Глава 13

Старший бугор смотрел на меня, переваривая перемену. Вчера перед ним скакал с монтировкой буйный псих с пеной у рта, а сегодня стоял спокойный человек в чистом халате и задавал вопросы по делу и это сбивало его с толку. Он опустил монтировку, поскрёб щетину на тяжёлой челюсти и, видно, решил про себя, что со мной можно говорить по-человечески.

— Да мы тут, мужик, вообще не при делах, если по-честному, — буркнул он, отставляя железку к стене. — Чего ты на нас-то взъелся? Мы люди наёмные. Наниматели сняли вот помещение, хотим продуктовый открывать, магазин в шаговой доступности, дело-то хорошее. Панкратыч сдал, всё по бумаге, с печатью. Вот, гляди сам, раз такой грамотный.

Он вытащил из нагрудного кармана сложенные вчетверо листы и, чуть помедлив, протянул их мне. Я взял их не торопясь и изучил, въедливо, строчку за строчкой. Реквизиты, паспортные данные, кадастровый номер, точный метраж, срок аренды, сумма помесячно, график платежей.

Внизу стояла подпись Семёна Панкратовича, размашистая, с тем самым залихватским хвостом-росчерком. Рядом, круглая синяя печать ИП Пантелеймонов. Дата позавчерашняя.

Документ был идеальный, комар носа не подточит. И вот это-то и было хуже всего. Была бы грубая липа, я бы её на просвет разглядел и успокоился. А тут всё было настоящее, до последней запятой, и оттого по-настоящему страшно.

— Тут, мужики, путаница вышла, — я вернул бумаги и заговорил уже совсем без нажима. — Большая, нехорошая путаница. Это самое помещение Семён Панкратович позавчера утром клятвенно обещал мне. При свидетелях, мы тут все втроём слышали. И задаток собирался с меня в понедельник взять. А вам, выходит, тот же зал сдал в тот же самый день, под вечер. Концы с концами никак не сходятся, согласись.

— Это уже не наша печаль, мужик, — бугор равнодушно пожал широкими плечами. — Наше дело маленькое, пришли, сломали, построили, деньги получили. А чьё помещение да кто кому чего обещал, это вы с хозяином между собой разбирайтесь, без нас.

— Разберёмся, — кивнул я. — Непременно разберёмся. Но давайте по-человечески, по-соседски. Тормозните ремонт на один день. Всего на сутки, до завтрашнего утра. Я за это время найду Панкратыча и всё улажу. А то ведь как нехорошо может выйти, наломаете вы тут стен сгоряча, а они окажутся нужными, несущими, или под мою операционную размеченными. И переделывать придётся, и виноватого искать. Зачем нам это, а?

Бугор поморщился, поскрёб в затылке грязной пятернёй.

— Не могу, мужик, при всём уважении. Сроки горят. Инструмент-то весь в аренде взят, посуточно, простой каждый час денег стоит, и немалых. Хозяин велел ломать с субботы, мы и ломаем. Не с руки нам твои проблемы решать за свой счёт.

И вот тут, очень кстати и очень вовремя, в дело вступил Саня.

Он неторопливо, вразвалочку подошёл к разложенному на полу дорогому инструменту, присел на корточки и взял в руки тяжёлый, новенький перфоратор. Повертел его так и эдак, взвесил на ладони, постучал гаечным ключом по блестящему корпусу, прислушался с видом знатока-ценителя.

— Хороша машинка, — задумчиво, протянул он, разглядывая перфоратор на свет. — Дорогущая. Профессиональная. Покупать дорого, а в аренда такие нынче знаете во сколько встаёт? Жуть, разоренье. И главное ведь какая нежная. Чуть что не так, уронил неловко, песочку внутрь сыпанул, водички плеснул, — и всё, кончился перфоратор, в утиль. Чинить дороже выйдет, чем новый покупать. Вот ведь незадача-то приключится, а, мужики, если он у вас тут вдруг возьмёт да и сломается ни с того ни с сего, на ровном месте. Прям все три разом. Чем работать-то будете, а? Руками?

Он поднял на бугра, ясные, до прозрачности невинные глаза. В наступившей звенящей тишине гаечный ключ ещё разок ласково, многозначительно звякнул о корпус перфоратора.

