Глава 12

На пороге пет-пункта, в дорогих, с иголочки, костюмах, стояли двое и улыбались так, словно им только что бесплатно отписали весь город со всеми потрохами. Александр Флаберович и Ник Якубс. Те самые. Ксюша почувствовала, как у неё поднимается злость.

— Ну что, неудачники, как делишки? — лениво повторил Флаберович, неторопливо обводя приёмную брезгливым взглядом и задерживаясь на каждой детали, на потёртых стульях, на бумажном журнале записей, на облупленной у плинтуса краске, на стареньком кулере. — Говорят, расширяться надумали? Замахнулись на большое, амбициозные наши? Похвально, похвально. Только вот не задалось, да?

— Ага, — Якубс хохотнул и кивнул на смежную стену, за которой ещё час назад грохотали кувалды. — Стеночка-то у вас, гляжу, тонковата вышла, всё насквозь слыхать. Целый день ремонт у соседушек гремел, не намаялись слушать? Как они вам вообще, новые-то соседи? Приятные ребята? Сработаетесь, думаете, душа в душу?

— Вы, ребятки, поймите простую вещь, без обид, — Флаберович лениво сложил руки на груди и привалился плечом к косяку, как у себя дома. — Это бизнес, ничего личного. Окраина маленькая, тесная, клиентов на всех не напасёшься. Кто-то должен расти, а кто-то закрываться, так уж устроен мир, естественный отбор. Мы вам, считай, услугу оказали, избавили от лишней головной боли с ремонтом и долгами.

— Спасибо, что ли, сказать? — тихо, спросил Денисов.

— На здоровье, — благодушно кивнул Якубс. — А надумаете работу искать, заходите. Возьмём санитарами, по старой памяти. С опытом-то берём.

Ксюша до боли стиснула пальцы в карманах. Денисов рядом побледнел, на скулах заходили желваки, и обычно мягкое лицо вдруг сделалось жёстким. И всем троим в один миг стало ясно одно и то же, без единого слова, без объяснений. Эти двое холёных господ увели у них зал. Перекупили, обхитрили, продавили через Панкратыча, неважно, каким именно макаром, но это была их работа. Теперь они явились сюда лично, чтобы вдоволь полюбоваться на дело своих ухоженных рук.

Саня не выдержал.

— Я вам сейчас покажу соседей! — рявкнул он, наливаясь дурной краснотой от шеи к ушам. — Сейчас узнаете, какие мы соседи! Пухля! Пухля, фас, малыш! Куси гадов буржуйских!

Из-под стойки ресепшена, где он до этого мирно дрых, привалившись к тёплой трубе и дожёвывая во сне чей-то забытый тапок, завозился и неуклюже выбрался наружу Пухлежуй.

Услыхав боевой клич хозяина, мохнатая сосиска истолковала его по-своему, как сумела. «Фас» в простом разумении Пухлежуя означало одно: затевается весёлая возня, а в дверях, гляди-ка, стоят новые, ещё не облизанные люди.

Зверь радостно взвизгнул, замолотил коротким хвостом и, переваливаясь, семеня и оскальзываясь лапками по линолеуму, заспешил к гостям с вываленным набок языком, роняя на пол нити блаженной слюны.

Угрозы в этом восторженном слюнявом колобке не было ни на копейку. Зато имелась другая сила, для холёных чистоплюев куда более губительная.

— Фу! Фу, куда⁈ Убери, убери от меня эту свою тварь мохнатую! — Флаберович брезгливо, по-кошачьи отпрянул, отдёргивая полы дорогого пиджака подальше от тянущегося лизнуть его языка. — Ник, всё, уходим отсюда, живо, тут слюни, шерсть, блохи и полная антисанитария!

Мажоры, разом растеряв весь свой столичный лоск и снисходительность, торопливо, толкаясь в дверях, попятились через порог на улицу, спасая дорогую ткань от любвеобильного обжоры.

Якубс едва успел выдернуть ногу из проёма. Пухлежуй, не сумев затормозить на коротких лапках, по инерции ткнулся мокрым носом в захлопнувшуюся перед ним дверь и разочарованно тявкнул ей вслед: новые вкусные люди ушли, так и не дав себя как следует облизать. За стеклом мелькнули и сгинули в сумерках две холёные, оскорблённые спины.

— Молодчина, Пухля! Красавчик мой! — Саня с гордостью потрепал тяжело отдувающегося, страшно довольного собой зверя по мохнатому боку. — Видали, как мы их? Заслюнявил бы насмерть, если б не сбежали, зуб даю. Заработал угощение, герой. Ксюх, выдай ему там морковку из холодильника, заслужил.

