Глава 7

Я держал разводной ключ занесённым над плечом, готовый опустить его на голову тому, кто вывалится из дыма. За полночи в засаде я нарисовал в голове этого гостя в красках: наёмник в чёрном, с блокиратором запаха на поясе и маскирующим артефактом под курткой, тренированный, из тех, кого присылают для тихой работы под покровом ночи.

Из белой едкой пелены, кашляя вывалился «кот».

В первое мгновение мозг так и доложил — кот. Приземистый, на четырёх лапах, размером с хорошо откормленного кошака. Потом тварь вскинула на меня морду, и рука с ключом сама поползла вниз, потому что бить тут было нечем и незачем.

Никакой это был не кот.

Передо мной, согнувшись и булькая, сидел хамелеон. Но неправильный, невозможный, какого ни одна база в моём браслете не выдала бы без аварийной красной рамки.

Чешуя на нём переливалась, перетекая от болотно-зелёного к пыльно-серому и обратно, подстраиваясь даже сейчас, в панике, под цвет линолеума под лапами. На покатой спине лежали сложенные кожистые крылья, тонкие, как у летучей мыши, и совершенно лишние для существа, которому положено неспешно ползать по веткам и таращиться в две стороны сразу.

Огромные шарообразные глаза загнанно вращались каждый сам по себе, обшаривая приёмную в поисках щели для побега.

Хамелеоны не вырастают до размера кошки. Хамелеоны не отращивают крыльев. Я смотрел на это переливающееся крылатое недоразумение, и фамтех во мне уже раскладывал картинку по полкам, либо генетика, либо эфирный мутаген, либо то и другое разом, в дозах, от которых у нормального зверя Ядро пошло бы трещинами.

Раздумывать было некогда. Зверь хлебнул из дверного проёма чистого воздуха, кашель пошёл на убыль, и я понял, что ещё пара вдохов и он очухается окончательно. Ключ я отбросил в сторону, выхватил из кармана халата толстые перчатки, которыми беру кусачих и когтистых, и натянул их прямо на ходу, бросаясь вперёд.

Левой рукой я перехватил зверя за шкирку, правой подвёл ладонь под живот, прижал к полу. Тёплая чешуя скользила под перчаткой, живот ходил частыми толчками.

И тут хамелеон вышел из ступора.

Он рванулся с такой силой, что меня едва не сдёрнуло с корточек. В этой переливающейся кошке было от силы пять килограммов, я видел это глазами и чувствовал на вес, но дёргался он так, будто в нём сидело все пятьдесят, как в сорвавшемся с привязи бычке. Задние лапы заскребли воздух, нашли предплечье выше перчатки и больно прошлись по коже когтями. Крылья развернулись и мощно ударили по рукам, лицу, по респиратору, сбивая хватку.

Ни хрена себе силища. Для хамелеона, даже раскормленного мутагеном, это было физически невозможно.

Старый профессор внутри меня отметил аномалию и наклеил бирку «разобраться позже». Молодое тело в это время делало работу. Много лет я держал бьющихся зверей на операционном столе, руки знали без подсказок, где надавить, чтобы зверь обмяк, а где трогать нельзя, чтобы не хрустнуло то, что хрустеть не должно.

Зверь рванулся снова, я перехватил его поудобнее, развернул, завёл крыло к спине настолько, чтобы он перестал им махать, и понёс к стене стационара, где стояла пустая усиленная клетка с толстым прутом, припасённая как раз для буйных.

Зверь извернулся всем телом, цапнул перчатку у запястья, ударил хвостом мне по локтю. Силы в нём хватило бы на троих, но опыта у меня было много, и он перевесил.

Я сунул его внутрь, придержал коленом дверцу, выдернул руку и захлопнул. Тяжёлый замок лязгнул и встал на место.

Хамелеон с разгона влепился в дальнюю стенку клетки, отскочил, развернулся и уставился на меня вращающимися глазами разом. Чешуя на нём полыхнула яростно-бордовым.