Бугор медленно перевёл взгляд с Сани на ключ, оттуда на меня, а после на маячивших за моей спиной хмурого Денисова и Ксюшу с поджатыми губами. И в башке у него явственно защёлкали невидимые костяшки счётов.

Связываться с этой ненормальной клиникой, где вчера буйный псих с монтировкой, а сегодня тихие, но недвусмысленные бандитские намёки, а завтра бог весть что, выходило себе дороже любого простоя и любых горящих сроков. Один испорченный перфоратор сожрёт всю дневную выручку, а инструмента разного тут много.

— Ла-адно, — выдавил он наконец сквозь зубы, забирая у Сани свою машинку. — Чёрт с вами. До завтрашнего утра обождём, так и быть. Хозяину доложу, что технические сложности возникли, помещение, мол, не готово. Но завтра с первыми петухами ломаем, и хоть вы тут все тресните. Ищите своего Панкратыча, у вас сутки.

— Вот и договорились, — кивнул я, не показывая облегчения. — Сутки мне за глаза хватит.

Знать бы ещё, где его, пропащего, искать.

Мы вернулись к себе, и первым же делом я снова набрал Панкратыча. Длинные, безответные гудки потянулись в трубке, точь-в-точь как весь вчерашний нескончаемый день, по словам Ксюши. Я нажал отбой, выждал, набрал ещё раз. И ещё. Результат был один и тот же, старик как сквозь землю провалился вместе со своим хвалёным купеческим словом и нашим залом в придачу.

— Ну что за человек, а! — Ксюша в сердцах хлопнула ладонью по стойке. — Дал слово, а сам сдал помещение чужим людям за нашей спиной и пропал! Это же на него совсем, ну вот ни капельки не похоже, Михаил Алексеевич! Он же дотошный до невозможности, обязательный, каждую копейку аренды до последнего рубля считает и по три раза переспрашивает! Чтобы такой человек взял и растворился на два дня, тут точно что-то стряслось. Неладное.

Она была права, и от этой правоты делалось ещё тревожнее. Панкратыч был громогласный, прижимистый, дотошный старый служака, бывший десантник, который не пропадал и на час, не предупредив всех вокруг трижды. И вдруг, в трубке оглушительная тишина.

— Стоп. Погодите-ка минутку, — Ксюша вдруг выпрямилась, и в глазах у неё вспыхнула мысль. — Валентина Степановна! Ну конечно же! Пекарша наша! Он же в неё влюблён по самые уши. Ходит к ней по десять раз на дню. Ну неужели такой человек бросит свою зазнобу без внимания на целые выходные? Да ни в жизнь! Если он кому на свете и объявится, и позвонит, то только ей! Надо у неё спросить, Михаил Алексеевич, прямо сейчас!

— Светлая ты голова, Мельникова, — я даже невольно улыбнулся, впервые за это утро. — Это лучшая мысль за весь сегодняшний день, — и тут же улыбка сползла сама собой. — Только вот беда, сегодня воскресенье. Пекарня закрыта на замок, у Валентины Степановны выходной, а домашнего адреса мы не знаем. Не искать же наугад по всему району — это бесполезно. Придётся стиснуть зубы и терпеть до завтрашнего утра.

Настроение, на миг вспыхнувшее живой надеждой, опять опустилось куда-то в пол. У меня были выторгованы сутки, только они утекали в пустоту, в бессильном ожидании понедельника.

Воскресенье тянулось вяло. Забежали две старушки с раскормленными кошками да дёрганый мужичок с лысеющим попугаем, вот и весь приём. От нечего делать, да и чтобы заглушить засевшую тревогу, я отправился в стационар делать неспешный обход.

У вольера Пуховика я задержался дольше обычного. Мой барсёнок за последние дни вымахал уже с хорошую собаку, шерсть на нём загустела, потемнела и пошла по хребту тёмными подпалинами, а когда я взял его на руки, ладони сразу обдало знакомым горячим покалыванием.

Ядро под рёбрами фонило мощно, набирая силу к самому краю, упираясь в потолок своего уровня. Эволюция на четвёртый уровень была теперь делом ближайших дней, и я нутром чуял, что вот-вот рванёт.

