Глава 8

Все замерли. Саня застыл со шваброй, занеся её для удара, который так и не опустил. Денисов остался на четвереньках, с раскрытым ртом, забыв подняться. Ксюша прижала ладони к щекам и не дышала. С улицы, из-за двери, доносился приглушённый гомон очереди, и от этого, крылатая тварь, орущая по-русски, казалась ещё невозможнее.

— Пустите! Демоны! Убива-а-ают!

Фамтех во мне сорок лет резал, лечил и выхаживал зверей и твёрдо знал, звери не разговаривают. Тело, в которое меня занесло, слышало живой человеческий ужас, идущий из чешуйчатой пасти, и отказывалось в это верить. Победил, как всегда, тот, кто старше. Старик внутри встряхнулся, отодвинул панику в сторону и принялся за работу.

Хватку я не ослабил, прижал обруч плотнее к полу и заговорил с ним так, как говорю с бьющимся на столе зверем, которому позарез надо вкатить наркоз, а он не даётся.

— Тихо. Тихо! Никто тебя не режет. Слышишь меня? Стой смирно, и давай по-человечески поговорим, раз уж ты, оказывается, умеешь.

— Не верю! — зверь забился с новой силой, чешуя под сеткой полыхнула багровым. — Заманите, усыпите и разрежете на опыты! Знаю я вас! Демоны в белых халатах!

— А ну заткнись, ящерица-переросток! — Саня опустил наконец швабру, но не на зверя, а рядом, и грохнул черенком по полу для острастки. — Замолчи, кому говорят, а то и впрямь приложу!

От окрика хамелеон заверещал еще пронзительнее.

— Саня, убери швабру, ты делаешь только хуже, — велел я, не оборачиваясь.

Денисов между тем подполз сбоку, сменил испуг на воркование и затянул тонким голоском, каким уговаривают младенцев не плакать:

— Ну тише, тише, маленький, мы же доктора, мы хорошие, мы тебя пальцем не тронем…

— Врёте! — взвизгнул хамелеон, и я уже мысленно держал его за личность, хоть имени ещё не слышал. — Знаю я это сюсюканье! Усыпите, а потом и зарежете!

Ксюша опустилась на корточки с другой стороны и осторожно просунула палец сквозь ячейку, чтобы погладить дрожащую спинку.

— Успокойся, хороший мой, ну успокойся, мы не обидим…

Её чудо-силы не подействовали. Зверь шарахнулся от её пальца, словно тот был раскалённым, и завизжал на новый лад, перетекая цветом от красного к лиловому, от лилового к чёрному. Три добрых человека и один деловитый врач за минуту перепробовали на нём угрозу, ласку и уговоры, и каждая попытка прибавила ему голосу.

Я уже всерьёз прикидывал, не вколоть ли ему успокоительное прямо сквозь сетку, и в этот момент с потолка слетел тот единственный, до кого ни у кого из нас не дошли руки.

Феликс приземлился прямо на смотровой стол, в полуметре от сачка, аккуратно сложил крылья и оглядел бьющегося пленника с видом следователя, которому после долгой смены подвели наконец стоящего фигуранта.

— А ну-ка подайте контру сюда, — каркнул он деловито. — Сдаётся мне, мы с этим гражданином одного поля ягоды. Товарищ главврач, прошу санкции применить методами пролетарского дознания. С кожаными он цацкаться приучен, а со мной этот номер не пройдёт.

Терять было нечего. Ласка, угроза и уговоры провалились с треском, а за дверью густела очередь.

— Санкционирую. Действуй, Маркс, — сказал я и переложил сачок вместе со зверем поближе к сове.

Феликс выпятил грудь, распушился вдвое против обычного, развернул крылья во всю ширь и навис над хамелеоном грозовой тучей. Жёлтые глаза упёрлись в пленника в упор, не мигая.

— Слушай меня сюда, гражданин чешуйчатый, — отчеканил он с расстановкой. — Я тебе не разжалобленные доктора с их мазями и кашкой. Я с тобой нянчиться не подряжался. Не выложишь всё по совести, склюю на месте, и пролетарский трибунал меня полностью оправдает за уничтожение вражеского элемента. Имя! Звание! Цель прр-рибытия⁈

Случилось то, чего не добились ни швабра, ни Ксюшин ласковый палец. Хамелеон сжался в тугой комок, втянул голову в плечи, и крик его оборвался. Зверя, который только что орал в лицо, одна нахохленная сова застращала до заикания.

