Глава 9

— Горай? — я вдавил телефон в ухо, перекрикивая шипение помех. — Горай, это ты? Живой?

— Док, — голос в трубке был хриплый, словно его обладатель давно не спал и не пил, но это, без всякого сомнения, был его голос. — Тише говори. Тут стены тонкие, уши на каждом углу.

У меня отлегло от сердца так резко, что я едва не сел прямо на бордюр. Целые сутки я хоронил парня во всех возможных подробностях, накручивал себе бетон, стимуляторы, а он просто отвечал шёпотом, потому что рядом ходила охрана.

— Я уж тебя мысленно похоронил, — сказал я, понизив голос вслед за ним. — Думал, накачали дрянью и закатали в фундамент. Что у тебя там со связью приключилось?

— Ничего не приключилось. Так и задумано, — Артур говорил коротко, экономя и слова, и дыхание. — Меня взяли разнорабочим. Таскаю клетки, мою полы, выношу за бойцами. Дали койку в подсобке, кормят баландой. Связь тут глушат нарочно, телефон ловит через раз, и то по ночам, когда дежурит сонная смена. Я считаю. Охрану, входы, расписание, кто откуда возит зверей и кому потом сбывает. Срисовываю понемногу схемы, держу в голове. Закончу разведку, выйду и всё выложу. Раньше нельзя, спугну.

— Геройствовать не вздумай. Ты наблюдатель. Считаешь и уходишь. Никаких драк и подвигов. Усвоил?

— Усвоил, док. Не маленький, — в трубке коротко, сухо хмыкнуло. — Яйцо как? В порядке?

— В полном, — я невольно улыбнулся в темноту. — Вылупился твой дракон. Сидит в стационаре, ест за троих, спит без задних лап. Здоровёхонек.

Артур помолчал, и в этом молчании уместилось больше, чем он сказал бы словами. Я знал, чего ему стоило это яйцо и что он на него поставил. Дракон был его ставкой против всей синдикатской машины, и теперь ставка дышала и росла под кварцевым куполом в моём стационаре.

— Ох, хотелось, чтобы при мне конечно. Волнительный момент, всё такое. Но и так хорошо, — выдохнул он наконец. — Значит, не зря всё. Ладно, Док, мне пора, смена идёт. Я на связи, но звонить часто не выйдет. Не теряй.

И отбился, не дожидаясь ответа.

Я стоял с погасшим телефоном в руке, слушая, как капает с водостоков в сырую темноту. Парень держал ситуацию за горло, как держал всё, за что брался. Камень, давивший мне на плечи целые сутки, скатился и рухнул куда-то под ноги. Можно было идти домой и наконец-то выспаться по-человечески.

Дома меня встретила записка, прилепленная к холодильнику: «Ушёл к Светке, буду поздно. Не жди, Лис. К.». Кирилла, стало быть, к ужину можно было не ждать, это устраивало меня как нельзя лучше. Сожитель из брата Олеси вышел спокойный, продавал себе целыми днями телефоны в своём магазине электроники и тихо приходил домой.

Я сунул нос в шкаф и обнаружил неприятное. Чистых белых футболок не осталось. Халаты, в которых я хожу по клинике, тоже подошли к концу, последний болтался на мне второй день и просился в стирку. Откладывать было некуда, утром я обязан явиться к пациентам в свежем, а не в позавчерашнем, иначе какой из меня светило.

Я сгрёб в охапку всё бельё, какое нашёл, затолкал в барабан стиральной машинки, отмерил порошок на глаз и с чувством выполненного долга ткнул кнопку пуска.

Машинка молчала.

Я ткнул ещё раз. Покрутил ручку программ туда-сюда. Нажал на всё, что в принципе нажималось. Агрегат пискнул, мигнул лампочкой и снова впал в гордое молчание, набирать воду категорически отказываясь.

Внутри меня поднялся инстинкт мужика, у которого забарахлила техника. Разум воззвал было к логике и к инструкции, которая наверняка валялась где-то в тумбочке, но руки решили вопрос своим, проверенным способом, я легонько хлопнул ладонью по белому боку машинки и процедил сквозь зубы.

— Да чтоб тебя, шайтан-машина. Работай, кому говорю.