«…скоро уже… чувствую… большой стану… сильный, как ты…»

— Чувствую, герой, не части, — я почесал его за ухом и опустил обратно в вольер. — Дай только с делами разгребусь, а то ты мне ещё клинику по кирпичику разнесёшь на радостях.

Я отодвинул ширму в дальнем углу и заглянул к Вэллору. Дракончик безмятежно спал в своём кустарном кварцевом куполе, ровно вздымая бока, и жар над ним стоял устойчивый. Скорлупа-колыбель была вылизана дочиста, миска пуста. Он рос, ел за выводок, набирался сил не по дням.

Я по застарелой привычке потянулся к нему чутьём, осторожно, с угасающей уже надеждой, и снова уткнулся в глухую, непроницаемую стену. Самое драгоценное и тайное существо во всём этом городе по-прежнему молчало для моей эмпатии, я почти смирился с этой загадкой, отложив её до спокойных времён, которые всё никак не наступали. Опустил ширму, по привычке проверил, плотно ли сошлись края.

В двух соседних клетках шли на поправку мои недавние тяжёлые. Дикий эфирный суслик, он смирно сидел в углу, грыз морковку и всем своим виноватым видом, кажется, переживал лёгкое смущение за былое смертоубийственное буйство.

А рядом, в другой клетке, шустро носился леопардёнок, бодрый, окрепший, пускающий из шёрстки весёлые безобидные искры всякий раз, как радовался. Оба были здоровёхоньки. Завтра можно с чистой совестью выписывать и пристраивать в добрые руки.

В соседней клетке спокойным и глубоким сном спал мангуст, который уже перешёл на обычное питание и потихоньку восстанавливался. Трогать его не стал, чтобы не будить.

А потом я подошёл к вольеру Искорки, и хорошее, было наладившееся, настроение кончилось разом.

Огненная саламандра неподвижно лежала на дне своего тёплого водяного вольера, бревном, и это само по себе было неправильно. Искорку я знал давно, и привык, что эта боевая рыжая бестия не сидит спокойно ни единой минуты, вечно плещется, гоняет по воде пузыри, выпускает шипящие облачка пара.

А сейчас она просто лежала пластом, тяжело, с надсадой поводя боками, и вместо привычного весёлого пара от неё исходил сухой, нездоровый, какой-то затхлый, спёртый жар. Чешуя, отливавшая раскалённым живым багрянцем, потускнела, подёрнулась тусклым серым налётом, будто остывающие, подёрнутые пеплом угли в прогоревшей печи.

— Что это с ней такое? — Ксюша подошла, заглянула в вольер через моё плечо и встревоженно нахмурилась. — Она со вчерашнего дня смурная какая-то, я заметила. Думала, перегрелась, воды ей свежей подменила, температуру выставила. А ей всё только хуже.

Я закатал рукав, опустил руку в тёплую воду и осторожно коснулся саламандры. Искорка едва заметно шевельнулась, не огрызнулась, не цапнула, как непременно сделала бы в любой обычный день, и эта тихая, безразличная покорность напугала меня сильнее любого приступа или кровотечения.

«…пусто… незачем… всё тускло… зачем…»

Эмпатия принесла не боль и не страх, к которым я был готов. От саламандры тянуло серой, выжженной дотла пустотой, гулкой тоской и от этой пустоты у меня самого нехорошо защемило в груди.

Я снял с пояса браслет и просканировал. Смарт-браслет послушно развернул над запястьем привычное голографическое окно с цифрами.

[Вид: Саламандра огненная — Класс: боевой — Ядро: Уровень 4 — Сила 7 / Ловкость 6 / Живучесть 7 / Энергия 3 — Эфир: пирогенный — Состояние: соматически здорова; эфирный фон угнетён, резерв застойный]

Денисов с Саней подошли, привлечённые моим молчанием. Денисов всмотрелся в показатели поверх моего плеча, и на интеллигентном лице проступило глубокое недоумение.