В мире животных свои иерархии, и сова на этой лестнице стоит куда выше человека с метлой. Я мог бы оскорбиться, но смолчал, результат был налицо, а в моём ремесле результат всегда важнее самолюбия.

— Я… я случайно! — заскулил пленник, заикаясь и не сводя глаз с острого клюва. — Чес-с-стное слово, доктор хороший! Я мимо шёл, форточку увидел открытую, а оттуда едой пахнет. Я и залез, погреться да перекусить. А тут вы всем гуртом набежали с криками, я и струхнул, что на опыты сдадите. Не виноватый я ни в чём!

— Брешешь, контра! — Феликс придвинулся ещё на полшага и плотоядно щёлкнул клювом. — Форточкой он зашёл! Двое суток ты по чужим карточкам шуровал, лазутчик недобитый! Признавайся, кто завербовал, не то перейдём к методам построже, у нас на саботажников управа имеется!

— Правда же! — хамелеон чуть не плакал, по-настоящему, мелко труся всей шкурой. — Клянусь чешуёй своей, не помню я никакой вербовки! Хоть склюйте!

Я опустил ладонь Феликсу на спину и мягко отодвинул его к краю стола.

— Вольно, товарищ следователь. Запугал, и хватит. Дожмём позже, на свежую голову, — сказал я.

Сова недовольно крякнула, переступила с лапы на лапу, но отступила и осталась сидеть рядом. Я присел перед сеткой на корточки, чтобы оказаться со зверем вровень. Хамелеон следил за мной всеми своими вращающимися глазами и явно ждал нового подвоха.

— Слушай сюда, чешуя, — сказал я спокойно, без нажима. — Орать ты мастак, а толку с того никакого, только глотку дерёшь. Предлагаю по-другому. Даю тебе крышу над головой, тепло, защиту от всех демонов разом и миску с едой трижды в день. Взамен ты перестаёшь визжать на всю округу, не громишь мне клинику и живёшь по нашим правилам. Идёт?

Хамелеон долго молчал, переводя взгляд с меня на швабру в углу, со швабры на грозного Феликса, с Феликса снова на меня. В голове у него со скрипом ворочались чужие, вшитые кем-то слова, выискивая в моём предложении подвох и не находя.

— Жрать… взаправду дадите? — выдавил он наконец. — И не зарежете во сне? — он сглотнул и обмяк в сетке, разом растеряв весь боевой запал. — Тогда согласен.

— Позывной! — тут же встрял Феликс, не упуская случая. — Как звать контру⁈

Зверь подумал, помялся и ответил тихо, едва ли не стесняясь:

— Паскаль. Меня так звал один. В белом халате.

Имя для крылатого мутанта, явившегося с ночной помойки, нелепое донельзя, человеческое, книжное, из тех, что носят учёные мужи на старых портретах. Я отметил эту нелепость как ещё один след того места, откуда зверь взялся, и копать не стал. Не время и не место.

— Ксюша, миску ему подготовь в стационаре, — сказал я Ксюше, стоящей рядом. — Каши с витаминами, и не жалей.

Ксюша ушла в стационар и через пару минут вернулась. — Я перед свободной клеткой поставила миску полную еды, — доложила она.

— Спасибо, Ксюш. — Кивнул я ей и дальше обратился к Паскалю. — Слышал? Пойдем в стационар, к еде. Здесь не столовая.

Хамелеон недоверчиво посмотрел на нас, затем носом повёл в сторону стационара и немного поломавшись, голод всё же взял своё.

Паскаль поднырнул под край сачка и бросился в сторону открытой двери стационара. Затем, добежав, кинулся на еду с таким остервенением, будто голодал неделю, зачавкал, застонал от блаженства и на время забыл и про опыты, и про демонов в халатах. Феликс тут же проследовал за ним.

— Всё, граждане, цирк окончен, — я выпрямился и потёр поясницу, которая после ночной возни и беготни ныла на два голоса. — Приём начался, на улице толпа. Все по местам. Я тут сам закончу.

Ксюша и Денисов потянулись на свои места, оглядываясь на жующего шпиона, как на ожившего киношного монстра. Саня уже начал убирать весь бардак, сам, без команды, не забывая смотреть за нами. Я прошел в стационар и закрыл за собой дверь.