Предплечье саднило. Я стянул перчатку, глянул, три царапины, неглубокие, но щедрые, уже набухали бисером крови. Заработал.

Дверь из приёмной грохнула, и в стационар, оскальзываясь на свежем линолеуме, ворвалась кавалерия.

Первой влетела Ксюша, выставив перед собой металлическую стойку для капельниц, как боец с пикой. За ней, чуть отстав и припадая на одну ногу, наступал Саня со шваброй наперевес, и физиономия у него была такая, будто он собрался в одиночку брать штурмом вражеский дзот.

— Где⁈ — выдохнула Ксюша, водя стойкой по сторонам. — Кто⁈ Михаил Алексеевич, вы целы⁈

— Отбой, — я стянул респиратор. — Отбой, бойцы. Враг взят живым.

С потолка приёмной, из редеющих клубов белого дыма, раздался торжествующий клёкот.

— Враг повержен! — Феликс распушенный и страшно довольный собой, описал круг и спланировал на верхушку шкафа. — Слава пролетарскому оружию! Дымовая завеса трудового народа сокрушила лазутчика капитала! Требую внеочередную пайку зерна за проявленный героизм!

— Заслужил, Маркс, — кивнул я. — Ксюша, выдай ему двойную порцию утром. Честно отработал налёт.

— И жёрдочку с видом на улицу, — немедленно уточнил Феликс. — За боевые заслуги полагается улучшение жилищных условий.

— И жёрдочку.

Саня тем временем обошёл клетку, держа швабру наготове, заглянул сквозь прутья. Хамелеон встретил его новой вспышкой бордового и зашипел.

— Ёшкин кот, — выдохнул Саня. — Это что за чудо-юдо? Мих, оно меня сейчас взглядом просверлит.

— Потом разберёмся, — я мотнул головой в сторону приёмной. — Сначала живём дальше. Саня, окна настежь, оба. Вытяжку на полную, пусть гонит этот газ на улицу, пока мы тут все вторую жизнь не начали раньше срока. И вот ещё что, — я понизил голос. — Глянь во двор. Аккуратно, из-за шторы. Зверь сам по себе замки не вскрывал. Может, у этой ящерицы есть двуногий хозяин, который ждёт её снаружи на подхвате.

Саня сразу подобрался, кивнул и метнулся в приёмную. Я слышал, как он распахнул оба окна, как загудела вытяжка, набирая обороты, и как он, пригнувшись, подобрался к окну и осторожно отвёл штору.

— Пусто, Мих, — доложил он. — Двор как двор. Машина Панкратыча под фонарём, мусорные баки, кошка драная у пекарни шарится. И всё. Ни души. Никто не стоит. Чисто.

— Чисто так чисто, — вслух я не стал говорить, что от этого мне не легче. Зверь пришёл сам, ушёл бы сам, и где-то сидел тот, кто его на нас навёл, и сидел он далеко, вне досягаемости швабры Сани. Грузить этим посреди ночи смысла не было.

Мы прошли по вольерам, снимая с пациентов влажную марлю, которой укрывали им морды от дыма. Мангуст, ещё слабый после операции на Ядре, дышал ровно, швы держались.

Леопардёнок поморщился во сне, когда я снимал повязку, и снова засопел. Искорка приоткрыла один глаз, оценила обстановку, сочла её недостойной внимания и пустила сонный мыльный пузырь, который лениво поплыл вверх и лопнул под потолком. Пуховик во сне жевал угол собственного пледа и на всю эту суету не отреагировал вовсе. У его вольера я задержался дольше нужного. Барсёнок, не просыпаясь, шевельнул ушами, и до меня долетел тёплый сонный лепет.

«…тёплый человек рядом… плед вкусный… спать…»

— Спи, чудо, — шепнул я и пошёл дальше.

Дым в приёмной редел, вытягиваясь в окна, и едкая белизна сменялась обычным ночным полумраком.

Мы втроем сошлись у клетки.

