Глава 6

Шорох повторился. Уже ближе.

На этот раз он шёл уже от середины приёмной, ближе прежнего, и в нём была та же крадущаяся осторожность, от которой волосы на загривке вставали дыбом. Кто-то двигался в темноте в нескольких шагах от нас, медленно, по чуть-чуть, и не подозревал, что его ждут.

Я застыл, превратившись в одно сплошное ухо. Сердце колотилось где-то в горле, и я усилием воли держал дыхание ровным и тихим, хотя тело требовало вскочить.

За долгие годы в операционной я научился одному: в решающий момент паника — худший советчик, а спокойствие — лучшее оружие. Сейчас решающий момент настал. Призрак, которого ночью ловила бедная Ксюша, призрак, в которого я почти не поверил и в которого пришлось поверить, был здесь, в трёх метрах от меня, реальный, дышащий, шуршащий в темноте.

И он не знал, что мы не ушли.

Преимущество внезапности было на нашей стороне, и терять его глупым движением я не собирался.

Саня рядом со мной мирно посапывал, привалившись к стойке. Полночи в засаде доконали его, и в самый ответственный момент мой грозный помощник видел десятый сон. Будить его требовалось так, чтобы он не подскочил с боевым кличем и не выдал нас с потрохами.

Я, не сводя глаз с темноты, медленно завёл руку, нашарил локтем его бок и толкнул, коротко и сильно. Саня всхрапнул, дёрнулся, спросонья качнул стул, и тот опасно скрипнул ножками по полу.

Я мгновенно зажал ему рот ладонью и прижал палец к губам. Саня заморгал в темноте, осознал, где он и что происходит, и закивал под моей ладонью: понял, молчу.

Только тогда я убрал руку.

В ногах у Сани заворочался Пухлежуй. Дремавший весь вечер и особо не отсвечивавший, он проснулся, поднял лохматую голову и тут же уловил повисшее в воздухе напряжение. Только понял он его по-своему: раз хозяева не спят, крадутся и волнуются, значит, пришли гости, а их полагается встречать. Пухлежуй радостно заёрзал, намереваясь облизать пришедшего.

Этого нам не хватало.

— Пухля, — выдохнул Саня одними губами, схватив пса за морду, — место. Охраняй базу. Тихо.

Пухлежуй обиженно выпустил воздух, не гавкнув, посмотрел на Саню укоризненно, всем видом показывая, что его лишили законного праздника, и нехотя осел обратно, переползя поближе к ногам Ксюши. Ксюша молча положила ему ладонь на загривок, успокаивая.

Я наклонился к обоим, к Сане и Ксюше, и шепнул едва слышно:

— Идём аккуратно. Держимся центра зала, спина к спине. Саня справа, я слева. Ксюша, ты сзади, со светом наготове. По моей команде врубаешь.

Мы поднялись из-за стойки и двинулись в темноту.

Я шёл первым, выставив перед собой разводной ключ, готовый к чему угодно. Саня крался следом, перехватив швабру наперевес, и в полумраке физиономия у него была такая воинственная, что в другой момент я бы рассмеялся.

Мы обогнули стойку с двух сторон, медленно, прислушиваясь к каждому собственному шагу. Шорох доносился откуда-то спереди, от шкафа с картотекой или из-за кулера, разобрать в темноте было невозможно.

Я сделал ещё шаг. Линолеум скрипнул под ногой.

И шорох мгновенно стих.

Только что в темноте кто-то двигался, осторожно и непрерывно, и вдруг настала мёртвая тишина. Ни звука, ни шевеления, ни вздоха. Будто всё, что издавало этот звук, разом обратилось в камень.

Я замер, вслушиваясь до звона в ушах, обшаривая взглядом черноту приёмной. Ничего. Тёмные очертания мебели, полоса фонарного света из щели в жалюзи, и больше ничего.

Мы простояли так с минуту в глухой, ватной тишине, и сквозь неё я отчётливо понимал: нас слышат. Кто бы это ни был, он затаился ровно тогда, когда мы двинулись, а это значило, что он нас засёк и теперь выжидает, прячется, играет в кошки-мышки

И вот это бесило меня сильнее всего. Я не для того просидел полночи в засаде в собственной клинике, чтобы ползать в потёмках за невидимкой, который слышит каждый мой шаг.