Я присел рядом с увлечённо хлюпающим кашей Паскалем и Феликсом, который, устроившись рядом с моим локтем, наблюдал с непреклонным видом надзирающего органа и уходить явно не собирался.

Я подождал, пока зверь насытится и подобреет, сел напротив сетки на табурет.

— Теперь по-тихому, без публики, — сказал я. — Откуда ты говорить выучился? Хамелеоны человеческой речи отродясь не знают. И что тебе понадобилось в наших карточках?

Паскаль перестал жевать. Весёлости в нём сразу поубавилось. Он подобрал под себя лапы, обернул хвост вокруг тела и заговорил, уставившись в миску.

— А я не знаю, доктор. Я ничего про себя не знаю. Совсем ничего. Не помню ни мамы, ни как прыгать научился. Где родился, как звался по-настоящему, пусто, чёрный провал. Помню только коробку. Тёмную, тесную, без единой щёлочки. Воняло в ней резиной и спиртом, до того едко, что горло саднило. А в голове откуда-то слова, целый ворох слов, будто их мне внутрь зашили, пока я спал. Вот я их и повторяю. Своих-то у меня нету.

Я слушал, и картинка складывалась скверная. Подшитая память. Полное отсутствие инстинктов, тех самых, что у дикого зверя живут в крови с первого вздоха.

Человеческая речь, вложенная в чешуйчатую голову чужой расчётливой рукой. Такое я уже видел, причём каждый божий день, на верхней жёрдочке, в виде нахохленной совы, цитирующей классиков марксизма.

Передо мной сидела вторая искусственная химера. А раз их уже две, и обе с фабричным клеймом, значит, где-то неподалёку гудит мастерская, которая лепит разумных зверей под заказ, а отбраковку вышвыривает в ночь, как мусор.

И было ещё кое-что, отчего слова Паскаля царапнули глубже, чем я хотел бы признать. Чужие слова, вшитые в чужую голову. Сознание, которому достались память и речь, но не собственное тело.

Кто бы ни сидел в этой клетке, у нас с ним было больше общего, чем мне хотелось думать ночами. Я отогнал эту мысль, поскольку чем дольше держишь её рядом, тем хуже. Кто-то ведь заказал именно такого зверя, мелкого, тихого, умеющего сделаться невидимкой и копаться по ночам в чужих бумагах. Для шпионской работы.

За штучную живую игрушку с подшитым разумом выкладывают как за хорошую машину, платит эти деньги тот, кому позарез приспичило знать чужие тайны. От такой простой выкладки на душе у меня сделалось совсем мутно.

— А карточки? — повторил я мягче. — В открытую форточку я ещё поверю. Но в наши бумаги ты лез две ночи кряду, а едой от них не пахнет.

Паскаль заёрзал, уткнулся носом в дно миски и сделал вид, что выскребает несуществующие остатки.

— Так это… тоже еду высматривал. По запаху. Бумага, она… тоже бывает вкусная.

Врал он бездарно, не лучше Ксюши. Я мог бы дожать его прямо сейчас, припугнуть Феликсом и вытрясти правду по горячим следам. Но зверь только-только перестал трястись, а сломанное единожды доверие после уже не склеишь ничем.

Я по старой привычке потянулся к нему чутьём, мягко, как к любому новому пациенту, и упёрся ровно в то же, что и ночью, в идеальную пустоту. Паскаль сидел в полуметре, дышал, жевал, а для моего чутья его попросту не существовало.

Я скосил глаза на соседний вольер, где сопел во сне Пуховик, и для проверки потянулся к нему. Барсёнок, не просыпаясь, отозвался тёплой сонной волной.

«…тепло… человек хороший рядом… плед… спать…»

Живой зверь читался, как открытая книга. Сделанный молчал, как заколоченный дом. Ещё одно подтверждение, которое мне, по совести, уже и не требовалось.

— Ладно, — я поднялся с табурета. — С твоей бумагой разберёмся как-нибудь потом.

Взгляд мой сам собой ушёл в дальний угол стационара, к ширме, за которой в кустарном кварцевом куполе спал тот, о ком не знала во всём городе ни одна посторонняя душа.