Хамелеон забился в дальний угол, поджал под себя лапы, обернул хвост вокруг тела и сидел комком, переливаясь от бордового к угольно-чёрному и обратно, в такт какому-то своему злому ритму. Глаза вращались, не останавливаясь ни на ком из нас дольше секунды.

— Это ж надо, — Саня присел на корточки перед прутьями, держась на безопасном расстоянии. — Я думал, хамелеоны махонькие, на ладошке сидят и мух языком ловят. А этот, годзилла. Да ещё крылатый! Так не бывает, Мих. Хамелеоны такими здоровыми и с крыльями не растут.

— Не растут, — согласился я. — Сами по себе. А вот если зверя накачать генетикой или прокапать эфирным мутагеном, ещё и не такое вырастет. Бывают лаборатории, где из обычного хамелеона лепят что закажут. Только дорого это и незаконно. Но зато теперь понятно почему мы его найти не могли. Он же становится почти невидимым.

— Ого! Невидимым! Надо же! — удивилась Ксюша.

— И кому такое чудо понадобилось у нас в карточках копаться? — Саня прищурился на зверя.

— Вот это и есть главный вопрос, — я смотрел на хамелеона и считал. — Сейф он не тронул. Касса цела, бланки на месте, а они на чёрном рынке золота дороже. Полез в карточки. Кто-то выложил кучу денег на штучного зверя-невидимку только чтобы узнать, кого мы лечим. Дорогое любопытство.

— А может… — Ксюша вдруг понизила голос и оглянулась на тёмное окно. — Может, это тот ваш Гольдман проверяет? Он же тоже всё про нас вынюхивал. Эфир смотрел, в наши карточки, может, тоже захотел заглянуть, что мы за птицы.

Я качнул головой, хотя мысль эту отмёл не сразу.

— Не его почерк. Гольдман пришёл бы в дверь и сел на стул, как и пришёл. Ему незачем подсылать зверя, он и так купил себе право задавать вопросы, — добавлять, что у меня и без Гольдмана набралось довольно людей с деньгами, которым очень хотелось бы знать, что прячет на окраине выскочка Покровский, я не стал. Список этот я держал в голове и делиться им посреди ночи не хотел.

Пока Саня с Ксюшей переговаривались над клеткой, я сделал то, что делаю с каждым новым пациентом. Прикрыл глаза и потянулся к зверю эмпатией, тихо, мягко, как тянулся к любому зверю, какого мне приносили. Обычно навстречу шла волна, обрывки, телесные, или: «…страшно… больно… чужой пахнет…».

Здесь ничего не шло.

Я тянулся и не находил отклика. Зверь сидел в полуметре, дышал, вращал глазами и ненавидел меня всей своей переливающейся шкурой, а для эмпатии оставался нем, будто я прислушивался к пустой комнате. Ни один зверь на моей памяти не молчал так глухо. Дракон не в счет, с ним просто связи нет. А вот хамелеон… Молчит!

Я нахмурился и промолчал.

— Ладно, — я выпрямился и посмотрел на часы. Стрелки показывали начало четвёртого. — На сегодня хватит подвигов. Шпион сидит, сейф цел, полтора миллиона на месте, бланки тоже. Разбираться с этим красавцем будем утром, на свежую голову. Без сна из меня завтра хирург, как из Сани балерина.

— А спать-то теперь не страшно? — Ксюша покосилась на клетку.

— Этот никуда не денется, прут толстый. А второго гостя сегодня не будет, своё он уже выяснил, — я кивнул ей. — Ложись спокойно. Заслужила.

Саня выпятил грудь и заложил большие пальцы за ремень.

— Ты иди, Мих, отдыхай. А я тут останусь, подежурю. Ксюху постерегу, мало ли. Вдруг этот хамелеон прутья прогрызёт или ещё чего удумает.

— Защитник, — я усмехнулся, натягивая куртку. — Ладно, оставайся, караульный. Только не храпи на всю клинику, у нас пациенты после операций, им покой нужен.