Хватит.

— Всё, — сказал я в полный голос, и звук собственного голоса резанул по ушам после долгой тишины. — Игра окончена. Ксюша, свет!

Щёлкнул выключатель.

Приёмную залило резким люминесцентным светом, мгновенно, до последнего угла. Я зажмурился на долю секунды и распахнул глаза, готовый броситься на того, кто обнаружится.

Приёмная была абсолютно пуста.

Стулья на местах, стойка на месте, кулер, шкаф, вешалка. НИКОГО!

Я крутанулся на месте, оглядывая всё разом: входная дверь заперта на два оборота, ключ в скважине. Окна за жалюзи целы, шпингалеты задвинуты. Из стационара тянуло свежим воздухом через открытую форточку, и там, за дверью, мирно спали наши пациенты. В приёмной, залитой светом, не было ровным счётом никого, кроме нас троих и сконфуженного Пухлежуя.

Мы стояли посреди ярко освещённой пустой приёмной, трое взрослых людей, вооружённых гаечным ключом, шваброй и стойкой для капельниц, и чувствовали себя довольно глупо. Саня поскрёб затылок и озвучил то, что вертелось у всех.

— Мих. А может, мы того? — он понизил голос. — Втроём разом галлюцинацию словили? Я слыхал, так бывает, когда люди долго на нервах. У нас же полтора ляма в сейфе, давит на психику-то. Я вот, например, второй день про этот сейф думаю не переставая.

— Трое здоровых людей не сходят с ума одновременно и одинаково, — отрезал я. — И собаки не сходят. Шипучка чуяла, Пухлежуй сейчас слышал, мы трое слышали. Звук был. Значит, и тот, кто его издавал, тоже был. Просто прячется он так, что мы его не видим даже при свете.

— Это как? — Саня завертел головой. — Тут спрятаться-то негде, всё на виду.

— Оптическая маскировка, — я медленно обвёл взглядом приёмную. Искать гостя глазами было бесполезно, и теперь я прикидывал другое: как до него добраться. — Бывают петы, которые умеют сливаться с фоном не хуже зеркального хамелеона, только в разы сильнее. Стоит у стены, подстраивается под цвет и фактуру, и ты смотришь прямо на него, а видишь только обои. Или человек с маскирующим артефактом, такие тоже встречаются, дорогие и редкие, но встречаются. Так что не спеши списывать на психику.

Чтобы проверить версию, я решил пустить в ход нос, раз глаза спасовали.

— Саня, буди ищейку. Пухлежуй у нас кто? Нюхач или нет? — сказал я.

Саня приосанился.

— А то! Еще какой! — он присел к Пухле, потрепал его по загривку и махнул рукой в сторону приёмной. — Пухля! Работа! Ищи, дружок, ищи! Чужой! Фас по-тихому!

Пухлежуй вскочил, преисполненный важности момента. Наконец-то от него требовалось дело, достойное настоящего «охотничьего» пухлежуя. Он уткнул нос в пол и азартно затрусил по приёмной, шумно нюхая вдоль плинтуса, под стульями, у стойки, за кулером.

Хм, в этот раз даже без моего допинга справлялся. Какой молодец. Развивается потихоньку.

Сопел он так усердно, что слышно было, наверное, на улице. Обошёл круг, другой, сунулся за шкаф, встал столбиком, азартно вздыбив холку, и Саня уже подобрался, готовый к броску. Но Пухлежуй с торжеством выудил из-под шкафа закатившуюся туда позавчера баранку, гордо принёс её Сане и сел, ожидая похвалы за ценную находку.

— Это не то, дурила, — простонал Саня шёпотом. — Ну ищи ты чужого, чужого ищи! Не баранку!

Пухля непонимающе моргнул, выронил баранку, снова сунулся носом в пол, прошёлся ещё кружок, потерял запал и в итоге уселся посреди приёмной.