Теперь в одной комнате с ним поселился говорящий зверь мутного происхождения, и от этого соседства у меня заныло под лопаткой. Клетку придётся переставить от того угла подальше, к самой двери. И ширму проверить. Сегодня же, не откладывая.

Додумать я не успел. Дверь стационара распахнулась от пинка, и внутрь ворвался растрёпанный Саня с пунцовым лицом.

— Миха, там полный швах! — выпалил он. — Иди скорей, орут как резаные! Тётка какая-то разоряется, на всю улицу слыхать, очередь уже оборачивается!

Из приёмной и впрямь рвался визгливый женский голос, перекрывавший общий гул.

— Так, Паскаль, — я обернулся к нему. — Доедать будешь в клетке. Полезай давай.

Зверь, разомлевший было над пустой миской, подскочил, и шкура его мигом пошла тревожными серыми пятнами.

— В клетку⁈ — он попятился назад. — Не пойду! Я в коробке насиделся на три жизни вперёд, там темно и страшно! Не запирайте, доктор, я смирный буду, тихий!

— На капризы у меня сейчас времени нет, — я аккуратно подхватил его за шкирку. — Выбор простой. Либо сам, по-доброму, идёшь в клетку, а я позже даю тебе две миски. Либо передаю тебя тут на ночь под личный надзор товарища Феликса.

Феликс, уже на своей жёрдочке очень выразительно щёлкнул клювом и разминаясь переступил с лапы на лапу.

Паскаль перевёл взгляд на сову, сглотнул, и весь его бунт сдулся за одно мгновение.

— Лучше уж решётка, — пробормотал он убито и сам, понуро волоча хвост, заполз в распахнутую клетку, прихватив с собой пустую миску, как единственное нажитое имущество.

Я притворил створку и повернул замок до половины, оставив зазор. Обошлось почти без боя, и то ладно.

В приёмную я вылетел на полном ходу, на ходу одёргивая халат.

Посреди зала, в светлом пальто и с белоснежным пуделем на согнутой руке, стояла та самая холёная дама, перед носом которой Ксюша во время погони захлопнула входную дверь. Она вернулась, боевой дух в ней кипел через край. Ксюша жалась за стойкой, бледная, прижимая к груди папку с бланками, и беззвучно открывала рот, силясь вставить хоть слово в эту лавину.

— Хамство! — звенела дама, потрясая безупречной укладкой. — Неслыханное, возмутительное хамство! Со мной за всю мою жизнь так никто не смел обходиться! Я требую жалобную книгу!

— Так мы же извинились, — почти со слезами выговорила Ксюша. — Честное слово, я сразу извинилась, я же не со зла…

— Засуньте свои извинения куда подальше! — отрезала дама. — Мне нужен Покровский! Мне его рекомендовали как лучшего в городе, я тащилась сюда через все пробки! Зовите хозяина, живо!

— Покровский перед вами, — я подошёл к стойке и встал рядом с Ксюшей, плечом чуть впереди, заслоняя её от обстрела. Голоса я не повысил и заискивать не стал. — Слушаю вас. Что произошло?

Дама смерила меня взглядом, отметила молодое лицо, потёртый халат, стоптанные ботинки, и подбородок её взлетел ещё на пару сантиметров.

— Что произошло⁈ Ваш персонал захлопнул дверь у меня перед самым носом! Выставил вон, будто я попрошайка с паперти! Я требую личных извинений, от вас, немедленно, иначе я этого так не оставлю и пойду куда следует!

— Извинений не будет, — сказал я.

Дама задохнулась. Дар речи вернулся к ней не сразу, такого ответа ей, похоже, не доводилось слышать ни разу за всю обеспеченную жизнь.

— Что… да как вы…

— У нас была экстренная ситуация, — продолжил я, не давая ей набрать обороты заново. — С операционного стола сорвался аномальный, агрессивный зверь и заметался по приёмной. Мои сотрудники захлопнули дверь по одной-единственной причине, чтобы эта тварь не выскочила на улицу и не вцепилась в вас или в вашу собаку. Так что извинений вы от меня не дождётесь. Зато сказать моим ребятам спасибо вам бы стоило, за то, что ваш любимец сейчас сидит у вас на руках целый, а не едет с разорванным горлом в реанимацию.