Облегчение, впрочем, длилось недолго. Когда первый боевой запал схлынул и азарт погони выветрился, до всех троих разом дошло одно и то же неприятное соображение, и от него в приёмной будто похолодало.

— Это ведь они, — медленно проговорил Денисов, тяжело опускаясь на стул. — Якубс с Флаберовичем. Это они каким-то образом увели у нас помещение. Тут и гадать нечего. И пришли они сюда не злорадства ради, точнее, не только ради него. Они пришли показать нам, что это для них только начало. Разминка.

— Ну да, — мрачно подхватил Саня, грызя ноготь. — А раз так, значит, и ночью эти хлыщи могут чего-нибудь отчебучить. Стену доломать по-тихому, замок на смежной двери нам сменить, провода перерезать, ещё какую пакость удумать. С таких станется любая гадость.

Ксюша решительно вздёрнула подбородок и поправила очки.

— Значит, так. Я остаюсь ночевать, — объявила она тоном, не терпящим возражений. — Я тут и без того живу на раскладушке. Стеречь клинику ночью, моя прямая обязанность как ассистента. А вы оба марш по домам, отсыпаться. Нечего вам тут.

— Э, нет, подруга, так не пойдёт, — Саня замотал головой и упёрся. — Одну я тебя тут не брошу, и даже не уговаривай, бесполезно. Вдруг эти лощёные хмыри вернутся под покровом ночи или мужики полезут замок ковырять? Кто тебя оборонять станет, а? Шипучка с Пухлей? Нет уж. Я остаюсь, и точка.

— Так, ребята, ну-ка послушайте меня оба, — встрял вдруг Денисов, неожиданно для себя расправляя плечи с решительным видом. — Вы же оба позавчера в засаде на хамелеона полночи не спали, вымотались как собаки. Идите-ка вы отдохните по-человечески, в кроватях. А подежурю сегодня я. Один. Я тоже, между прочим, часть коллектива и имею полное право о вас позаботиться.

— Да куда тебе дежурить, Денисов! — фыркнула Ксюша, невольно улыбнувшись.

Спор быстро и незаметно перетёк в упрямый, потому что каждый из троих стоял на своём уже не из расчёта и не по логике, а из простого, упрямого нежелания бросать остальных одних в пустой клинике.

И когда стало окончательно ясно, что по-хорошему отсюда не уйдёт никто и переупрямить эту сплочённую троицу решительно невозможно, единственное разумное решение нашлось само собой, без голосования. Остаются все. Втроём. Ночуют прямо в стационаре, где тесно, неудобно, зато вместе. И будь что будет.

Феликс, едва смекнув, что на ночь в его законной вотчине остаётся весь личный состав, разразился с жёрдочки длинной обличительной речью о том, что стационар есть лечебное учреждение, а вовсе не казарма и не ночлежка для несознательных переутомлённых элементов.

Его никто не стал слушать. Ксюша молча постелила мальчишкам на полу всё, что сумела наскрести по углам, выдала каждому по куртке заместо одеяла, и к полуночи в тёмном стационаре установилась тишина, нарушаемая лишь сопением зверья да тихим, мерным бульканьем капельницы у выздоравливающего мангуста.

* * *

Я проснулся утром в раю.

По крайней мере, первые несколько блаженных минут, пока сознание лениво выплывало из глубокого, сытого сна, я был совершенно уверен, что попал именно туда, и притом заслуженно.

Огромная, мягчайшая кровать, в которой можно было потеряться. Тонкое, прохладное бельё. В высокие окна, сквозь неплотно сдвинутые шторы, било утреннее солнце и расчерчивало высокий лепной потолок косыми полосами. А на груди у меня, свернувшись калачиком и подложив тёплую ладошку под щёку, тихо дышала Олеся.

Я лежал не шевелясь, боясь спугнуть это утро неосторожным движением. Я просто слушал её дыхание и стук собственного сердца. Потом осторожно, самым краешком, приподнял одеяло, заглянул, и тут же бережно опустил обратно. Под одеялом Олеся была абсолютно нагой, и это маленькое открытие окончательно убедило меня, что чудесная ночь мне не приснилась.

А ночь была такая, что дед, обитающий где-то в глубине моей души, до сих пор не верил привалившему счастью и тихо, гордо, ликовал. Эх, знали бы вы, мои бывшие почтенные коллеги по отделению, на что способно молодое, здоровое, полное сил тело, когда им наконец-то начинает распоряжаться человек, который успел как следует, основательно, соскучиться по таким простым земным радостям.