Я вышел в проветренную приёмную, где ещё пахло эфирной горечью, запер за собой дверь на два оборота и побрёл сквозь сырую питерскую ночь домой, мечтая об одном, рухнуть на матрас и не шевелиться. Предплечье тихо саднило под рукавом и напоминало, что ночь обошлась не бесплатно.

* * *

Когда за Михаилом Алексеевичем щёлкнул замок и шаги его стихли во дворе, Ксюша выдохнула, кажется, впервые за всю ночь. Полночи она просидела в засаде, сжавшись в комок и вздрагивая от каждого шороха, а теперь, когда шпион оказался под замком и дверь заперли на два оборота, ноги у неё сделались ватными. По привычке она пробежалась взглядом по своему вечному списку. Клетка заперта на тяжёлый замок, сейф под стойкой цел, окна закрыты и вытяжка выключена. Всё на местах. Можно спать.

В стационаре горел один дежурный ночник над раковиной, в его тусклом свете единственная раскладушка у стены казалась сейчас пределом мечтаний.

Саня привалился плечом к косяку, сунул руки в карманы и оглядел раскладушку с видом полководца, прикидывающего плацдарм.

— Ну чего, Ксюх, — он качнулся с пятки на носок и подмигнул. — Раскладушечка-то одна. А мы с тобой люди свои, чего ей зря пустовать половиной. В тесноте да не в обиде, верно? Подвинешься чуток, заодно поближе познакомимся, согреемся, ночь-то холодная…

Кровь бросилась Ксюше в лицо так, что обожгло уши. Она поправила очки, выпрямилась во весь свой небольшой рост и отчеканила тем голосом, каким осаживала наглых посетителей, что лезли к врачу без записи и без очереди:

— Шестаков! Совсем сдурел⁈ А ну марш в приёмную! На стульчиках поспишь, защитничек выискался!

— Да я ж по-доброму, — Саня обиженно засопел, подцепил со стула свою куртку и поплёлся к двери. — Культурно предлагаю, между прочим. Вот и делай людям добро. Никакой романтики в этой богадельне.

Дверь за ним притворилась, и в стационаре остались только сонное сопение пациентов да тихое бульканье воды в трубах. Ксюша забралась на раскладушку и натянула одеяло до подбородка. Под бок ей сейчас же пристроилась Шипучка, поджала лапки и заурчала низко, горлово, и от этого урчания по телу растёкся покой.

После такой ночи ей полагалось ворочаться до рассвета, она где-то читала, что испуг и сон плохо уживаются.

А Ксюша лежала в темноте, слушала Шипучкино урчание, и на лице у неё сама собой расползалась глупая счастливая улыбка, и она никак не могла взять в толк, с чего бы.

* * *

Утром я пришёл к девяти, и застал в приёмной картину, какой не постыдился бы и цирк-шапито.

За стойкой, привалившись к ней всем корпусом, сидел Саня и баюкал в ладонях кружку с кофе так, словно это была последняя кружка на свете. Выглядел он помято, волосы дыбом, спина выгнута вопросительным знаком. При виде меня он попытался выпрямиться, охнул и схватился за поясницу.

— Здорово, Мих, — просипел он. — Ох, спина… деревянная вся. Это разве дежурство было? Это пытка.

— Тебя вроде на стулья никто не гнал, — заметил я, вешая куртку. — Ты сам вызвался Ксюшу стеречь. Хамелеон-то прутья не прогрыз?

— Не прогрыз, — Саня насупился и отхлебнул кофе. — Сидит, зараза, зыркает. А я всю ночь на сдвинутых стульях кантовался, как сирота. Спина теперь колом. Вот и делай людям добро.

— Сам напросился в караульные, — я пожал плечами. — Силком тебя на пост никто не тащил.

Саня в ответ только страдальчески крякнул и сгорбился над кружкой.

Дверь стационара скрипнула, и в приёмную вышла Ксюша.

Спала она, судя по всему, неплохо, ни следа вчерашней измотанности, лицо посвежело, на щеках румянец. Шипучка сидела у неё на плече, сонно поводя кислотными жвалами, и весь вид этого мимика говорил, что ночь прошла спокойно.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — Ксюша поймала на себе наши взгляды, поймала довольную Санину физиономию, порозовела до корней волос и тут же напустила на себя строгость. — Чего расселся? Кофе кому?

