прямо с порога. Со всех сторон поднималась буйная, дикая зелень, широкие глянцевые листья размером с поднос, тугие плети лиан, древовидные папоротники, тянущиеся к самому стеклу. Но не зелень была здесь главным чудом.

Это была старая эфирная оранжерея, одна из тех, что строили век с лишним назад богатые чудаки, без памяти влюблённые в живой эфир. И она была жива до сих пор. По стеблям лиан, прямо под полупрозрачной кожицей, текли вверх крошечные золотистые искры, будто светящийся изнутри сок.

Огромные раструбы цветов горели ровным мягким неоновым светом и свет этот мерно, неторопливо пульсировал, словно цветы медленно дышали во сне. А в тёплом густом воздухе под куполом неспешно порхали крупные эфирные бабочки размером с ладонь, и каждая тянула за собой тающий шлейф мерцающей пыльцы, что золотой моросью оседала на листья.

Фамтех во мне по въевшейся привычке тут же дёрнулся определить вид этих бабочек, прикинуть на глаз уровень их Ядра, оценить здоровье эфирных каналов в светящихся стеблях. Я придержал его за шиворот.

Не сегодня. Сегодня я не врач. Сегодня я просто смотрел, как же это красиво, и впервые за очень, очень долгое время не выискивал в красоте скрытую патологию.

«…тепло… сладко… чужие пришли… добрые… летим дальше…»

Одна из бабочек качнулась прямо над нами, обдала меня лёгкой тёплой волной любопытства без единой капли страха и неспешно уплыла к светящимся цветам, по своим важным бабочкиным делам.

А посреди всего этого тихого великолепия, у маленького водопада, журчавшего по замшелым тёмным камням, был накрыт плетёный столик на двоих. Термос с горячим кофе, корзинка свежих круассанов, ещё хранивших тепло пекарни, мягкий клетчатый плед, заботливо переброшенный через спинки плетёных стульев. И ни единой живой души вокруг, кроме нас двоих и бабочек. Я снял эту оранжерею на всё утро.

Целиком. Только для нас.

Олеся остановилась как вкопанная. Она стояла, приоткрыв рот, и широко раскрытыми, заблестевшими глазами смотрела то на светящиеся изнутри цветы, то на бабочек, чертивших в тёплом воздухе золотые петли, то на накрытый у водопада столик. Потом медленно, словно боясь спугнуть, повернулась ко мне.

— Вау… — выдохнула она едва слышно. — Покровский… Да это просто чудо какое-то. Это правда всё ты? Сам придумал, сам устроил?

— Бывают у меня иногда просветления, — я улыбнулся, изо всех сил стараясь не слишком уж явно гордиться собой, и подвёл её к столику. — Проходи, садись. Кофе стынет, а я тебе обещал, что будет горячий.

Она опустилась на плетёный стул, я набросил ей на плечи плед, разлил из термоса кофе, душистый пар поднялся над кружками, смешиваясь в воздухе с золотой пыльцой. Олеся обхватила горячую кружку обеими ладонями, отпила, зажмурилась от удовольствия и подняла на меня глаза, в которых плясали разноцветные отсветы светящихся цветов.

— Знаешь, — сказала она негромко, грея пальцы о кружку, — а ведь ты совсем не такой сухарь, каким прикидываешься у себя в клинике. Там ты вон какой суровый, а тут вон чего устроил.

— Тсс, — я сел напротив и накрыл её свободную руку своей. — Это страшная врачебная тайна. Не выдавай меня персоналу, подорвёшь авторитет.

Олеся прыснула в кружку, и одна из эфирных бабочек, привлечённая то ли паром, то ли её смехом, спланировала вниз и устроилась прямо на её распущенных волосах, мерцая золотой пыльцой, как живая брошь. Олеся замерла, боясь спугнуть, и посмотрела на меня такими счастливыми глазами, что у меня сжалось в груди.

Я тихонько достал телефон и, пока бабочка не уплыла по своим делам, успел сохранить этот кадр, Олеся в светящемся лете, с золотым крылатым гребнем в волосах. На память. Потом мы пили кофе, ломали круассаны, говорили о всякой милой ерунде и просто молчали, и молчать с ней оказалось так же легко и хорошо, как говорить.

Мы остались вдвоём посреди этого светящегося тёплого лета, спрятанного под стеклянным куполом от всего серого холодного мира, и впервые за очень долгое время нам совершенно некуда было спешить. Я смотрел на неё, на отсветы цветов в её волосах, и думал, что вот ради таких вот украденных у суеты утр, наверное, всё оно и затевалось.

* * *

В пет-пункте было тихо.

Ксюша уже по третьему кругу протирала стойку, больше для порядка и от безделья, чем по необходимости. Народу с самого утра зашло всего ничего, Денисов неторопливо, обстоятельно осмотрел пуделя с подстриженными помпонами, выписал хозяйке мазь от опрелости и теперь дописывал карту своим красивым, разборчивым почерком.