Сел, озадаченно наклонил голову, чихнул и виновато постучал хвостом по полу, глядя на Саню снизу вверх: прости, хозяин, ничего не нашёл, тут и пахнет-то только нами, хлоркой да вот баранкой.

— Эх, ты, ищейка, — вздохнул Саня и забрал у пса баранку. — Позорище ты охотничье, а не нюхач.

— Не его вина, — я смотрел на растерянного пухлежуя и складывал в голове новый кусок картины, и складывался он скверно. — Пухлежуй честно отработал, я видел. Просто следа нет. Понимаешь, Саня? Совсем нет. Любой зверь, любой человек оставляет запах. А тут пёс прошёл по всей комнате. Это значит одно: наш гость пользуется блокиратором запаха, хорошим, профессиональным. Такие штуки на дороге не валяются и стоят как крыло самолёта.

Я обвёл взглядом своих, и веселья на лицах поубавилось.

— Давайте сложим, что у нас есть, — я говорил негромко, рассуждая вслух, как привык рассуждать над сложным пациентом. — Первое: его не видно. Даже при полном свете, в пустой комнате, где спрятаться негде, мы его не нашли. Значит, оптическая маскировка, и хорошая. Второе: его не берёт нюх Пухли. Значит, есть блокиратор запаха, причём профессиональный. Третье: он услышал нас в полной тишине и затаился ровно в нужный момент. Значит, слух острый и реакция отличная. И четвёртое: он проник в наглухо запертую клинику, дважды, не оставив ни царапины на замках. Сложите всё вместе. Что получается?

— Получается… — Саня поскрёб затылок. — Призрак какой-то.

— Получается подготовленный профессионал с дорогим снаряжением, — поправил я. — Призраков не бывает, Саня, я в них не верю ни одной косточкой. Зато специалисты по тихому проникновению существуют на свете и стоят дорого, как чугунный мост. Невидимка, который не оставляет следов, слышит каждый наш шаг и ходит сквозь запертые двери, — это не случайная крыса и не заблудившийся пет. Это профи. И нанимают таких профи не для того, чтобы стащить блошиный ошейник. Пришёл он сюда не случайно и не за мелочью.

Вымотанная Ксюша опустилась на свой стул за стойкой администратора. Она машинально обвела взглядом рабочее место, привычное до последней мелочи, и вдруг застыла.

Я заметил, как переменилось её лицо. Усталость схлынула, брови сошлись, взгляд заострился. Она медленно протянула руку и взяла со стойки стопку медицинских карт.

— Михаил Алексеевич, — голос у неё был странный. — Подойдите. Пожалуйста.

Я подошёл.

— Что там? — спросил я.

— Карточки, — она держала стопку перед собой, глядя на неё, как на улику. — Я их каждый вечер, перед уходом, складываю в алфавитном порядке. Каждый. Вечер. Без исключений, это у меня уже на автомате. Вчера сложила, как всегда. Сверху должен лежать «Алабай Громова», на букву «А», — она подняла на меня глаза. — А сейчас сверху «Корги Смирновых». Буква «К». Карточки переложены.

Саня заглянул через плечо и пренебрежительно хмыкнул.

— Да брось, Ксюх, — махнул он рукой. — Ты ж сама вчера никакая была, не выспалась, замоталась. Сунула как попало, а теперь паникуешь. С кем не бывает.

— Со мной не бывает, — Ксюша произнесла это так, что Саня осёкся. Тихо, но с железной, ледяной уверенностью, какой я у неё ещё не слышал. — Шестаков, я могу забыть поесть. Могу забыть, какой сегодня день. Но я. Никогда. Не путаю. Карточки. Это единственное, что я делаю одинаково каждый день уже два месяца. Если сверху лежит «К» вместо «А», значит, кто-то их перебирал. Рылся в них. Стоял вот здесь, за моей стойкой, и листал наши карты. Несколько минут назад.

Она положила стопку на стол, и в наступившей тишине этот тихий шлепок бумаги о столешницу прозвучал громче выстрела.