Саня многозначительно хмыкнул. Ксюша стрельнула в него таким взглядом, что хмык подавился на середине, и прошла за стойку, но румянец её не сходил, и было в нём что-то новое.

Старый диагност во мне привычно считал картинку, и одёрнул я себя не сразу. Девочка, на которую вчера ночью свалился взлом, дым и крылатый монстр в клетке, должна была выйти утром бледной и дёрганой.

А вышла румяная, выспавшаяся, с улыбкой, которая то и дело трогала уголки губ и которую она сама, кажется, не замечала и не понимала, откуда та взялась. Я перевёл взгляд на сияющего, помятого, обиженно надувшегося Саню, сложил это с изгнанием на стулья и решил, что лезть в это своими лапами, последнее дело. Пусть растёт само. Иногда лучшее, что может сделать врач, это убрать руки и не мешать организму.

— Так, отставить личные фронты, — сказал я вслух. — У нас крылатый шпион в стационаре, через дорогу конкуренты, и рабочий день начинается. Ксюша, чайник. Саня, спину разогни и неси совесть к швабре.

Не успел я договорить, как из-за стойки вырос Денисов.

Он, оказывается, пришёл рано, уже переоделся в свежий халат и теперь подпрыгивал на месте от нетерпения.

— Михаил Алексеевич! — выпалил он. — Доброе утро! Саня мне всё рассказал про ночной улов! Крылатый хамелеон, который рылся в картотеке! Это же феноменально! Можно я взгляну? Одним глазком?

— Можно, но не сейчас, — я кивнул в сторону стационара. — Зверь беспокойный, дёргать его лишний раз не будем. Размером он с откормленного кота, переливается, крылья кожистые, нрав скверный. Таких мутантов я, честно скажу, своими руками ещё не держал.

Денисов наморщил лоб, и я увидел, как у него в голове листаются страницы.

— Крылатый… переливается… — пробормотал он. — Михаил Алексеевич, а я, кажется, догадываюсь! Я когда в академии учился, читал монографии по редким эфирным видам, для общего развития. Есть такой, Экваториальный летун. Хамелеон, который под влиянием эфирного фона отрастил перепонки. Только они обычно с ладонь, не больше! Маленькие совсем!

— А этот, выходит, перерос, — я усмехнулся. — На добрый десяток ладоней.

— Так это же и есть аномалия! — Денисов азартно махнул рукой. — Эфирные мутагены, стимуляторы Синдиката, искусственное наращивание Ядра, мало ли что с ним делали! Базовый вид Экваториальный летун, а дальше его раздули чем-то лабораторным. Михаил Алексеевич, это уникальный материал! Дайте посмотреть, ну пожалуйста!

— Позже посмотришь на свою аномалию, — пообещал я. — Сейчас работа.

Денисов вздохнул так, будто я отнял у него подарок, и поплёлся к стойке, но постоянно косился на дверь стационара, и видно было, что научное любопытство грызёт его, как голод.

Работа не заставила себя ждать. Колокольчик над дверью звякнул, и потянулись пациенты.

Шли они самотёком, по старинке, соседский люд, сарафанное радио, бабушки с переносками и помятыми пакетами «заодно посмотрите». Богатые клиенты питомника «Золотой питомец», которых обещал прислать Гольдман, пока на горизонте не появлялись, и эту встречу я, признаться, не торопил. Прайс на пять им я выставлю, договор есть договор, но сегодня мне хватало своих, привычных, с одной пенсии.

Первым притащили английского бульдога с сыпью по всему пузу. Хозяин, грузный дядька в олимпийке, придерживал пса под брюхо обеими руками и был свято уверен, что собаку «сглазила соседка с третьего». Я уложил бульдога на стол, прошёлся пальцами по складкам, нашёл за ушами и в паху свежие мокнущие расчёсы и выяснил между делом, что корм неделю назад сменили на «премиальный, с ягнёнком».