Саня лениво возил тряпкой по смотровым столам, отвлекаясь на телефон и хихикая над чем-то своим. Без Михаила Алексеевича пет-пункт будто сбавил обороты, притих и Ксюше эта непривычная тишина была даже приятна. Хозяин отдыхал, и отдыхал заслуженно, и она искренне, всем сердцем за него радовалась.

Шипучка дремала на краю стойки, свернувшись колечком, и Ксюша рассеянно поглаживала мимика по гладкой спинке, прислушиваясь к ровному уютному урчанию.

А потом за стеной что-то загрохотало.

Звук шёл со стороны смежной двери, из того самого нового, ещё не оформленного по бумагам помещения, которое Михаил Алексеевич снял всего пару дней назад и в котором они недавно так сладко мечтали про диван и стеклянный шкаф. Сначала глухо стукнуло, будто уронили на пол что-то увесистое.

Потом противно проскрежетало, словно поволокли по бетону тяжёлый ящик. А потом, отчётливо, послышались шаги, несколько пар грубых ботинок и приглушённые мужские голоса, по-хозяйски о чём-то переговаривавшиеся.

Ксюша вздрогнула и выпрямилась за стойкой. Шипучка вскинула голову и настороженно, тревожно щёлкнула жвалами.

Из дверей стационара высунулся Саня, с тряпкой в одной руке и шваброй в другой.

— Чё за фигня там? — нахмурился он, прислушиваясь к стене. — Это что, Миха, что ли, вернулся раньше срока? Ремонт, что ли, без нас втихую затеял, сюрприз готовит?

— Какой ремонт, Сань, — Денисов оторвался от карты и тоже прислушался, озабоченно сведя брови. — Михаил Алексеевич выходной. Панкратыч за городом до самого понедельника, он же говорил. Там, за стеной, по-хорошему вообще никого быть не должно. Помещение стоит пустое и запертое.

Все трое переглянулись. В приёмной повисла пауза.

За стеной снова грохнуло, и кто-то коротко, самодовольно хохотнул.

По спине у Ксюши пробежал неприятный холодок. Что-то тут было не так, совершенно не так. Она привыкла, что в их маленькой клинике всё всегда на своих местах, всё под присмотром, всё посчитано, записано и заперто на нужный замок, а сейчас этот привычный порядок с громким чужим скрежетом куда-то стремительно утекал сквозь пальцы, и она не понимала, куда и почему.

Первой мыслью было позвонить Михаилу Алексеевичу. Ксюша даже схватилась за телефон, но тут же отдёрнула руку. Нельзя. У человека настоящий выходной, первое нормальное свидание, и рушить его из-за непонятного шума за стеной она не имела никакого права.

Может, это и впрямь присланные строители, может, обычное недоразумение, может, она просто себя накручивает по своей вечной привычке всё держать под контролем. Сейчас они с Саней спокойно заглянут, во всём разберутся, и она потом сама посмеётся над своими страхами.

— Там точно кто-то есть, — сказала она тихо. — В нашем помещении. Чужие. Надо пойти проверить.

Она решительно, хоть и с замиранием сердца, достала запасной ключ от смежной двери.

— Дай-ка я вперёд пойду, — Саня перехватил швабру поудобнее, и решительно заслонил собой Ксюшу, и в эту минуту не осталось в нём ничего от давешнего ленивого балагура. — Мало ли что там за гости. Ты отпирай, а я гляну, кто такие.

Ксюша благодарно кивнула, вставила ключ в замок, повернула. Замок громко щёлкнул в напряжённой тишине. Саня толкнул створку плечом, и они вдвоём шагнули внутрь, в тот самый зал, где звенели их общие мечты.

Зал был не пуст.

Посреди него, в облаке потревоженной серой пыли, плечом к плечу стояли трое незнакомых мужчин. Хмурые, плечистые, в одинаковых серых рабочих комбинезонах без опознавательных знаков. Один деловито разматывал жёлтую рулетку вдоль дальней стены, что-то прикидывая и помечая карандашом. Второй с глухим тяжёлым стуком опустил на пол массивный ящик с инструментами. Третий, постарше остальных и пошире в плечах, неторопливо обернулся на скрип отворившейся двери и смерил Ксюшу с Саней тяжёлым, оценивающим взглядом, от которого хотелось попятиться.

Саня опомнился первым.

— Э, мужики! — он выставил швабру перед собой, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал погрознее и повзрослее. — Вы кто такие вообще будете? Вы как сюда попали-то? А ну валите отсюда по-хорошему, пока я добрый! Это помещение давно занято, мы его сняли!

Старший медленно, с ленцой оглядел Саню с его шваброй наперевес, перевёл тяжёлый взгляд на побледневшую, застывшую в дверях Ксюшу, и по обветренному, грубому лицу его расползлась презрительная, всё про них понимающая усмешка.

— Сам отсюда пошёл, пацан, — сказал он негромко и почти без злобы, что было куда страшнее любого крика. — И девку свою прихвати. Дверь за собой прикрой с той стороны, не выстужай нам помещение. Оно теперь наше.