Саня перестал ухмыляться. До него тоже дошло. Он перевёл взгляд с карточек на тёмные углы приёмной, и рука его крепче сжала швабру

— Погоди, — сказал он медленно. — То есть он не деньги пришёл тырить? Он в бумажках наших копался? В карточках? Это что за вор такой, которому наши карточки дороже полутора лямов в сейфе?

— Правильный вопрос, Саня, — я смотрел на стопку карт, и от собственного ответа на этот вопрос мне делалось всё холоднее. — Очень правильный.

У меня похолодело внутри.

Всё встало на свои места, и место это мне категорически не понравилось. Я-то полночи готовился ловить вора, который придёт за сейфом и полутора миллионами. А вор не тронул сейф. Не тронул дорогое оборудование, не тронул кассу, не взял ни единого бланка Гознака, хотя эти бланки на чёрном рынке стоят целое состояние.

Вместо этого он, рискуя, проникнув в наглухо запертую клинику, в темноте, под носом у спящей Ксюши, копался в медицинских карточках. В бумагах и записях о том, кого мы лечим.

Это меняло всё. Деньги тут были ни при чём. За деньгами приходят с монтировкой и берут сейф. Картотеку при свете фонарика листают за другим. Кто-то охотился за информацией.

Кто-то хотел знать, кого мы лечим, какие у нас пациенты и что у этих пациентов за диагнозы. И тут я начал понимать, кому это могло понадобиться, и понимание это ложилось тяжёлым камнем.

За последние месяцы я нажил врагов, у которых были и деньги, и мотив. Любой из них с радостью узнал бы, что прячет в своей скромной клинике выскочка Покровский. Какие у меня пациенты, откуда деньги, нет ли чего запрещённого. А запрещённое у меня было.

И в голове у меня сама собой всплыла одна карточка, которой в этой стопке не было и быть не могло, потому что я не доверял её бумаге. Карточка существа, спящего сейчас за ширмой в стационаре, в кварцевом куполе.

Существа, за одно знание о котором меня закрыли бы навсегда, а его самого пустили бы на органы по частям, потому что новорождённый дракон шестого уровня стоит дороже, чем вся моя клиника вместе с накоплениями, помещением и врагами впридачу.

Если кто-то начал рыться в наших бумагах в поисках того, что мы скрываем, то рано или поздно он доберётся и до того, что бумаге я не доверил. До… Вэллора.

Эту мысль я вслух не произнёс. Только переглянулся с Ксюшей, и по её расширившимся глазам понял, что она подумала о том же.

Я прошёлся по приёмной, соображая. Невидимка, которого не берёт ни глаз, ни нос. Стоит сейчас где-то здесь, в трёх метрах, замаскированный под стену или под воздух, и ждёт, пока мы уберёмся, чтобы продолжить рыться в наших тайнах.

Глазами его не выцепить. Носом, через блокиратор, не взять. Гоняться за ним по приёмной бесполезно: он слышит каждый шаг и смещается раньше нас.

Я перебирал варианты, как перебирал бы методы лечения у трудного пациента. В шахматы вслепую с тем, кто видит всю доску, не играют. Прочёсывать комнату руками, на ощупь, по сантиметру?

Он будет утекать у нас между пальцев, бесшумно и бесконечно. Запереть и ждать до утра? Так он дождётся, пока мы уснём, и уйдёт тем же путём, каким пришёл, через дверь, которая для нас заперта, а для него почему-то нет. Все прицельные способы упирались в одно: чтобы поразить цель, цель надо сначала обнаружить, а обнаружить её мы не могли ничем.

И тогда я зашёл с другой стороны. Если нельзя ударить точно по невидимке, надо сделать так, чтобы удар накрыл всё помещение разом, и невидимке некуда было деться. Не пуля, которая ищет одну мишень, а волна, которая заливает всё.

Значит, надо бить не прицельно. Надо бить по площадям.

И тут мне в голову пришла идея, от которой я сам усмехнулся. Едкая, белая, всепроникающая идея, что дремала сейчас на жёрдочке в стационаре и видела десятый сон.

Я решительно зашагал в стационар, к Феликсу. Сова дрыхла, нахохлившись и спрятав голову в перья. Я бесцеремонно постучал по жёрдочке.