— Вот только драться с ней не надо, — раздался от двери знакомый голос. Я обернулся. В дверях ванной стояла Олеся, и от одного её вида в груди у меня потеплело. — Машинка, она ведь как любая девочка. Любит ласку и правильный подход, а не кулаки.

Была она в домашнем. Простая футболка, мягкие штаны, волосы убраны в небрежный пучок, ни следа косметики. Именно такой, она нравилась мне до полного неприличия. Как она подошла, я не слышал.

— Машинка решила плести против меня заговор, — пожаловался я, отступая в сторону. — Пищит, а воду не даёт. Принципиальная попалась.

— Можно гляну? — Олеся уже шагнула вперёд.

Ванная у нас тесная, развернуться двоим негде. Я отступил, но недалеко и Олеся, протискиваясь к машинке, скользнула мимо меня вплотную, бедром по бедру. От этого короткого касания по мне прошёл разряд, какого ни одна машинка не выдала бы и при коротком замыкании. Она сделала вид, что ничего не заметила. Я сделал вид, что ей поверил.

— Так, что тут у нас, — она присела, прищурилась на панель и фыркнула. — Михаил Алексеевич, светило фамтехники. У тебя блокировка от детей включена. Видишь, замочек горит в углу?

Она нажала две кнопки разом, подержала, и машинка загудела, набирая воду.

— Вот и всё. Вода пошла.

— Волшебница, — сказал я честно.

Олеся выпрямилась и обернулась она прямо мне в руки, потому что отступать дальше мне было некуда, да я и не собирался. Мы стояли непозволительно близко, так близко, что я различал крохотную родинку у неё над верхней губой и чувствовал её дыхание. Она не отстранилась. Только подняла на меня глаза и улыбнулась.

Старик во мне ещё бубнил что-то благоразумное про брата, который может вот вот прийти, про неудачно выбранный момент. Молодое тело его уже не слушало.

Я обнял её, притянул к себе и поцеловал. Поцелуй вышел голодным, копившимся неделями, без капли вежливой нежности. Олеся ответила тем же, обхватила меня за шею, привстала на цыпочки.

Машинка под боком набирала обороты, гудела, подрагивала всем корпусом, и эта мелкая дрожь шла через кафель, через нас, добавляя в кровь чего-то совсем уже хмельного. Я подхватил Олесю под бёдра, приподнял, она ахнула мне в губы и обхватила меня ногами.

Я усадил её на крышку гудящей машинки, на тёплую вибрирующую поверхность. Ладони мои легли ей на колени и поползли выше, под задравшийся край футболки, к тёплой коже на пояснице. Олеся выгнулась навстречу, притянула меня ближе, и дыхание у неё сделалось рваным. Я перестал слышать что бы то ни было, кроме гула воды и собственного пульса в ушах.

А зря перестал.

В коридоре отчётливо хлопнула входная дверь.

— Кхм. Кхм-кхм! — раздался из прихожей преувеличенно бодрый голос Кирилла. — Я дома! Чайник вот хочу поставить! Кому чаю, сейчас закипит!

Олесю как ветром сдуло. Она спрыгнула с машинки, заполыхала до самых корней волос, одёрнула футболку и, не глядя на меня, выскользнула за дверь мимо брата, обронив на ходу что-то про «попить водички».

Да что тебя. Кирилл как всегда вовремя.

— Ты же к Светке ушел, — я выглянул из ванны.

— Да у нее там бабушка заболела, — пожал плечами парень

Что-то не похоже на правду. Ну да ладно.

Я остался посреди тесной ванной, тяжело дыша, наедине с гудящей машинкой, которая одна во всей квартире была сейчас по-настоящему довольна жизнью.

Открыл кран с холодной водой и сунул голову под струю.

Позже, когда стирка отгуделась и я развешивал по верёвке мокрые халаты, Олеси на кухне уже не было. Ушла в комнату. На плите остывал так и не пригодившийся чайник.

Я добрался до кровати, рухнул на спину и уставился в трещину на потолке.

Брат Олеси, это конечно, крест на любой нормальной личной жизни. Двое взрослых людей не могут спокойно поцеловаться. Но в субботу у нас с ней выходной. Целый, законный, ничем не занятый день. И этот вопрос я решу, потому что план у меня, в отличие от стиральной машинки, работает без всяких блокировок от детей. На этой утешительной мысли я и провалился в сон.