— Сглаз тут один, — сказал я, — на пачке этого вашего ягнёнка. Аллергия на новый белок. Возвращайте старый корм, складки мажьте вот этим, дважды в день. Приём шестьсот, мазь триста. Девятьсот рублей, и через неделю собака перестанет чесаться об угол серванта.

Бульдог, которому полегчало уже от того, что его перестали тискать испуганные руки, благодарно ткнулся мне мокрым носом в локоть.

«…не чешется… хорошо… добрый дядька… колбаса где?..»

Колбасы у меня для него не нашлось, врать пациенту я не привык, и потому ограничился тем, что почесал его за ухом, обходя расчёсы.

Следом старушка в платочке внесла переноску, из которой враждебно сопело. Внутри обнаружился рыжий перс размером с небольшую подушку, разъевшийся до того, что Ядро у него искрило, а браслет выдавал нестабильность по эфирным каналам. Я навёл сканер, прощупал тугой, как барабан, живот и без труда поставил эфирное несварение, доведённое до искрящей стадии трудами любящей хозяйки.

— Чем кормите? — спросил я, уже зная ответ.

— Так со стола, голубчик, со стола, чем сама, тем и котика, — старушка прижала руки к груди. — Он у меня привередливый, сухой корм не ест. Вчера вот селёдочки под шубой дала, праздник же был.

Кот посмотрел на меня сквозь прутья переноски с видом мученика, и в голове у меня обрывками сложилось его веское мнение о селёдке под шубой.

«…тяжело… пузо… майонез… вкусно было… а теперь плохо… сама виновата…»

— Виновата хозяйка, тут ты прав, — сказал я коту, и старушка охнула, не поняв, к кому я обращаюсь. — Значит так. Сажаем котика на лечебный корм и забываем про стол как про страшный сон. Никакого майонеза. Ферменты вот эти, по таблетке утром. Иначе следующий праздник ваш котик встретит в реанимации.

Старушка глубоко оскорбилась за поруганную котейкину диету, но рецепт взяла и деньги отсчитала до рубля.

За стеной у Валентины Степановны как раз вынули из печи первую партию, и в приёмную пополз тёплый бессовестный запах сдобы. Мой желудок немедленно подал голос, напоминая, что с утра в нём была только чашка чая. А внутренний голос строго заметил, что сейчас не время и вообще сдоба, это быстрые углеводы и инсулиновые качели.

Двадцатиоднолетний организм возразил, что одна ватрушка погоды не сделает, тем более Олеся вчера написала, что после смены забежит и принесёт чего-нибудь поесть, так что терпи, Покровский, до вечера. На том внутренний спор и затих, проголодавшись.

Денисову я отдал третьего, для разгрузки, хомяка с подвёрнутой лапкой. Денисов соорудил крошечный лубок из спички и бинта, справился аккуратно и быстро, но всё это время вздыхал и косился на дверь стационара с таким страданием, будто там за дверью прятали все сокровища мира.

Между потоком образовалось окно, минут пятнадцать, не больше, до следующей записи.

— Ладно, страдалец от науки, — я хлопнул его по плечу. — Пошли, покажу тебе твоего Экваториального летуна. Только быстро и тихо.

Денисов просиял, как будто я выдал ему премию, и едва не побежал в стационар.

У клетки он прилип лицом к прутьям, забыв обо всём.

Хамелеон сидел в углу серо-зелёным комком, почти слившись с тенью прутьев, и только вращающиеся глаза выдавали в нём живое. При виде Денисова он напрягся и медленно потёк цветом к настороженному оливковому.

— Невероятно, — благоговейно выдохнул Денисов. — Михаил Алексеевич, посмотрите на структуру крыла! Видите, вот этот сустав, вот характерный изгиб перепонки? Это точно летун, базовая морфология та же. Я вам говорил!

— Похоже, ты прав, — я смотрел на зверя из-за его плеча.