Десятилетиями я и думать забыл, каково это бывает. А тут молодое сердце колотилось всю ночь без устали, поясница не ныла, одышки не было в помине, и сил оставалось ещё на троих. Старик во мне был горд этим молодым телом.

Где-то на самом краешке сознания, под этим золотым солнцем и тонким бельём, шевельнулась мыслишка о клинике, о ребятах, о выходном, который вот-вот кончится. Я отогнал её прочь. Сегодня ещё можно. Хоть полчаса, да можно. За полторы прожитые жизни я заслужил эти полчаса безмятежности, и совесть моя молчала по этому поводу.

Я бы лежал так и дальше, до самого обеда, любуясь спящей Олесей и тихим золотым светом на потолке, наслаждаясь редким покоем. Но суровая реальность бесцеремонно напомнила о себе.

Я скосил глаза на старые антикварные часы, стоящие на тумбочке рядом с кроватью. Время поджимало, стрелки бежали. Сколько ни прячься от мира под золотым солнцем в дорогом гостиничном номере, а клинику кто-то должен открывать к приёму, и этот кто-то, увы, я. Пациенты ждать не станут.

Я осторожно начал выбираться из-под тёплого одеяла, стараясь не потревожить её сон, нащупал босой ногой прохладный паркет, когда Олеся сладко, всем телом потянулась и приоткрыла один глаз.

— Спи, спи, — я наклонился и бережно поправил сползшее с её плеча одеяло. — У тебя сегодня законный выходной, ты его честно заслужила. Номер я оплатил до самого обеда, ни в чём себе не отказывай. Валяйся тут как королева, закажи завтрак прямо в постель, помни эти царские простыни. Я всё устроил, всё продумал.

— М-м-м, — Олеся блаженно, протяжно замурлыкала, перевернулась на спину и подтянула простыню к самому подбородку, лукаво поглядывая на меня из-под спутанных волос. — А знаешь что, Покровский? Ты ведь сегодня ночью был просто великолепен. Честное слово. Вот ни капельки, ни вот столечко не ожидала я такой прыти и такого огня от человека с душой ветеринара. Древняя у него душа, видите ли. Ну-ну.

— Древняя душа знает толк в жизни и её радостях, — я с достоинством принял комплимент и сел на край необъятной кровати, натягивая через голову рубашку. Потом, застёгивая верхние пуговицы, обернулся к ней и сказал. — А раз уж я, по твоему авторитетному медицинскому заключению, так хорош, то имеется у меня к тебе одно деловое предложение. Переезжай-ка ты ко мне в комнату. Насовсем. Ну чего тебе ютиться вдвоём с братом в одной комнатушке, спина к спине, когда у меня соседняя целая, на двоих как раз?

Лукавая, тёплая улыбка медленно, как тающий лёд, сползла с лица Олеси. Она поджала губы, отвела взгляд в сторону и принялась с преувеличенным вниманием разглядывать витиеватый узор на простыне, водя по нему пальцем.

— Тут, Миш, не всё так просто, как тебе кажется, — сказала она, не поднимая глаз.

— Почему не просто? — я остановился с недозастёгнутой рубашкой, и внутри у меня неприятно, холодно ёкнуло. — Я ведь, честно говоря, так и чувствовал, что просто не будет. Дело в Кирилле, да? В брате?

— Да, — она вздохнула, наконец подняла на меня глаза, и в них была какая-то незнакомая, тревога, какой я у неё прежде не видел. — Дело в нём. И ты, Миша, пожалуйста, очень тебя прошу, не дави на меня сейчас, ладно? Не торопи, не наседай. Дай мне немного времени. Я сама всё решу с братом, по-своему, как будет правильно. А там и съедемся, обещаю тебе. Только не сейчас и не сегодня.

Давить я не стал. Что бы там ни происходило между ней и Кириллом, какая бы кошка ни пробежала, ломиться в это было последним делом, и я это понимал. Я наклонился и поцеловал её, долго, чтобы запомнить вкус этого золотого утра, пообещал, что не буду торопить события, и ушёл, оставив её нежиться в солнечных лучах.

К клинике я подъехал в самом прекрасном расположении духа, какое только бывает у выспавшегося и счастливого человека. Отпер пет-пункт своим ключом, толкнул дверь, шагнул внутрь и меня встретила полная тишина. Верхний свет погашен, пациентов нет и в помине, приёмная пуста и сумрачна.