Утром в клинике было пусто. Денисов отдыхал свой законный выходной, Саня досыпал где-то по дороге, и за стойкой я застал одну Ксюшу, уже свежую, с гладко забранными волосами, склонившуюся над вчерашними ведомостями.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — она подняла голову. — А я кассу свожу за вчера. Вы рано сегодня.

— Привычка, — я кивнул в сторону стационара. — Идём, обход сделаем, пока тихо. После вчерашнего дурдома это редкая роскошь.

Я двинулся вдоль вольеров.

За ширмой, в кварцевом куполе, спал Вэллор. Я отвёл створку, заглянул. Жар над ним стоял плотный, датчик показывал устойчивую температуру, половинка скорлупы-колыбели была вылизана дочиста, миска пуста.

Дракончик рос как на дрожжах и ел за целый выводок. Я по привычке потянулся к нему чутьём, осторожно, с надеждой, в которой сам себе не признавался. И снова уткнулся в глухую, ровную стену. Ни искорки, ни обрывка чувства, ни тепла. Самое драгоценное и самое загадочное существо в этом городе молчало для моей эмпатии так же непроницаемо, как в первый день.

Я постоял, сдвинул створку и привычно проверил, плотно ли сошлись края ширмы. Тайна, ради которой парень сейчас драил полы в синдикатском подвале, должна была оставаться тайной.

У соседнего вольера я задержался дольше. Пуховик, мой барсёнок, как раз проснулся, потянулся всем телом и зевнул во всю розовую пасть. И вот тут я остановился по-настоящему.

— Ксюша, иди-ка глянь.

Она подошла. Я взял Пуховика на руки, и руки сразу подтвердили то, что глаз ухватил мельком, зверь стал заметно тяжелее и крупнее. За какую-то неделю барсёнок ощутимо вымахал, шёрстка загустела и потемнела вдоль хребта, а в круглых глазах появилась осмысленная глубина, какой не бывает у малыша. Я приложил ладонь к тёплому боку и почувствовал, как под рёбрами ходит мощное, увереннее прежнего Ядро.

«…сильный стал… расту… человек гордится мной… а плед мой где?..»

Я снял с пояса браслет и навёл на барсёнка. Смарт-браслет высветил картину, и над запястьем развернулось знакомое голографическое окно с цифрами.

[Вид: Барс снежный — Класс: фамильяр — Ядро: Уровень 3 — Сила 5 / Ловкость 4 / Живучесть 7 / Энергия 6 — Эфир: криогенный — Состояние: здоров, резерв Ядра у верхней границы уровня]

Цифры подтвердили то, что уже сказали мне руки. Резерв упёрся в потолок третьего уровня, каналы налились под завязку. Ядро держало заряд на самом пределе нынешней ёмкости, и держать его дольше этой ступени было уже некуда. Зверь перерос свой уровень и готовился к прыжку.

— Смотри-ка, — я повернул барсёнка к Ксюше. — Наш Пуховик скоро шагнёт с третьего уровня Ядра на четвёртый. Чувствуешь, как фонит, аж ладонь покалывает? Вот что значит правильный уход, кормёжка по часам и ни грамма лишнего стресса.

— Ого! — Ксюша всплеснула руками, глаза загорелись. — Прямо настоящая эволюция? А как это будет, Михаил Алексеевич? Наверное, красиво, со светом?

— Красиво только в книжках про фамильяров, — я опустил Пуховика обратно в вольер и сделался серьёзнее. — На деле переход на четвёртый уровень, это эфирный и гормональный взрыв. Зверя перекраивает изнутри, ломает и собирает заново, и в эти дни он может стать дёрганым и неуправляемым. Самый ласковый барс способен на пару суток превратиться в дикаря, который не узнаёт хозяина и кусает руку, что его кормит. Поэтому теперь нам с ним каждый день нужны тренировки и сброс лишней энергии, иначе в одно прекрасное утро он разнесёт нам полклиники вместе с оборудованием. До перехода неделя, может, две. Так что покой, Ксюш, нам с тобой только снится.

— С завтрашнего дня заведём ему строгий распорядок, — продолжил я. — С утра выгул и беготня до седьмого пота, днём упражнения на послушание, вечером массаж и сброс эфира через тёплое купание. Будешь мне помогать, у тебя с ним хороший контакт. Прозеваем перестройку, потом всей клиникой будем ловить по углам дикого барса размером с хорошую собаку.