Перемена вышла мгновенной. Спесь схлынула с холёного лица, уступив место опасливому почтению, какое надменные люди питают только к тем, кто их совершенно не боится. Дама прижала пуделя к груди и нервно оглянулась на дверь.

— Так он… сбежал? Этот ваш зверь? Он что, опасен?

— Да что вы, гражданочка! — немедленно высунулся из-за стойки Саня, до глубины души довольный таким поворотом. — В нашем пет-пункте отродясь никто не сбегал! У нас безопасность, уровень Альфа! Спецклетки усиленные, охрана круглосуточная, всё чин по чину!

— Именно, — кивнул я. — Зверь обезврежен и надёжно заперт. А теперь давайте всё-таки займёмся вашим питомцем. Раз уж вы ради него тащились через весь город.

Дама, окончательно растерявшая боевой запал, бережно опустила пуделя на смотровой стол.

Песик дрожал крупной частой дрожью, он был кудрявый, выстриженный под самый строгий выставочный канон, с пышными помпонами на лапах и хвосте. Дрожал он, впрочем, не только от пережитого испуга.

— Он у меня пузико чешет не переставая, — пожаловалась хозяйка уже совсем иным голосом. — Я думала, это на нервной почве, он впечатлительный мальчик, чемпион всё-таки, голубых кровей.

Я перевернул пуделя на спину, придержал ладонью грудку, развёл кудряшки на животе. Кожа под белой шерстью была сплошь, будто маком, осыпана мелкой красной крапинкой. Я взял лупу, поднёс настольную лампу ближе, всмотрелся.

«…зудит… горит… чешется… сними это с меня… плохо…»

Жалоба пришла ко мне ясной волной, без слов, чистым собачьим страданием.

— Нервы тут совершенно ни при чём, — сказал я, разгибаясь. — Вопрос. Вы его в груминг-салоне стрижёте? В дорогом, модном?

— Естественно, в самом лучшем, — дама поджала губы. — «Шарм де Пари», я только им и доверяю.

— Вот вам и весь «Шарм». Они для блеска и фиксации укладки используют эфирный воск. Удобно, шерсть лоснится, держит форму, на ринге смотрится дорого. Беда в том, что у пуделей на этот воск сплошь и рядом контактная аллергия, и кожа отвечает вот такой сыпью. Ваш мальчик не нервничает. Он чешется, потому что ему по-настоящему, физически нестерпимо зудит под всей этой красотой.

— Боже мой, — дама прижала наманикюренные пальцы к губам. — А я-то его ругала за то, что обои дерёт…

Я тем временем провёл над пуделем сканером, больше для очистки совести, и браслет показал то, чего я не ждал увидеть, тонкую, едва уловимую нестабильность по сердечному эфирному каналу. Я прогнал ещё раз, медленнее. Картинка повторилась. Скрытая эфирная тахикардия, ранняя, слабая, но вполне настоящая.

— И вот ещё что, — я отложил сканер. — У вашего чемпиона пошаливает сердце. Эфирная тахикардия, самое начало. Часто его по выставкам возите?

— Каждые выходные, — растерянно призналась дама. — Он же у меня титулованный, как же иначе…

— Толпа, чужие звери, фен, софиты, незнакомые запахи. Для тонкокожей нервной собаки это серьёзная нагрузка на сердце. Воском займёмся в первую очередь, но и выставочный график я бы вам урезал вдвое. Если хотите, чтобы пёс встретил старость здоровым, а не на капельницах.

Дама смотрела на меня так, словно я у неё на глазах вытащил живого голубя из её же пустой сумочки.

— Значит, порядок такой, — я перешёл к делу. — Дома дважды промываете шерсть дегтярным мылом, как следует, до скрипа. Потом мажете живот вот этой мазью, утром и вечером. Сердечные капли, по три на язык раз в сутки, курсом в две недели. Дальше привозите его ко мне на контроль. Воск этот вычеркните из жизни навсегда и грумеру передайте, что доктор запретил под страхом расправы. По прайсу, приём три тысячи, мазь и капли ещё полторы. Итого четыре с половиной.

Дама расплатилась не моргнув глазом, отсчитала сверху ещё тысячу и почти насильно вложила купюру Ксюше в руку.

— Это вашим ребятам. За ту дверь, — она прижала пуделя к груди и взглянула на меня уже совсем без прежнего гонора. — Мне ведь и правда сказали, что вы лучший. Выходит, не обманули.