— Странно, Михаил Алексеевич, — проговорил он медленно, водя пальцем по светящимся строчкам. — Очень, очень странно. Все жизненные показатели в идеальной норме. Сердце ровное, дыхание чистое, воспаления термоузлов нет и в помине, температурные каналы целы, проходимы. Соматически она здоровее иного нашего клиента. А энергия валяется на самом дне, и эфирный фон угнетён, придавлен. По всем учебникам, она должна сейчас скакать по вольеру как огурчик. Почему же она угасает прямо у нас на глазах? Я не понимаю.

— Потому что по учебникам её хворь не лечат, Денисов, — сказал я, выпрямляясь и отряхивая мокрую руку, и сам помрачнел, потому что диагноз был ясен и неприятен. — Дело тут вовсе не в теле. Тело у неё в полном порядке, ты прав. Искорка, боевой пет. Огненный, прирождённый боец. И у неё то, чего ни один сканер не покажет. Эфирная депрессия.

— Эфирная… чего? — Саня недоверчиво вытаращился то на меня, то в вольер. — Депрессия? У ящерицы огненной? Мих, ты сейчас серьёзно или прикалываешься? Она же зверь, ей-то с чего киснуть и хандрить? У неё забот, пожрал да поспал.

— С того же самого, с чего на гражданке спивается и сохнет боевой офицер, которого списали без войны, — я устало опустился на табурет рядом с вольером. — Сядьте все и слушайте, объясню один раз, чтоб поняли. Боевым петам, и огненным в особенности, для здоровья жизненно, позарез необходим бой. Настоящий, до полного выброса. Их Ядро так хитро устроено самой природой, оно копит, накапливает энергию специально под схватку, под адреналиновый сброс. Когда такой зверь дерётся, вся эта накопленная энергия вырывается наружу пламенем и разрядом, Ядро очищается, промывается и дышит полной грудью. А когда боя нет долго, неделями, как у нас тут, в тепле и сытости, то энергии этой деваться попросту некуда. Она копится сверх меры, застаивается, прокисает и начинает вариться в собственном соку, медленно травить зверя изнутри его же собственной нерастраченной силой. Оттого чешуя тускнеет, аппетит пропадает, и интерес к самой жизни гаснет. Понимаешь, Саня? Она не больна. Она тоскует. Смертельно тоскует по тому единственному, ради чего была рождена на свет.

— Так она ж у нас в полной безопасности, — растерянно, чуть не плача, проговорила Ксюша. — Сытая, в тепле, в чистоте, мы её любим, ухаживаем, воду меняем…

— А ей этого мало, Ксюш, — ответил я. — Канарейке для счастья хватит зёрнышек да чистой клетки, тут ты права. А боевой саламандре, нет, хоть ты тресни. Я, честно вам скажу, до последнего надеялся, что она дотянет до следующего уровня без этой беды. На переходе Ядро у них целиком перестраивается, ломается и собирается заново, ей бы крепко полегчало, сбросила бы застой. Но Искорка оказалась слишком уж сильным, слишком матёрым бойцом на свою беду. Её могучее Ядро киснет и застаивается куда скорее, чем успевает дорасти до спасительного перехода. Ждать его нельзя. Не дотянет.

Повисло молчание. Саламандра на дне вольера надсадно дышала, выпуская вместо весёлого пара сухое, дрожащее марево.

— И чего теперь делать-то? — Саня нахмурился, разом растеряв всю свою весёлость. — Обратно её, что ли, на арену сплавлять? К Синдикату? Чтоб они там её до смерти загоняли ради потехи и ставок?

— Ни за что на свете, — отрезал я жёстко. — К Синдикату она не вернётся, пока я дышу. Там её не лечат, там её сжигают дотла за один сезон.

— Может, есть какой специальный тренировочный питомник? — осторожно, неуверенно предложил Денисов. — Я где-то читал, что бывают такие, для отставных боевых петов. Тренажёры, беговые барабаны, механические чучела для отработки ударов. Контролируемая, дозированная нагрузка под присмотром.