— Маркс. Подъём. Тревога.

Феликс приоткрыл один глаз, мутный со сна, и уставился на меня с неприкрытым возмущением.

— Товарищ главврач, — проскрипел он сипло и негодующе, — вы попираете завоевания революции. Ночной отдых трудящегося есть священное право, кровью добытое! Это произвол! Нарушение Трудового Кодекса по всем статьям!

— Маркс, слушай боевую сводку, — я наклонился к нему и понизил голос до заговорщицкого. — В клинику проник враг. Буржуйский шпион. Лазутчик капитала. Прячется сейчас в приёмной, невидимый, и роется в наших документах. Хочет выведать наши секреты, украсть народные сбережения и сорвать нам план пятилетки по спасению зверья.

Эффект превзошёл ожидания.

Сон с Феликса слетел мгновенно. Он распушился вдвое против обычного, глаза загорелись недобрым жёлтым огнём, и с жёрдочки на меня уставился уже не сонный инвалид: пламенный трибун, почуявший классового врага.

— Шпион⁈ — голос его взвился, сорвавшись на боевой клёкот. — Контра⁈ Вредитель в стенах народной лечебницы⁈ К стенке гада! Расстрелять без суда, революционным трибуналом, на месте! — он переступил на жёрдочке, воинственно щёлкнув клювом. — Дайте мне парабеллум, товарищ главврач! Я лично приведу приговор в исполнение! За Ядро трудового зверья! За власть Советов!

— Парабеллума нет, Маркс, — сказал я серьёзно, как докладывают командиру. — Огнестрел отменяется по объективным причинам.

— Как нет парабеллума? — возмутился Феликс, на миг выпав из боевого пафоса. — Безобразие. Революция должна уметь себя защищать. Безоружный пролетариат — мечта эксплуататора. Запишите в протокол: материальное обеспечение боевой ячейки на нуле.

— Запишу. А пока у нас есть оружие посерьёзнее парабеллума, — я понизил голос. — Химическое. Твоя слюна из которой идет фирменная дымовая завеса. На полную мощность, не безопасная как в первый раз, а чтобы слизистые разъедало. Во всю приёмную. Выкурим контру из укрытия, как клопа из щели.

Феликс замер, обдумывая, и я почти услышал, как в его контуженной, но боевой голове идея химической атаки укладывается на идеологический фундамент. Потом он приосанился так, будто ему вручили орден Красного Знамени.

— Химическая атака по позициям затаившегося противника, — провозгласил он с упоением. — Грамотно. Тактически выверенно. По-пролетарски беспощадно. Принимаю боевую задачу, товарищ главврач. Задохнётся контра в дыму справедливого возмездия, и да послужит это уроком всем лазутчикам капитала, — он расправил крылья. — Когда начинаем артподготовку?

— Сейчас. Только своих прикроем.

Дальше я действовал, как привык действовать в операционной перед сложным вмешательством: быстро, чётко, по списку, не упуская ни одной детали. Потому что дымовая завеса Феликса была штукой нешуточной.

Я видел её в деле: густой белый непроглядный туман, едкая испаряющаяся эфирная слюна, от которой слезятся глаза и перехватывает дыхание. Контру-то она выкурит. Но в той же приёмной, за стеной от стационара, спали мои пациенты, которым лишний эфирный газ в лёгкие был совсем ни к чему.

— Так, слушаем боевой приказ, — я перешёл на командный тон. Саня с Ксюшей подобрались. — Дымовая завеса Маркса выкурит кого угодно, но накроет всю приёмную, а за стеной у нас стационар с пациентами. Значит, работаем по этапам, и ни один не пропускаем. Сначала защита, следом атака. Ясно? Поехали. Ксюша, респираторы. После ремонта Алишера в шкафу осталась пачка, тащи все, сколько есть.

Ксюша метнулась к шкафчику и выудила оттуда пакет со строительными респираторами, плотными, с клапанами, из тех, в каких Алишер со своими ребятами шлифовал стены и тянул проводку.