Дальше весь день слился в одну сплошную полосу без передышки.

Рекомендации Гольдмана наконец заработали в полную силу, и к полудню очередь вытянулась из приёмной на улицу. До самого вечера мы втроём, а в горячие минуты и вчетвером, разгребали этот поток.

Соседские старушки с потрёпанными переносками, шли вперемешку с лощёными хозяевами эфирных редкостей, плативших по пятикратному тарифу. Денисов брал на себя простое, я тащил тяжёлое, Ксюша считала, записывала и выдавала сдачу, и сейф под стойкой к вечеру заметно потяжелел, подбираясь к заветным двум миллионам.

Где-то в середине этой карусели мне принесли старого фокстерьера с гнилым зубом. Я выдрал зуб под лёгким наркозом, и пёс, отходя от дурмана, благодарно лизнул мне запястье шершавым языком.

«…не болит больше… спать хочется… спасибо, рука…»

Принесли пятнистого кота, проглотившего ёлочную мишуру ещё в январе и вспомнившего о ней только теперь, в самый неподходящий час. Хозяин, дёрганый молодой человек, божился, что кот «просто чем-то подавился», а на снимке у животного в кишках поблёскивала целая новогодняя гирлянда из дождика.

«…колет… внутри колет… вытащи это, человек…»

Кота я разгрузил, мишуру извлёк, добытую гирлянду торжественно предъявил обомлевшему хозяину и взял за внеплановое чудо по полному тарифу, без скидок на праздничную тематику. Следом прошли хорёк с вывихом и облезлая от тоски канарейка, которой не хватало пары. К закату мы все держались на ногах на одном упрямстве. Когда за последним клиентом закрылась дверь и Ксюша устало перевернула табличку на «закрыто», Саня просто сполз спиной по стене на корточки.

— Всё, не могу, ноги отнялись, — простонал он. — Это не клиника, это конвейер какой-то.

Денисов опустился на стул, стянул шапочку и кивнул в сторону стационара, откуда долетало сытое посапывание Паскаля.

— Михаил Алексеевич, а с хамелеоном-то нашим что делать будем? Не держать же его в клетке до скончания века.

— Жалко его, — тихо сказала Ксюша, присаживаясь рядом и подбирая под себя ноги. — История у него страшная. Ничего не помнит, ни мамы, ни дома, и имя чужое нацепили. Он же не виноват, что таким на свет появился.

— Он не появлялся на свет, — сказал я. — Его собрали. Он такой же, как наш Феликс. Сделанный.

В приёмной стало тихо. Денисов медленно выпрямился на стуле, и в глазах у него зажёгся тот же дотошный огонёк, что и утром у клетки, только теперь без капли восторга.

— Михаил Алексеевич, — проговорил он осторожно, выстраивая мысль и веря в неё всё крепче с каждым словом, — но ведь если это уже второй лабораторный зверь, и оба с подшитой памятью, оба разумные… значит, та фабрика, которая их штампует, не за горами где-то. Она рядом. В нашем городе, может, в паре кварталов отсюда.

— Похоже на то, — сказал я.

Саня вскинулся, и усталость с него будто сдуло ветром.

— О, так я завтра по району пройдусь! — загорелся он. — У меня тут знакомой братвы пол-окраины, дворники, таксисты. Порасспрашиваю по-тихому. Вдруг кто видел странные фургоны без окон или машину какую подозрительную возле пустых складов. Я аккуратненько, комар носа не подточит!

— Не вздумай, — отрезал я. — Заруби на носу, никаких самодеятельных вылазок. Горай тоже отправился рыскать по-тихому и аккуратненько. И где он теперь, твой Горай?

Слова мои упали в тишину. Ксюша ахнула и прижала ладонь ко рту.

— И верно… а где же Артур? — она растерянно обвела нас взглядом. — Он же давным-давно пропал! Ни звонка, ни сообщения, телефон намертво молчит. Я и не спохватилась за всей этой кутерьмой…

Я тоже не спохватился. И это было хуже всего остального. За проверками ГосВетНадзора, за стримом операции, за сделкой с Гольдманом, за ночным дымом и говорящей ящерицей я начисто забыл про живого парня, которого сам же послал считать охрану и зверей на подпольной арене Синдиката. Про единственного человека на всём свете, который знал, кто я такой на самом деле, и не шарахнулся.