Ксюша притихла. Подхватила со стойки задремавшую было Шипучку и прижала кислотного мимика к груди.

— Эх, — вздохнула она, и в голосе мелькнула зависть пополам с грустью. — А мы с Шипучкой ещё маленькие совсем. Нам до всяких эволюций как до Луны пешком.

— У вас всё впереди, — я улыбнулся. — Мимики, порода отдельная и очень небыстрая. Они зреют медленно, годами, зато и живут дольше прочих, и в зрелости такое выделывают, что твоему Пуховику и в самом богатом сне не приснится. Так что не завидуй чужому фейерверку. Каждому зверю отмерен свой срок и свой час.

Я свернул к дальней стене, куда накануне вечером своими руками перетащил усиленную клетку, подальше от ширмы с куполом, поближе к входной двери, чтобы говорливый постоялец сидел от главной тайны клиники на самом дальнем расстоянии, какое позволяла комната.

Паскаль встретил меня сытым и до неприличия довольным жизнью.

— Доктор! — он приподнялся на лапах и потянулся, переливаясь спокойным травянисто-зелёным. — А ведь у вас тут лучше, чем в любом пятизвёздочном отеле, ей-богу! Кормят по часам, тепло, сова, правда, косится с верхотуры, но пока не клюёт. Жить можно! Я бы тут и на пенсию вышел, честное чешуйчатое.

— Рад, что номер пришёлся по вкусу, — я присел на корточки перед прутьями. — Раз ты так подобрел и обжился, может, теперь по-хорошему расскажешь, кто тебя к нам подослал и что ты искал в наших карточках? Постоялец сыт, гостиница оплачена. Самое время для чистосердечного.

Веселье слетело с Паскаля, как и в прошлые разы. Он мигом сжался, отвёл вращающиеся глаза в угол клетки и забубнил заученное.

— Да говорю же, доктор, еду я искал… бумага вкусно пахла, тёплым… ничего я не знаю, ничего не помню, отстаньте вы от меня…

С верхней жёрдочки немедленно подал голос Феликс, не упускавший случая надавить на классового врага:

— Раскалывается медленно, товарищ главврач! Чует моё перо, недоговаривает контра! Дайте мне с ним ещё один сеанс пролетарского дознания, и запоёт как миленький, всё выложит!

— Отставить, Маркс, — бросил я. — Сегодня без самодеятельности. Тут терпением брать надо, а не клювом.

Врал он всё так же бездарно. За этим жалким бормотанием явно прятался кто-то или что-то, чего зверь страшился сильнее клетки, темноты и даже грозного Феликса. Дожимать его сейчас, было пустой затеей. Замкнется, заистерит и потом неделю будет шарахаться от моей тени. Я решил подождать. Пусть распробует сытую безопасную жизнь, прирастёт к ней корнями, начнёт ею дорожить по-настоящему. Вот тогда и развяжется язык. Голодного зверя ломают силой, сытого, терпением и временем.

— Ладно, чешуя, ешь и грейся, — я поднялся, разгибая колени. — Но разговор наш не закончен, и ты это себе заруби на чём там у тебя зарубки делаются.

Мы вернулись в приёмную. До открытия оставалось ещё немного, и я решил, что момент удобный для дела, которое давно откладывал.

— Кстати, Ксюша, — спросил я, наливая себе чай из термоса, — как у тебя дела с поиском квартиры? Продвигаются?

Перемена вышла мгновенной. Ксюша, минуту назад звонко щебетавшая про эволюции, разом потускнела, опустила глаза в ведомость и принялась чересчур старательно ровнять и без того идеально ровную стопку бланков.

— Да всё хорошо, Михаил Алексеевич, — пробормотала она в стол. — Нашла уже вариант. Вы не волнуйтесь, всё устроилось.

— Ксюша, — я отставил кружку. — Когда у человека всё хорошо, он не прячет глаза в бумажки и не ровняет стопку в десятый раз. Колись давай. Что за вариант?

Она вздохнула, сдалась, и плечи у неё поникли.