Мы разобрали их по головам, и я лично проверил у каждого, чтобы маска села плотно, без щелей по краям. С эфирным газом полумеры не проходят: одна щель, один неосторожный вдох, и человек выходит из строя.

— Проверили посадку? Дышим? Хорошо, — я обвёл их взглядом сквозь запотевающий клапан. — Теперь пациенты. Это главное, тут халтуры не потерплю. Все спящие звери получают защиту. Влажные марлевые повязки на морды, неплотно, чтобы дышать могли свободно, но газ через мокрую ткань фильтровался. Мочим марлю как следует, накладываем. Быстро, аккуратно, не разбудить. Если кто проснётся и заметит дым раньше времени, паника в стационаре нам ни к чему.

Мы втроём прошли по вольерам. Мангусту, ещё слабому после операции на сердце, я сам наложил влажный марлевый фильтр на морду, осторожно, придерживая, чтобы не потревожить швы под повязкой.

Леопардёнку с его срастающимися рёбрами, дремлющей Искорке, свернувшемуся в углу Пуховику — каждому по очереди, проверяя, что дышит свободно. Пухлежую Саня обвязал морду мокрой марлей, и пёс отнёсся к этому философски, решив, видимо, что так нынче положено на серьёзном боевом дежурстве, и даже приосанился. Влажная ткань осела на звериных мордах, и пациенты, не просыпаясь, продолжили дышать сквозь фильтр.

Оставался самый важный.

Купол Вэллора за ширмой я загерметизировал сам, проверив каждый стык. Прижал крышку плотнее, проложил щели влажной тканью и убедился, что ни одна струйка едкого дыма не просочится внутрь, к спящему дракончику.

Датчик показывал стабильность, жар держался ровно. Я задержался над куполом, глядя сквозь кварц на свернувшийся комочек в половинке скорлупы, и привычно потянулся к нему эмпатией, и привычно упёрся в глухую немоту. Спи, малыш. Тут дым тебя не достанет, я об этом позаботился.

О том, что забота моя выйдет однобокой, я в ту минуту ещё не догадывался.

Я расставил людей. Саню с шваброй — у окна, перекрыть путь, если невидимка ломанётся туда. Ксюшу определил поближе к стационару, под защиту свежего воздуха. Сам встал у входной двери, второго возможного выхода.

Дверь в стационар, где работала форточка и стоял чистый воздух, я оставил открытой нараспашку. Это был расчёт: едкий дым пойдёт заполнять глухую приёмную, а единственным островком, куда ему лезть неохота, останется открытый проём в стационар. Туда, на свежий воздух, инстинктивно и кинется тот, кто начнёт задыхаться. Прямо к нам в руки.

Я натянул респиратор. Голос из-под маски зазвучал глухо.

— Все готовы? Маркс, на позицию, — сказал я и Сова перепорхнула под потолок приёмной и закружила там. — Давай, товарищ. Задай им жару.

Феликс издал торжествующий боевой клёкот, от которого заложило уши, набрал полную грудь, раздулся вдвое и обрушил вниз, на приёмную, струю густой белой эфирной слюны.

Дым пошёл сразу и густо.

Белая плотная пелена хлынула с потолка вниз, расползаясь во все стороны, и в считанные секунды заполнила приёмную от потолка до пола. Никакой это был не дымок и не лёгкая завеса.

Сплошная молочная стена, в которой пропадало всё: стулья, стойка, окно, мои собственные вытянутые руки. Видимость упала до нуля. Едкая взвесь оседала на всём, забивалась под шкафы и за кулер, протравливалась в каждую щель помещения. Даже сквозь респиратор я чувствовал, как глаза начинает пощипывать.

Феликс кружил где-то под потолком, в самой гуще, ухал, подбадривал себя боевыми лозунгами, которым дым был нипочём, и подливал, подливал, нагоняя плотность.

Я стоял у входной двери, в респираторе, и вглядывался в белое ничто, держа разводной ключ наготове. Расчёт был простой и жёсткий. Дышать в этом тумане без защиты невозможно, лёгкие сведёт на третьем вдохе.