— Трубку он не берёт, — сказал я вслух негромко, чтобы не пугать ребят прежде времени. — Появится. Артур не из тех, кто пропадает по дурости.

Сам я в это верил уже через силу.

— Так, всё, по домам, — я хлопнул в ладоши, разгоняя осевшую на плечи тяжесть. — Завтрашний день полегче не будет. Денисов, ты у нас, к слову, завтра выходной.

— Да, — Денисов как-то слишком поспешно поднялся и отвёл глаза в сторону. — Помните, я заранее отпрашивался. У меня… личное. С самого утра.

Обычно его было не унять, стоило речи зайти о его собственных делах, он мог про новую монографию рассказывать четверть часа без передышки. А тут вдруг замкнулся, поджал губы и принялся с преувеличенным усердием складывать халат по сгибам. Я подметил эту заминку, отложил в памяти, но допытываться не стал. У всякого есть угол, в который чужим хода нет.

— Помню. Отдыхай, заработал.

— Э, постойте-ка! — встрепенулся Саня. — А с какой это радости Денисов гуляет, а мы с Ксюхой опять без выходных будем горбатиться? Где справедливость-то?

— А с той радости, что нам с тобой дома делать нечего и мы трудоголики, Шестаков, — отчеканила Ксюша, и в её вымотанном голосе прорезалась прежняя стальная нотка администратора.

— Мих, ну отпусти тогда хоть меня завтра по району! — гнул своё Саня. — И воздухом подышу, и инфы насобираю. Двойная же выгода!

— Нет, — сказал я твёрдо. — Денисова не будет, поток меньше не станет, и ты нужен здесь, на подхвате. И не ной. Дотянем до двух миллионов, доделаем соседний зал, наймём второго администратора, тогда и будешь отдыхать как белый человек.

Саня тяжко вздохнул, но сдался. Спорить со мной про деньги и расширение было пустым делом, и он это давно усвоил.

Мы стали собираться. Я стянул халат, размял затёкшую за день шею.

— Шестаков, — спросил я, влезая в куртку, — нынче опять Ксюшу на стульях сторожить остаёшься?

— Не надо меня сторожить! — мгновенно вспыхнула Ксюша и заполыхала ушами до самых очков.

— Не, — Саня замотал головой и схватился за поясницу. — Вторую ночь на стуле мне не пережить, у меня спина и без того колом стоит. Домой пойду, отосплюсь по-человечьи. Пускай теперь хамелеон сам себя караулит, ему не привыкать к одиночеству.

Мы погасили свет, заперли клинику на оба замка и разбрелись в разные стороны под низким серым небом.

Я шагал домой и мои мысли упрямо сворачивали обратно к Артуру.

Чем дольше я их крутил, тем меньше они мне нравились. Парень молчит уже которые сутки. А я своими руками отправил его в самое логово, туда, где боями заправляет Синдикат, где людей, угодивших в долговую петлю, перемалывают в фарш и сбрасывают потом, как ветошь.

А если он всё-таки слетел с роли тихого наблюдателя? Что, если его раскусили, накачали той же дрянью, что и арендованных бойцов, и теперь он валяется где-нибудь со сгоревшим нутром? Или дела ещё хуже того.

Я слишком хорошо знал, на что готовы люди, делающие из чужих зверей и чужих долгов расходный материал. И ещё я знал Артура. Он не молчал бы столько суток просто так. Он вообще ничего не делал просто так.

Хватит себя накручивать впотьмах. Надо просто проверить. А не отзовётся, завтра же поеду на эту чёртову шестнадцатую линию сам, выходной там у кого или нет.

Я остановился под фонарём, вытащил телефон и отыскал номер. «Горай», коротко и сухо, как он сам себя записал. Я нажал вызов и поднёс трубку к уху.

Длинный гудок. Второй. Третий. В мёртвой тишине пустой улицы они отдавались оглушительно, и с каждым тревога во мне затягивалась туже, как петля.

Ну вот, всё ясно. Не берёт, как и все эти дни. Я уже отнял трубку от уха, чтобы оборвать вызов.

И в этот самый миг в динамике коротко щёлкнуло.

А следом, сквозь шорох помех и чьё-то рваное дыхание, ко мне пробился хриплый, натянутый до предела голос:

— Да! Слушаю!