— Тут, на районе, за вменяемые деньги вообще ничего нет, — призналась она тихо. — Совсем пусто. Я нашла комнатку, но на другом конце города. Дешёвую, чистенькую. Буду ездить на двух автобусах с пересадкой, час туда, час обратно. Ничего страшного, я привыкну, я выносливая, и в книжке читала, что час в дороге можно с пользой проводить…

— Стоп, — сказал я. — Два автобуса. Пересадка. Час в одну сторону.

— Так ведь дешевле же выходит…

— Никаких двух автобусов, — отрезал я. — Будешь искать здесь, в пяти минутах ходьбы. А чтобы потянуть здешние цены, я с этого месяца поднимаю тебе зарплату.

Ксюша вскинула голову, и на лице у неё проступил неподдельный ужас.

— Нет! — выпалила она. — Михаил Алексеевич, нельзя же! Вы копите на расширение, у вас каждая копейка на счету, соседний зал, оборудование, второй администратор! Нельзя мне платить больше, когда дело на таком месте висит! Я лучше на трёх автобусах, я лучше пешком, я…

Что-то тёплое и тяжёлое повернулось у меня под рёбрами. Эта девочка, которая ночует в подсобке на скрипучей раскладушке и считает чужие деньги до последнего рубля честнее, чем иные считают свои, отказывалась от прибавки, оттого, что боялась подвести общее дело и пустить по ветру наши накопления.

— Ксюш, — сказал я мягче. — Мы накопим, и очень скоро. Никуда наши миллионы из сейфа не денутся. Но мне для дела позарез нужен живой, выспавшийся ассистент с ясной головой, а не сонный зомби, который второй час трясётся в маршрутке и клюёт носом над кассой. Ты пашешь тут без выходных, живёшь прямо на работе и держишь всю эту контору на своих худеньких плечах. Ты это заслужила давно. И вот что, Мельникова, это не обсуждается. Считай, врачебное предписание.

Она смотрела на меня, словно не веря своим ушам. А потом просияла.

— Я… я буду работать ещё лучше! — выпалила она, сорвалась с места и порывисто кинулась мне на шею, обняла крепко, как обнимают только своих, родных. И тут же, опомнившись, отскочила, заполыхала и принялась суетливо поправлять очки. — Ой. Простите. Спасибо вам. Огромное спасибо, Михаил Алексеевич.

— Иди уже, открывай, — проворчал я, пряча улыбку в кружку. — Вон и Шестаков ползёт на горизонте.

Саня и впрямь ввалился в дверь, зевая во весь рот, с помятой со сна физиономией.

— Здорова всем, — буркнул он, плюхаясь на стул. — Чё я опять пропустил? У Ксюхи лицо подозрительно довольное, аж светится.

Ответить ему никто не успел. Над дверью звякнул колокольчик, и понеслось.

Без Денисова крутиться пришлось втроём за четверых. Гольдман, надо отдать ему должное, слово держал железно, с самого утра от него потянулись клиенты, и не абы какие, а с эфирными редкостями, за которых платили не торгуясь. Пятеро богатеев за один день, один другого холёнее.

Первой принесли сапфировую шиншиллу, крошечный комок серебристо-голубого меха ценой с приличный автомобиль. Хозяйка, дама с поджатыми губами, жаловалась, что зверёк вялый и плохо ест. Я прогнал сканером и нашёл причину, в почках у шиншиллы поблёскивал эфирный песок, мелкая кристаллическая взвесь.

— Чем поите? — спросил я.

— Только специальной минеральной водой, — гордо ответила дама. — По шестьсот рублей бутылочка, с особым минеральным составом, для блеска шерсти.

— Вот этот особый состав вам почки зверьку и засадил, — я отложил сканер. — Минералы из воды хороши для шерсти и скверны для выделительной системы мелких эфирных грызунов. Соли копятся, превращаются в песок и не выходят. Промоем сейчас капельницей, дома переводите на простую фильтрованную, а блеск никуда от вас не денется, обещаю.

«…тяжело внутри… колет… а вот так легче… вода течёт…»

Шиншилла, пока я ставил ей тоненький катетер, прислала мне тихую благодарную волну, и вялость её к концу процедуры заметно отступила, зверёк завозился и потянулся к миске. Дама расплатилась по прайсу не моргнув, промывание, капельница, консультация, почти пятнадцать тысяч одним росчерком.