А вот из приоткрытой двери стационара доносился храп. Густой, раскатистый, с замысловатыми переливами, такой богатырский, что от него подрагивала на стене табличка «Тихо, идёт приём».

Ничего себе, подумал я с невольным уважением и усмешкой. Вот это наша Ксюша выдаёт. Иерихонская труба, а не девочка. И ведь не скажешь по виду, что в ней, такой маленькой и тихой, прячется этакая мощь. Видно, перенервничала вчера, набегалась, умаялась за день, вот и спит без задних ног. Будить её было откровенно жалко, пусть отсыпается.

Я тихонько, на цыпочках, прокрался мимо стационара к стойке, включил чайник и встал ждать, пока закипит, рассеянно прокручивая в голове слова Олеси про брата и гадая, что же там у них стряслось за загвоздка такая.

И вот, стоя с кружкой свежезаваренного кофе у стойки и вполуха слушая этот богатырский храп за стеной, я вдруг насторожился, кофе застыл у меня на полпути ко рту. Что-то в этом храпе было неправильное. Я прислушался внимательнее.

Храп шёл вразнобой, нестройным хором, на несколько разных голосов. Один выводил тонкую, переливчатую, почти девичью трель. А вот два других, вступавшие следом и перекрывавшие первый, гудели низко, басовито, на два мощных мужских регистра.

У меня по спине пробежал холодок. В моём стационаре, где на ночь оставалась одна-единственная тихая девочка, сейчас храпели в три глотки. И как минимум два из этих трёх храпов были, вне всякого сомнения, совершенно не Ксюшиными.

Я в три широких шага пересёк сумрачную приёмную и решительно, безо всяких церемоний, распахнул дверь стационара настежь.

Глаза у меня медленно полезли на лоб.

На раскладушке у дальней стены, разметавшись поверх одеяла и сладко посапывая в подушку, спала Ксюша, и Шипучка тёплым колечком дремала у неё под боком. А прямо на полу, на расстеленных в два слоя куртках и каком-то стареньком клетчатом пледе, обнявшись, как родные братья после долгой разлуки, дрыхли Саня и Денисов.

Саня по-хозяйски закинул тяжёлую руку на Денисова, Денисов доверчиво уткнулся носом Сане куда-то подмышку, и оба выводили тот самый утробный богатырский бас, что я слышал из приёмной.

Вся троица пребывала в таком глубоком, беспробудном отрубе, что хоть из пушки над ухом пали, хоть пожарную тревогу включай.

С верхней жёрдочки на меня воззрился взъерошенный, невыспавшийся Феликс. Вид у совы был такой, будто она не сомкнула глаз ни на минуту за всю эту ночь, и теперь жаждала только одного, справедливого возмездия.

— Да-да-да, товарищ главврач, полюбуйтесь на это безобразие во всей красе! — скрипуче, с надрывом возмутился он, едва не приплясывая на жёрдочке от накопившегося негодования. — Полюбуйтесь, до чего доводит ваш преступный либерализм в вопросах трудовой дисциплины! Всю ночь эти трое не давали мне сомкнуть глаз! Храпели по очереди, без передышки и без совести, как три расстроенные лесопилки! И если к деликатному свисту вон той гражданки я с превеликим трудом, но притерпелся, то этих двоих сознательных храпунов можно смело отправлять прямиком на всесоюзные соревнования. Призовое место и переходящий вымпел гарантирую лично!

Саня в ответ на гневную тираду совы только сладко причмокнул во сне и перевернулся на другой бок, придавив Денисова, отчего бас в дуэте на полтакта сбился и тут же зазвучал с новой силой. Феликс воздел крылья к потолку, призывая небо в свидетели творящегося беззакония.

Я не выдержал и громко, от души хлопнул в ладоши.

— Подъём, гвардия! — гаркнул я на весь стационар. — Рота, подъём! Тревога! Через пять минут жду всех троих в приёмной, умытых, причёсанных и в строю. И требую внятных объяснений, что за свингер-вечеринку вы тут без меня устроили в рабочем стационаре, среди больных зверей?

Через пять минут в приёмную нестройно выползли трое, помятые, заспанные, с красными отпечатками складок на щеках, на ходу приглаживающие торчащие во все стороны волосы и протирающие глаза.

Выстроились передо мной в неровную, виноватую шеренгу, переминаясь с ноги на ногу, как нашкодившие первоклассники перед строгим завучем.