— Нет, — я медленно покачал головой. — Не то это всё. Мёртвому припарки. Это всё равно что посадить дикого волка на беговую дорожку в фитнес-клубе. Бежит он, лапами перебирает, пот льёт, а нутром-то понимает, чувствует, что это обман, подделка, что нет ни погони, ни добычи. Чучело и тренажёр Ядро не обманут, оно фальшь за версту чует. Боевому зверю нужен настоящий вызов. Живой противник, реальный риск и настоящая ставка, когда не знаешь наперёд, чем кончится. А где я ему такой возьму, не нарушив при этом десятка законов и не сунув его обратно в ту же мясорубку, пока ума не приложу, хоть убей, — я тяжело поднялся с табурета. — Будем думать. Все вместе. Вопрос пока оставляю открытым. Но Искорку без боя зачахнуть я не дам, костьми лягу. Время у нас немного есть.

* * *

Утро понедельника я начал ровно с того же, чем закончил тоскливое воскресенье, со звонка Панкратычу. Гудки, гудки, мёртвая тишина. Будто и не было никогда на свете никакого арендодателя, одни длинные гудки в холодную пустоту.

— Всё, хватит ждать. Идём к пекарше, — решил я, едва дотерпев до восьми утра. — Сегодня понедельник, она с рассвета у печи.

Соседняя булочная встретила нас тёплым, сытным духом свежего хлеба и корицы, от которого в пустом животе тут же заурчало. Но за прилавком, вместо обычной румяной, приветливой Валентины Степановны, металась сама не своя женщина с красными, опухшими от слёз глазами. Она остервенело, со злостью месила в большой квашне тесто, будто вымещала на нём всю свою накопившуюся тревогу, и крупные слёзы капали прямо в муку.

— Мишенька! — она вскинула голову, увидела меня в дверях и всплеснула перепачканными в муке руками. — Мишенька, миленький, родной, беда у меня! Нету его! Сёму моего потеряла! Звоню, звоню без передыху, не отвечает, второй день уже как в воду канул! На него же это совсем, ну вот совсем не похоже, ты пойми! Он же ко мне по десять раз на дню заглядывает, пирожок купит ненужный, постоит у прилавка, потопчется, про погоду спросит, про здоровье, и уйдёт счастливый. А тут как ножом отрезало, как сгинул! Я уж и так думаю, и эдак, и сердце не на месте… Вдруг прихватило его, родимого, вдруг упал где у себя, лежит один на полу, а помочь-то и некому⁈ — она прижала испачканные руки к груди, размазывая муку по фартуку, и снова залилась слезами. — Я ж себе места не нахожу, всё из рук валится!

— Так. Отставить панику, Валентина Степановна, слышите меня? — я мягко взял её за плечи и спокойно заговорил. — Слезами вы ему не поможете, только тесто пересолите. Сёма ваш, мужик кряжистый, двужильный, бывший десантник, здоровья на троих отмерено. Скорее всего, уработался у себя на даче без связи, телефон разрядился, зарядку посеял, и теперь отсыпается. С такими старыми бугаями ничего худого не делается, поверьте врачу. Ждём до обеда. Не объявится к обеду, садимся и едем искать его сами, лично. Я был у него лишь раз…

— Он оттуда съехал уже, Мишенька, — сказала Валентина Степановна. — Та квартира ведь у него на сдачу была, он в ней жил пока в своей ремонт делал.

— Вот как, — задумался я. — А у новой адрес-то знаете?

— Знаю, как не знать, родименький, — она торопливо закивала, чуть успокаиваясь от моего ровного тона и крепких рук на плечах. — Записан у меня адресок, в книжечке. И на даче была однажды, дорогу примерно помню. И вот квартиру помню.

— Вот и славно. Вот и держитесь. Найдём мы вашего Сёму, живого и здорового, — пообещал я, сам не до конца в это веря.

К открытию я вернулся в клинику, и потянулся обычный приём. В первом же затишье между пациентами я набрал Олесю, и она впорхнула через десять минут, румяная с улицы, в наброшенной на одно плечо куртке, на ходу поправляя растрепавшиеся волосы и улыбаясь так, что в приёмной будто посветлело.