Кого бы ни прятала приёмная, под стену ли, под воздух, от удушья никакая маскировка не спасала. Газ не обманешь оптикой. И единственным местом, где ещё можно было глотнуть чистого воздуха, оставался открытый проём в стационар, к форточке. Туда, рано или поздно, кинется любой, кто начнёт задыхаться. Эту дверь я нарочно оставил нараспашку, как ловушку с приманкой из чистого воздуха.

Тянулись секунды. Приёмную заволокло наглухо. Я слышал только уханье Феликса под потолком, шипение оседающей слюны да гулкое ватное дыхание под собственной маской. Стоять в этой слепой белизне было жутковато даже мне, человеку, который сам же её и устроил.

Я не видел ни Сани у окна, ни Ксюши у стационара, никого, сплошное молоко, и оставалось только слушать и ждать, когда невидимка не выдержит.

А он держался. Дольше, чем я рассчитывал, дольше, чем продержался бы обычный человек. Это лишний раз подтверждало мою догадку: передо мной кто-то тренированный, умеющий терпеть и держать дыхание, а вовсе не случайный воришка.

Я мысленно отсчитывал секунды и прикидывал: тридцать секунд в таком концентрированном дыму — предел для нетренированного, минута — для подготовленного, полторы — для редкого упрямца с железными лёгкими. Всё-таки Феликс сработал еа максимум, а не игрался, как в первый раз, когда в первый раз показывал свою способность. Мой гость шёл к полутора.

Секунды растягивались, делались вязкими. Я стоял в слепой белизне, держа ключ, и ловил каждый звук, какой мог пробиться сквозь ватный гул собственного дыхания под маской. Где-то слева, у окна, шевельнулся Саня, и доска под ним скрипнула, и я едва не дёрнулся на этот скрип.

Справа, от стационара, не доносилось ничего: Ксюша застыла на своём посту. Феликс под потолком приумолк, переводя дух между порциями дыма, и в этой паузе тишина сделалась совсем уж глухой, давящей. В голову лезла дурацкая мысль, что мы тут вчетвером, считая сову, воюем с пустым белым облаком, и если за кулером и вправду никого нет, то поутру вся эта газовая баталия будет выглядеть редким идиотизмом.

Минута. Тишина, белизна, ни движения.

Я начал было думать, что просчитался, что невидимка как-то ускользнул ещё до атаки или нашёл щель, о которой я не знал. Пальцы на рукояти ключа свело от напряжения.

И вдруг я услышал.

Из дальнего угла, из-за кулера, оттуда, где никого не было и быть не могло, донёсся звук. Сдавленный, булькающий, мучительный кашель того, кто держался до последнего на задержке дыхания, а потом не выдержал и хлебнул едкой дряни полной грудью.

Есть.

— Внимание! — рявкнул я сквозь респиратор, и голос вышел глухим, чужим. — Из-за кулера! Саня, Ксюша, держим стационар!

В белой пелене за кулером что-то заметалось. Послышались шаги, неровные, спотыкающиеся, грохнул отброшенный стул, за ним второй. Кто-то вслепую, задыхаясь и кашляя, ломился через приёмную, и направление этого движения я угадал мгновенно, потому что сам же его и подстроил. Источник кашля рвался к спасению, к единственному островку чистого воздуха, к распахнутой двери в стационар.

Невидимка, кашляя и держась за горло, слепо ломился сейчас прямо туда. Прямо к Вэллору. И если он, отдышавшись, разглядит за ширмой купол, если поймёт, что в нём, то всё: и засада, и дымовая завеса, и полночи трудов обернутся катастрофой пострашнее любого ограбления.

Этого я допустить не мог.

Я рванулся наперерез, через белую слепую муть, выставив перед собой разводной ключ, второй который нашёл, ориентируясь только на звук кашля и грохот сшибаемых стульев.

Кашляющая, спотыкающаяся тень вывалилась из клубов дыма у самого проёма стационара, согнутая пополам, держась за горло, хватая ртом воздух.

На пороге, в светлой полосе из приоткрытой двери, где дым уже редел, на долю секунды я увидел его.