И заговорили все разом, наперебой, перебивая и горячо поправляя друг друга, так что первые полминуты я не мог разобрать ни слова.

Но мало-помалу картина сложилась, и от этой картины у меня внутри начало медленно, тяжело закипать. Вчера, едва я укатил нежиться по оранжереям, кофейням и катерам, в моём соседнем зале объявились трое крепких работяг с кувалдами и перфораторами.

И с настоящим, не липовым, договором аренды на руках. С печатью моего же арендодателя, с размашистой подписью Семёна Панкратовича, того самого, что накануне утром клялся мне в трубку купеческим словом.

Они весь божий день в охотку ломали стену моей выстраданной мечты, а сам Панкратыч в это время как сквозь землю провалился, не брал трубку ни в какую и был решительно недоступен.

А вечером, на сладкое, в клинику с самыми ехидными рожами заявились те самые «Флаберсы», как метко перекрестил эту лощёную парочку Саня, и пришли единственно затем, чтобы вволю, со вкусом позлорадствовать над поверженным соседом.

— А главный ихний, барыга, ещё и пальцем по нашей стенке постучал, гад, — вставил Саня, заново сжимая кулаки при одном воспоминании. — Тонковата, говорит, стеночка-то. Я чуть Пухлю на него не спустил прямо там, на пороге, еле-еле удержался, честное слово.

— А договор у них с печатью, Михаил Алексеевич, я сама его в руках держала, от корки до корки вычитала, — взахлёб подхватила Ксюша. — Настоящий, не подкопаешься нигде. Я уж и так вчитывалась, и эдак, на просвет смотрела, всё чисто. Семён Панкратович, его подпись, его круглая печать. Один в один как в нашем собственном договоре.

— Мы побоялись клинику-то без присмотра на ночь оставлять, Михаил Алексеевич, — закончила сбивчивый коллективный доклад Ксюша, виновато уставившись в носки своих тапочек. — Думали, эти ещё чего-нибудь под покровом ночи удумают, стену доломают до основания, замок на двери собьют, провода нам перережут. Вот и остались втроём караулить. А помещение мы… ну… профукали. Не уберегли, не отстояли. Вы простите нас, пожалуйста. Виноваты.

Снаружи я был мрачнее питерской тучи. Стоял перед ними, насупившись, сведя брови к переносице, и тяжело молчал, и трое моих горе-караульных совсем сникли и втянули головы в плечи под этим затянувшимся молчанием, обречённо ожидая громового разноса и кары.

А внутри у меня в это самое время разливалось тёплое, незнакомое, почти забытое чувство, от которого щипало в горле. Эти трое. Уставшие, перепуганные, проигравшие вчистую битву, которую им и выиграть-то было не по силам.

Они ведь не разбежались малодушно по тёплым домам, бросив чужое хозяйское добро на произвол судьбы. Они своими телами и одной добродушной мохнатой псиной встали грудью на защиту моего дела. Они спали вповалку, обнявшись, на жёстком полу в холодном стационаре, потому что попросту не могли иначе, совесть не позволяла. Это была уже больше чем наёмная команда за зарплату. Это была банда. Настоящая, спаянная, моя.

— Так, — сказал я наконец, и голос мой против воли прозвучал хрипловато. Троица напряжённо вытянулась по стойке смирно. — Слушай сюда мою командирскую волю. Всем троим, внеочередная премия в конце месяца. По десять тысяч рублей каждому. За организацию банды пет-пункта.

Саня первым справился с изумлением и расплылся в ухмылке во весь рот.

— Мих, — проникновенно выдал он, прижав руку к сердцу, — да я за тебя теперь любому глотку… ну, в смысле, образно. Банда так банда! Ксюх, слыхала⁈ Мы официально банда!

— Слыхала, не глухая, — Ксюша всё ещё растерянно хлопала глазами, но губы у неё уже расползались в улыбку. — Только вы зря про деньги, Михаил Алексеевич, честное слово. Мы бы и так остались. И завтра останемся, если надо будет.

— Знаю, что остались бы, — сказал я. — Потому и плачу. За это самое «и так» в наше время дороже всего и платят.

Денисов промолчал, только кивнул мне, и я в очередной раз подумал, что этот тихий, мнительный человек, пришедший ко мне с той стороны улицы, из самого «Здорового Ядра», на птичьих правах и под подозрением, давно уже стал своим.