— Принимай выписку, красавица, — я кивнул на две заранее приготовленные переноски, стоявшие на стойке. — Оба бойца здоровы как быки, можно по домам. Вот этот солидный гражданин, — я качнул переноску, в которой смирно сопел присмиревший суслик, — кушает теперь всё, что дают, агрессии ноль целых ноль десятых, но первое время подержите его всё-таки отдельно от других, пусть привыкает к мирной жизни, отходит от боевого прошлого. А вот этому юному красавцу, — я показал на вторую переноску, сквозь прутья которой весело сыпались искры, — мазь на зажившую рану ещё неделю, утром и вечером, тонким слоем. И ни в коем случае не давать прыгать с высоты, со шкафов там, с холодильника, шов ещё свежий, разойдётся. Синдиксткого чипа не обнаружил, вообще пусто. Пришлось зарегистрировать как Шипучку, на временное содержание, пока лицензию новую не сделаю.

— Поняла, доктор, всё-всё запомнила, не маленькая, — Олеся присела на корточки к переноскам и заглянула внутрь, и леопардёнок, узнав её, радостно ткнулся розовым носом в решётку и заискрил пуще прежнего. — Суслика-то Марина себе уже давным-давно отвоевала, глаз на него положила, как услыхала, что выживет. Будет у неё в кафе по углам мышей гонять, при деле. А вот этого пушистого разбойника, — она ласково постучала ногтем по переноске леопардёнка, — придётся, видно, мне домой забирать. Прикипела я к нему, пока ты его на столе по живой ниточке собирал, а я голову держала. Надеюсь только, Кирилл не заворчит сильно, он к зверью прохладен, аллергиями вечно отговаривается.

— Кирилл одобрит, никуда не денется, — уверенно заявил я. — А заворчит, скажешь ему строго, доктор прописал, для уюта и душевного здоровья в доме. — Я улыбнулся. — Полезнейший, между прочим, зверь тебе достаётся. Будет тебе по вечерам искрами своими вместо ночника светить, романтика.

— Болтун ты несусветный, Покровский, вот ты кто, — она звонко засмеялась, поднимаясь и подхватывая обе переноски, и стрельнула в меня лукавым взглядом из-под ресниц. — Кстати, вот что. Ты на обед-то когда заскочишь, обещал ведь?

— Заскочу, заскочу непременно, — пообещал я, и на душе потеплело. — Вот только разгребу утреннюю очередь и сразу к тебе, на борщ.

Она ушла, нагруженная переносками, лёгкая, стремительная, и в клинике как-то сразу без неё опустело.

Обещанный обед, однако, обернулся совсем не тем, на что я рассчитывал.

Едва стрелки часов подобрались к полудню, как входная дверь резко распахнулась, отчаянно звякнув колокольчиком, и в приёмную влетела Валентина Степановна, растрёпанная, в одном рабочем фартуке поверх домашнего платья, белая как мел и насмерть перепуганная.

— Мишенька! — выдохнула она с порога, держась за грудь. — Не объявился! Обед уж на дворе, а его всё нет и нет! Я и соседям его по лестничной площадке достучалась, никто не видал, как ушёл, как пришёл! Всё, чует, чует моё бедное сердце, стряслась с ним беда лютая!

Я молча отложил инструмент и снял халат. Сутки, что я с таким трудом выторговал у рабочих, неумолимо истекали, а единственная тоненькая ниточка к пропавшему Панкратычу вела теперь прямиком к его запертой двери.

— Всё. Решено. Едем к нему. Прямо сейчас, не теряя времени. Валентина Степановна, вы с нами, показывать дорогу, адрес при вас.

— Я тоже с вами! — тут же подскочила со своего места за стойкой Ксюша, хватая куртку.

— Нет, — я качнул головой, останавливая её. — Ты остаёшься тут за главную, Мельникова. Мало ли что, рабочие раньше уговора надумают стену ломать, или эти лощёные соседушки опять припрутся права качать. Нужен здесь командир с холодной головой и крепкой хваткой, а ты у нас единственная такая. Денисов ведёт приём, ты держишь оборону и телефон. Со мной поедет Саня.

— А чего сразу я-то? — Саня даже привстал от неожиданной чести, удивлённо хлопая глазами.

— Потому что мало ли как обернётся, — ответил я, надевая куртку. — Дверь, может статься, придётся вскрывать. Или старика на руках выносить, не дай бог. Лишняя пара крепких рук в таком деле не помешает. Собирайся, время.