— Но чтобы подтвердить наверняка, — Денисов оторвался от прутьев и обернулся ко мне, в нём проснулся дотошный отличник, — нужно глянуть на чешую брюшка. У летунов там характерный рисунок, мелкие шестигранники в два ряда. В клетке не видно, он же поджался. Михаил Алексеевич, можно его достать? На минуточку, я только гляну и зарисую.

Я посмотрел на зверя. Сидел он смирно, поджавшись, и после ночной возни казался выдохшимся. Соблазн был, лишних пять минут и Денисов отстанет со своими шестигранниками, а заодно и я сам осмотрю незваного гостя как следует, при свете дня, спокойными руками.

Старик внутри буркнул, что присмиревший зверь самый опасный. Молодой возразил, что вчера же я брал эту тварь голыми руками в дыму и ничего, удержал.

Старика я, как назло, не послушал.

— Бери, но держи крепко, — велел я Денисову, протягивая толстые перчатки. — Встань вон тут и не маячь. Если рванётся, не лезь под руку.

Денисов послушно подошел, взял перчатки натянул их на ладони. Я отомкнул замок, приоткрыл дверцу ровно настолько, чтобы он мог просунуть руки. Денисов взял зверя привычно и крепко, левой под шкирку, правой под живот, как я ночью. Хамелеон не сопротивлялся. Он обмяк у него в руках покорной тёплой тушкой, и эта покорность должна была насторожить меня сильнее всего.

Кирилл вынул его и подержал на весу, развернув брюшком к свету.

— Посветите, Михаил Алексеевич, — попросил он. — Вон, видите шестигранники?

Я наклонился, поймал лучом фонаря светлое брюшко, и увидел эти ряды мелких чешуек сам.

— Да-да-да! — зашептал Денисов восторженно. — Вот они! В два ряда! Михаил Алексеевич, это он, точно он, я же гово…

Договорить он не успел.

Зверь, висевший у него в руках безвольной тряпкой, без единого предупредительного движения выдал такой мышечный рывок, будто сквозь него пропустили ток. Всё его тело собралось в тугую пружину и разом распрямилось, выкручиваясь из хвата под немыслимым углом, на какой не способен ни один позвоночник. Перчатки скользнули по гладкой чешуе. Хватка ослабла, и этого хватило.

Хамелеон выстрелил у Денисова из рук, как намыленный, мелькнул в воздухе зелёной кляксой и приземлился на стойку с картотекой.

С верхней жёрдочки, где дремал после ночных трудов Феликс, грянул возмущённый клёкот:

— Растяпа! Рукожоп! Классовый враг уходит на свободу! Держи контру, упустишь!

Дальше началась чистая комедия положений, какую в приличных клиниках обходят стороной, а в моей она почему-то приживается.

Хамелеон оттолкнулся от стойки, расправил крылья и неуклюже, но шустро спланировал в приёмную, рассыпав по полу веер медицинских карт. Я кинулся следом, на ходу сдёрнул со стены сачок, которым мы вылавливаем из-под мебели мелкую сбежавшую живность, и ринулся в погоню.

— Денисов, дверь стационара! — рявкнул я. — Закрой, чтоб он назад к пациентам не ушёл!

Денисов рванулся к двери, споткнулся о подставленный стул и красиво, с разворотом, рухнул на четвереньки, проводив зверя только взглядом. Не успел.

А хамелеон тем временем уже сделал круг под потолком приёмной и сел на стену рядом с прейскурантом, и в ту же секунду чешуя его подёрнулась пятнами, повторила цвет обоев, рисунок прейскуранта, тень от шкафа, и зверь попросту исчез. Только что был и нет его, голая стена.

— Где он, где⁈ — Саня выскочил из подсобки со шваброй наперевес, завертелся, ища глазами зелёного монстра, и я махнул сачком в сторону стены:

— Слева от прайса! Он там, на обоях! Не дай ему к окну!

Саня с боевым кличем ринулся на стену, замахнулся шваброй и в последний миг хамелеон сорвался с места, спикировал ему под ноги, а Саня, гася замах, влетел плечом в кулер. Двадцатилитровая бутыль качнулась, ухнула на пол и пошла гулять по приёмной, выплёскивая воду и собирая под себя разлетевшиеся карточки.

