Глава 12

Голос Гольдмана сменился. Из него ушло всё радушее.

— На этом аукционе будет выставляться молодняк. В том числе лоты той самой гильдии, которая продала мне птицу с надрывом. Я хочу, чтобы вы присутствовали там как мой личный независимый эксперт. Посмотрите на их лоты. Так, как вы умеете, до торгов. Найдёте у их зверей скрытый брак, я публично остановлю сделку, при всех, макну их лицом в грязь за попытку мошенничества, так, чтобы это запомнил весь зал. Вы получите процент от суммы сорванной сделки. Солидный процент, по моему прейскуранту.

Он убрал ладонь с конверта и посмотрел мне в глаза.

— Идёт? — спросил он.

Я взял паузу и разложил предложение по своим весам. На одной чаше лежало оборудование за долю цены, процент по гольдмановскому прейскуранту и возможность прижать мутную схему. На другой лежало то, что я добровольно вхожу экспертом в войну двух корпоративных зверей и что нейтральным после такого вечера меня в этой индустрии перестанут считать.

Весы качнулись и встали. В конце концов, я и лечить-то пошел не ради нейтралитета.

Чёрный конверт лежал между нами, тяжёлый, как приговор. Я подумал про годовика с отметиной, который сегодня выпрашивал лакомство, не зная, что должен был убиться на первом же турнире. Про то, сколько таких годовиков гильдия с репутацией ещё накачает миорелаксантами к торгам.

Я взял конверт.

— Идёт, — решительно ответил я.

Мы посидели еще пару минут, поддерживаю вялотекущую беседу и я собрался домой.

Обратно меня вёз тот же молчаливый водитель, за окном тянулись всё те же светлые улицы, только думалось теперь о другом.

Конверт лежал во внутреннем кармане и ощущался там, как второй бумажник, набитый чужими обязательствами. Две недели. Закрытый аукцион, VIP-зона, молодняк гильдии, который надо просмотреть до торгов, и Мордвинов, наводивший обо мне обстоятельные справки. Плюс кулуары со списанным оборудованием, ради которых, если честно, я и взял этот билет.

И вот тут арифметика не сходилась. Одному там было не разорваться. Осмотр молодняка это работа, долгая, руками и эмпатией, на неё уйдут часы, и заниматься ею вполглаза, бегая параллельно по кулуарам и торгуясь за эндоскопические стойки, означало завалить и то и другое.

Значит, на оборудование нужен был свой человек. Понимающий. Такой, чтобы отличил рабочую пневматику от убитой, знал прайсы, умел читать паспорта приборов и не дал себя облапошить людям, которые профессионально торгуют списанным железом.

Кандидат на эту роль в моём штате был один. Денисов. Академическая школа, годы в мажорской клинике, где стояло всё лучшее, что продаётся, и врождённая дотошность. Он о пневмостолах знал много. Но, конечно, не больше, чем я. В пропуске значились два лица. Второе лицо я только что назначил.

Конверт я вскрыл тут же, в машине, поддев клейкий край ключом. Внутри лежала одна карточка плотного картона с тиснением. Дата, время, загородный адрес, две фамилии, моя и прочерк, который предлагалось заполнить. Внизу мелко значилось, «Форма одежды деловая. Средства записи сдаются на входе». Организаторы, судя по формулировкам, свои секреты берегли не хуже моего.

Геккон в нагрудном кармане завозился, высунул мордочку и посмотрел на пролетающие фонари. За это время он отогрелся, доел вторую конфету и, кажется, начал допускать мысль, что жизнь бывает устроена иначе.

— Потерпи, мелкий, — сказал я ему. — Едем в больницу. Хорошо покормлю тебя, обещаю.

Геккон посмотрел на меня, моргнул поочерёдно обоими глазами и спрятался обратно в тепло кармана. Кредит доверия, выданный мне за две конфеты, пока покрывал даже поездку в неизвестность.

Пет-пункт после закрытия светился одним дежурным светом. Я отпер дверь своим ключом и застал в приёмной картину, достойную ведомственного плаката.