— За… за что премия-то, Михаил Алексеевич? — выдавила Ксюша. — Мы же помещение профукали, проворонили! Нас же ругать положено на чём свет стоит, а не премии выписывать! Это несправедливо как-то…

— Премия не за помещение, — отрезал я. — Помещение тут вообще ни при чём. Премия вам за то, что вы, оболтусы безголовые, оказались настоящей бандой и своих в беде не бросаете. А это в наше время, поверьте мне, дороже любого зала с любым ремонтом. Такое ни за какие деньги не купишь и не арендуешь. Помещение мы вернём, — я обвёл всех троих тяжёлым, твёрдым взглядом, и они невольно подобрались. — Обязательно вернём, слышите? Обещаю. Своим врачебным словом, а оно у меня покрепче любого мажорского будет. Я слов на ветер не бросаю.

Я достал из кармана телефон и набрал Панкратыча.

Длинные гудки потянулись в наступившей тишине, один за другим, монотонные и безответные. Я ждал, прижав трубку к уху, считал гудки, и с каждым новым гудком лицо моё каменело и твердело всё больше.

— Ну во-от, — обречённо вздохнул за моей спиной Саня. — А я о чём толкую. У нас тут вчера весь божий день ровно так же было, с самого утра. Глухо, как в танке.

Я медленно опустил телефон и сжал его в кулаке. Картина складывалась нехитрая, прямая и оттого особенно поганая. Если за всей этой подлой историей и впрямь стоят холёные Флаберсы, а сомнений в этом у меня уже почти не осталось, то с моим Панкратычем сделали что-то одно из трёх.

Либо тупо купили, перебив мою цену. Либо как следует запугали, надавили на больное. Либо ловко обманули, подсунув на подпись под видом одного совсем другое. В любом из трёх случаев добраться сейчас до самого Панкратыча, спрятавшегося за городом, я никак не мог, как ни старайся.

Зато я отлично мог добраться до тех, кто прямо в эту минуту сидел за моей стеной и деловито ломал мою мечту по чужому богатому заказу. Вот с источника, с конца ниточки, и начнём распутывать.

Я взял ключ от смежной двери. Молча, без единого слова. Команда за моей спиной переглянулась и, не сговариваясь, гуськом двинулась за мной, чувствуя по одному моему лицу и развороту плеч, что началось что-то всерьёз и надолго.

За эту ночь и это утро во мне что-то переключилось окончательно, встало на место. Выскочкой с окраины, которого можно подвинуть локтем, я себя больше не ощущал. Я строил это место по кирпичику, своими руками, ночевал в нём, лечил в нём, проливал над столом пот и кровь, хоронил неудачи и праздновал победы.

И никакие холёные мальчики с чужими лёгкими деньгами не имели никакого права его у меня отнять. Во мне поднималась злость.

Я вставил ключ, отпер замок, толкнул дверь и шагнул в развороченный за вчерашний день зал. Рабочие были уже на месте, только пришли, неспешно раскладывали по полу инструмент, доставали из обшарпанных ящиков перфораторы и кувалды, готовясь к новому дню погрома. Их было трое.

Старший, кряжистый бугор, поднял голову на скрип двери, увидел в проёме знакомую физиономию Сани, и лицо его мгновенно перекосилось. Он вскочил на ноги, торопливо цапнул с пола монтировку и выставил её перед собой, как щит.

— Эй-эй-эй, стоп! — заорал он, опасливо пятясь к стене. — Это что ещё за новости⁈ Мы ж с вами вчера всё выяснили, по бумаге всё, по закону! Зачем вы опять сюда этого своего психованного притащили⁈ Уберите ненормального от греха, я сейчас полицию вызову, имейте в виду!

Двое других рабочих за его спиной тоже подобрались, переглянулись, но к своим монтировкам тянуться не спешили. Видно, вчерашнее яркое представление с пеной у рта и мягкой комнатой произвело на них впечатление неизгладимое, и связываться по второму кругу с этой ненормальной клиникой им совершенно не хотелось. Об этом мне уже тоже рассказали.

Они настороженно переводили взгляды с притихшего за моей спиной Сани на меня, никак не взяв в толк, кто я такой и чего от меня ждать.

Я мягко, всей ладонью отодвинул было дёрнувшегося вперёд Саню себе за спину, шагнул вперёд и остановился посреди разорённого зала. Посмотрел старшему прямо в глаза и негромко заговорил.

— Псих сегодня отдыхает, — произнёс я. — Сегодня вы будете разговаривать со мной. И отвечать тоже мне. Кто вы такие? Откуда здесь взялись? И, самое главное, при каких именно обстоятельствах, за какие такие коврижки сдал вам это помещение Семён Панкратович?