Следом от Гольдмана пожаловал господин с грозовым вараном, редкой эфирной породы, чешуя которого при волнении искрила синими разрядами. Варан хандрил и отказывался греться под лампой. Я осмотрел зверя и нашёл банальное для экзотики, хозяин держал террариум у сквозняка, и теплолюбивая рептилия попросту мёрзла, оттого и тускнела. Совет был копеечный, переставить лампу и заткнуть щель, но консультация по гольдмановскому тарифу всё равно вылилась в восемь тысяч. Господин остался доволен, что отделался так легко.

К полудню очередь не редела, и мы урвали минут пять на перекус стоя. Ксюша сунула мне бутерброд, я жевал его одной рукой, заполняя карту другой, и думал об Олесе и о субботе, до которой оставалось ещё непозволительно далеко. За стеной у Валентины Степановны томилось в печи что-то коричное, и от этого запаха работать делалось и слаще, и тяжелее разом. Я загнал мысли о выходном подальше и взялся за следующего.

Был и нервный молодой человек с хрустальной черепахой, у которой пошла трещина по краю панциря. Тут я повозился, зачистил скол, наложил эфирный герметик, который у меня держался в шкафу для особых случаев, проложил армирующую сетку. Работа тонкая, на полчаса, и потянула на двадцать с лишним тысяч, но черепаху я спас от медленной беды, а это дороже любых денег, хоть по пятикратному тарифу, хоть как.

Между делом протекли ещё двое гольдмановских, пугливая грифонья самка с обломанным когтем, которой я подпилил и залечил роговой край, и важный эфирный кот-перс с начавшейся катарактой, которому я подправил мутнеющую плёнку на хрусталике. Касса от их пятикратных чеков пухла на глазах, перекрывая за час то, что прежде мы вытягивали за целый день.

А в полную противоположность всему этому сапфирово-хрустальному великолепию поступил обыкновенный дворовый кот, драный, боевой, с разорванным ухом. Хозяин, мужичок из соседнего двора, держал его на вытянутых руках вместе с консервной банкой, в которой намертво застряла кошачья лапа. Кот, видать, позарился на остатки тушёнки, сунул лапу глубоко, обратно вытащить не сумел и от ужаса только распёр когти, заклинив себя в жести окончательно.

— Доктор, выручай, — взмолился мужичок. — Третий час так гуляет, орёт дурным голосом, ни я, ни жена снять не можем, только хуже делаем.

Маслом тут было не обойтись, банка сидела как влитая. Я кивнул Сане.

— Тащи ножовку по металлу. Будем пилить.

Саня оживился, слесарные подвиги он любил куда больше, чем мытьё полов, он мигом приволок инструмент, и вдвоём мы провернули небольшую слесарно-хирургическую операцию. Я держал упирающегося кота и фиксировал лапу, чтобы тот в панике не задел себе артерию, Саня под моим присмотром аккуратно перепиливал жесть с двух сторон. Кот всё это время поносил нас на своём, кошачьем, и я мысленно переводил его виртуозный монолог, не краснея лишь в силу прожитых лет. Наконец банка хрустнула и развалилась надвое, лапа вышла целой и невредимой, только примятой. Кот вырвался, забился под кушетку и оттуда обложил спасителей последними словами.

— Триста рублей, — сказал я ошалевшему после шиншиллы и черепахи от такой дешевизны хозяину. — За работу и за нервы, мои и кошачьи. И тушёнку впредь убирайте повыше, на антресоль.

А под самый занавес дня случился попугай.

Крупный эфирный жако, угольно-серый, с умными недобрыми глазами-бусинами, прибыл в роскошной клетке вместе с заплаканной хозяйкой. Стоило мне наклониться к нему, как птица распушилась, набрала полную грудь воздуха и выдала тираду такого отборного, виртуозного мата, что Саня выронил швабру, а Ксюша на всякий случай зажала уши Шипучке. Ругался жако не кое-как, а с чувством, с расстановкой, с богатой интонацией, и притом чужим скрипучим мужским голосом.

— Это он голосом моего бывшего, — всхлипнула хозяйка, пунцовая от стыда. — Слово в слово, точь-в-точь. Тот так орал перед самым разводом, каждый божий вечер. Я уж и тряпкой клетку накрываю, и в чулан уношу, без толку. Соседи в стенку стучат, участковый дважды приходил на жалобы.