— Ах ты ж, — Саня заскользил по луже, замахал руками, удержался чудом.

Хамелеон спикировал на спинку стула, перетёк цветом под дерево, оттолкнулся и метнулся прямо на Денисова, который как раз поднимался с пола. Зверь приземлился ему на плечо, на белый халат, и мгновенно сделался белым сам, слившись с тканью так, что остались видны только вращающиеся глаза, плывущие по халату двумя бешеными бусинами.

— Снимите! Снимите его! — Денисов завертелся волчком, не смея коснуться зверя руками.

Я подскочил, замахнулся сачком, Денисов в ужасе пригнулся, хамелеон спорхнул с его плеча, и сачок со свистом прошёлся по пустому халату.

Зелёная клякса метнулась через всю приёмную и села мне на грудь, на мой собственный халат, и тут же стала белой. Я скосил глаза вниз и не увидел ничего, кроме двух вращающихся бусин, плывущих по моей груди.

— На тебе сидит, командир! — заорал с потолка Феликс, для которого вся эта погоня была явно лучшим зрелищем за месяц. — Сам себя лови! Вот она, диалектика, угнетатель и угнетённый в одном халате!

Я хлопнул себя ладонью по груди, но зверь уже спорхнул. Звонкую оплеуху я отвесил самому себе.

— Окно! Дверь! Всё закрыть! — командовал я, разворачиваясь следом за зелёной молнией. — Ксюша, к двери, чтоб не…

Колокольчик звякнул.

Входная дверь распахнулась, и на пороге возникла дама. Породистая, ухоженная, в светлом пальто, с гладкой укладкой и тонкой папкой документов под мышкой, она вступила в приёмную неторопливо, повела взглядом по щербатым стульям и прейскуранту на стене и чуть приподняла подбородок.

На сгибе локтя у неё восседал белоснежный пудель, подстриженный, как с обложки, в стразовом ошейнике ценой в мою недельную выручку. Дама открыла было рот, чтобы представиться и осеклась.

Прямо на неё, через всю приёмную, летел переливающийся крылатый монстр, меняющий цвет на лету. За монстром гнался растрёпанный парень в халате с сачком. Сбоку барахтался в луже воды второй парень со шваброй. Третий, в задравшемся халате, поднимался с четверенек. С потолка орала белая сова про классовых врагов.

Дама застыла. Пудель на её руке тоненько, обморочно взвизгнул и попытался зарыться ей под мышку. Та инстинктивно сделала два шага назад выходя из пет-пункта и глядя на происходящее удивленными глазами.

— Простите!!! — Ксюша возникла из ниоткуда, метнулась к двери и захлопнула её прямо перед носом ошарашенной гостьи, едва не прищемив хамелеону хвост.

Зверь, не ожидавший внезапной стены, влетел в захлопнутую дверь, отскочил от неё, как мяч, потерял на миг скорость, направление и оглушенный завис в воздухе, разворачиваясь, выбирая новый курс.

Этого мига мне хватило.

Я прыгнул вперёд и накрыл его сачком прямо в воздухе, у самого пола, прижал обруч к линолеуму всем весом, навалился. Зверь забился в сетке, заскрёб лапами, замолотил крыльями, но сачок держал крепко.

— Попался, — выдохнул я, придавливая обруч к полу обеими руками. — Попался, летун недоделанный. Отлетался.

И тут хамелеон в сетке перестал биться.

Он обмяк, поднял на меня свои огромные шарообразные глаза, и в них стоял человеческий, осмысленный ужас, какого у зверя быть не может. По спине у меня пополз холодок. Зверь открыл пасть.

И заорал.

Заорал во весь голос, человеческим, ясным, захлёбывающимся от ужаса голосом:

— Пустите! Пустите, ироды! Демоны! Убийцы! А-а-а, помогите, люди добрые, убива-а-ают!!!