Саня собрался, явно преисполненный гордости за ответственное боевое задание, и мы втроём, я, Саня и тихо причитающая, комкающая платок пекарша, ловили у крыльца клиники такси.

Дорога вышла долгой и нервной. Валентина Степановна на заднем сиденье накручивала себя всё сильнее с каждым перекрёстком, перебирая вслух один страшный сценарий за другим, один другого мрачнее, инфаркт, инсульт, поскользнулся в ванной и расшибся, угорел от газа, залезли лихие люди и ограбили. Я сидел рядом, держал её за подрагивающую руку и терпеливо, по одному гасил каждый её страх, говорил тихо, приводил резоны, обещал, что вместе непременно во всём разберёмся и справимся.

— Да забухал ваш дед, чего тут думать-гадать, и все дела, — авторитетно встрял с переднего сиденья Саня, обернувшись к нам всем корпусом. — Чего вы раньше времени хороните-то? Выходные, погода шепчет, на душе хорошо. Сел человек, накатил с устатку рюмочку-другую, телефон со зла или спьяну в холодильник убрал, чтоб не трезвонил, да и придавил диван на двое суток. С кем не бывает. Вот приедем сейчас, а он там в семейных трусах перед телевизором сидит, футбол смотрит и в ус не дует.

— Сёма мой не пьёт! — оскорблённо вскинулась за честь возлюбленного Валентина Степановна. — Он человек культурный, непьющий!

— Все культурные да непьющие, пока подходящий повод не нарисуется, — философски, со знанием жизни заметил Саня, и я выразительно цыкнул на него, чтоб не подливал масла в и без того жаркий огонь.

Такси, поплутав по дворам, высадило нас наконец у обычной серой блочной пятиэтажки на тихой зелёной улице. Мы поднялись по гулкой лестнице на нужный этаж. Самая обыкновенная лестничная клетка, исписанная подростками, самая обыкновенная старая дверь, обитая потёртым коричневым дерматином, с латунным номером набок.

Я надавил на кнопку звонка. За дверью раздалась приглушённая дребезжащая трель — и тут же стихла. Тишина. Я позвонил ещё раз, длинно, настойчиво. Снова мёртвая тишина в ответ, ни шагов, ни шороха, ни голоса. Постучал сперва костяшками, следом кулаком, громко, требовательно. Глухо, как в могиле.

— Семён Панкратович! — позвал я в самую дверь. — Откройте, это Покровский! Вы дома?

Ни звука, ни движения за дверью. Я достал телефон и набрал его номер, плотно прижав ухо к холодному дерматину обивки. И вот тут по спине у меня пробежал нехороший холодок, из глубины квартиры не донеслось ровным счётом ничего, ни звонка, ни вибрации, ни единого отзвука. Либо телефон у него намертво отключён, либо он не здесь, либо…

— Всё! Всё, я так и знала! — Валентина Степановна схватилась обеими руками за сердце и запричитала уже в полный голос, срываясь на крик. — Точно инфаркт, как чувствовала! Лежит там, родименький мой, один-одинёшенек, без памяти! Давайте МЧС звать, дверь ломать, скорую вызывать! Мишенька, ну сделай же ты что-нибудь, ради бога!

Я быстро оценил дверь намётанным глазом. Тяжёлая, но старая, на одном простом замке, петли разболтаны. Кивнул Сане, и тот сразу подобрался.

— Саня. Готовься ломать замок. Только с умом, плечом, аккуратно, без лишнего геройства, а то сам расшибёшься…

И в этот самый момент за дверью, изнутри квартиры, вдруг что-то завозилось, заскреблось.

В замке неловко, с третьей попытки тыкаясь мимо скважины, завозился, заскрежетал ключ. Кто-то там, за дверью, долго, мучительно не мог в неё попасть. Наконец защёлка тяжело щёлкнула. И массивная дверь медленно, со скрипом поползла внутрь, приоткрываясь на ладонь, на две.

Я всмотрелся в полумрак тесной прихожей и моя бровь медленно, сама собой, против всякой воли, поползла вверх.