Я осмотрел птицу. Жако был здоров как бык, проблема сидела не в теле, а в эфирной памяти.

— Звукоподражание у жако завязано на отдельный эфирный канал, — объяснил я. — Ваш красавец намертво записал самый громкий и яркий эпизод своей жизни и теперь крутит его на повторе, как заевшую пластинку. Само не сотрётся, хоть сто лет ждите. Но есть капли, мягкий блокатор эфирного звукоподражания. Немым его они не сделают, «привет» и «хороший птиц» он говорить сможет. А вот доступ к той старой громкой записи приглушат, и через месяц-полтора ваш бывший наконец-то замолчит.

Хозяйка чуть не расплакалась уже от облегчения и ушла, прижимая к груди клетку с присмиревшим сквернословом и заветный пузырёк капель.

К позднему вечеру клиника опустела. Ксюша перевернула табличку на «закрыто», доплелась до стула и устало потёрла виски. Саня не стал даже искать стул, он просто сполз спиной по стене на пол и вытянул гудящие ноги поперёк прохода.

— Всё, — объявил он куда-то в потолок. — Я умер. Официально, со справкой. Ноги не ходят, руки не держат, мозг отключился ещё на коте с банкой. Хороните меня вот прямо тут, под прейскурантом.

Я и сам был выжат досуха. День без Денисова стоил нам троим двойной нормы, и поясница ныла так заунывно, что я всерьёз прикидывал, не лечь ли рядом с Саней и не помереть ли за компанию.

Ксюша между тем, кряхтя по-старушечьи, отперла сейф под стойкой, выгребла дневную выручку вместе со всем, что копилось там неделями, и принялась за свой вечерний ритуал, пересчёт. Разложила купюры по пачкам, разгладила уголки, защёлкала клавишами калькулятора. Я наблюдал за ней вполглаза, лениво прикидывая, дотянем ли мы сегодня хотя бы до миллиона восьмисот.

Калькулятор пискнул, подбивая итог. Ксюша замерла. Потом моргнула, посмотрела на экранчик ещё раз, пересчитала верхнюю пачку заново, и глаза у неё сделались круглыми, точь-в-точь как у того жако.

— Михаил Алексеевич… — прошептала она. — Саня…

— Чё там? — Саня приоткрыл один глаз. — Опять не бьётся касса? Опять недостача?

Ксюша подняла на нас сияющие, влажные глаза и проговорила медленно, раздельно, словно боялась спугнуть саму цифру:

— Два миллиона. И сверху ещё десять тысяч. Ровно. У нас в сейфе ровно два миллиона десять тысяч рублей.

В приёмной повисла тишина.

А потом Саня взвился с пола, будто и не помирал.

— Сколько⁈ — заорал он на всю клинику. — Два лимона⁈ Ксюха, не шути так с уставшим человеком, я ж не выдержу! Пересчитала, точно⁈

— Трижды пересчитала! — Ксюша вскочила, размахивая бумажной лентой калькулятора, как флагом. — Ровно два миллиона десять тысяч! Мы дошли! Михаил Алексеевич, мы накопили, мы правда накопили!

И тут их прорвало. Саня сгрёб Ксюшу в охапку и закружил по приёмной, она завизжала и захохотала, Шипучка перепуганно сиганула на стойку, с потолка возмущённо заухал разбуженный Феликс, требуя немедленно прекратить несанкционированное ликование в неурочный час, а из стационара недоумённо подал голос Паскаль, интересуясь, не дают ли там, часом, добавки. Двое моих ребят скакали по залу, как дети у новогодней ёлки, и от давешней смертельной усталости не осталось в них ни единой капли.

Я стоял, привалившись плечом к косяку, смотрел на этот счастливый сумасшедший дом и улыбался так широко, что заломило щёки. Я начинал с пустой коробки на глухой окраине, с банковским долгом за плечами и одним-единственным барсом на руках. А сегодня в моём сейфе лежала ровно та сумма, которую я когда-то загадал как несбыточную. Цель, к которой мы ползли всеми правдами и неправдами, через заказные статьи, проверки, шпионов и ночной дым, была наконец взята.

— Ну что, — сказал я, и оба разом обернулись на мой голос. — Завтра буду звонить Панкратычу.