По помещению, размеренно и торжественно, шёл ночной обход. Ксюша двигалась вдоль стены с планшетом в руках, а на плече у неё, вытянувшись по стойке смирно, восседал Феликс и вертел головой на все свои совиные градусы.

— Пост номер три, поилки, — докладывала Ксюша тоном экскурсовода. — Вот краник. Если ночью потечёт, перекрываешь вот сюда, до упора. Запомнил?

— Зафиксировано, — скрипел Феликс. — Пост принят. Далее по маршруту рубильник освещения.

— Не помешаю? — спросил я, закрывая дверь.

— Товарищ главврач! — Феликс слетел с Ксюшиного плеча и перелетел на стойку, поближе ко мне. — Докладываю. Программа инструктажа пройдена полностью. Посты изучены, маршрут обхода утверждён, нормальные ночные звуки заучены. Но! — он поднял крыло. — Выявлен тактический пробел, ставящий под угрозу всю систему обороны.

— Излагай.

— Связь! — Феликс распушился от важности темы. — Связь с Центром отсутствует! Допустим, ЧП. Проникновение, возгорание, прорыв поилки. Как я вызову подкрепление? Как я вам, товарищ главврач, позвоню? У меня лапки! Бр-р-р! В смысле, крылья!

Последнее слово он произнёс с таким трагизмом, что Ксюша отвернулась, пряча улыбку.

— Резонно, — согласился я. — Докладываю встречно. Полноценная сигнализация с тревожной кнопкой и выводом на мой телефон заложена в смету ремонта, поставим в новом помещении, потерпи месяц. А до тех пор действует план «Б». Слушай и запоминай. Если ночью кто-то лезет, первое, врубаешь дымовую завесу на максимум, всю, какая есть, чтобы гость ослеп и закашлялся. Второе, летишь к вольеру Пуховика и когтями откидываешь щеколду. Она у него простая, вверх и на себя, отработаешь сегодня же с Ксюшей. Дальше Пуховик разберётся сам, твоя задача только открыть и не попасть под раздачу.

Феликс переварил услышанное, его глаза загорелись жёлтым огнём.

— Принято! — он с лязгом щёлкнул клювом. — Дым по фронту и выпускаем пролетарского кракена! Утверждаю план! То есть принимаю к исполнению!

— И проинструктируй, что гостей надо прижимать и держать, — добавил я, — а не разделывать. Нам потом этого гостя полиции сдавать, желательно целым.

— Гуманизм, — вздохнул Феликс с лёгким осуждением, но кивнул. — Доведу до личного состава.

— Щеколду отработаем прямо сейчас, — пообещала Ксюша и покосилась на мой нагрудный карман, из которого как раз высунулась любопытная чумазая мордочка. — Ой. Михаил Алексеевич. А это ещё кто?

— А это, — я прошёл к смотровому столу и бережно вытащил на него геккона, — наш новый пациент. Прошу любить и не пугать. Найден сегодня в духовке съёмной квартиры, где прожил безвылазно три года.

— В духовке⁈

— В теплоизоляции духовки. История долгая, расскажу за чаем. Свет включи.

Феликс спикировал первым, сделал над столом круг разведки и завис на спинке стула, разглядывая новичка.

— Пополнение? — уточнил он. — Принято на довольствие. Отмечаю, боец тощий, к караульной службе непригоден. Ставлю на учёт как гражданское лицо.

— Поставь, — согласился я. — И не нависай, гражданское лицо тебя боится.

Из приоткрытой двери стационара следом вытекла знакомая зелёная тень. Паскаль перетёк по стене, набрал цвет и уселся на дальнем краю смотрового стола, дистанцию он теперь соблюдал безупречно. По нашему уговору в нерабочие часы, когда в клинике нет посторонних, ему разрешалось гулять свободно, и этим правом он пользовался с достоинством условно-досрочного.

Геккон при виде него сжался, но Паскаль повёл себя неожиданно грамотно, отвернул морду и притворился деталью интерьера. Курс «Неодушевлённый предмет» приносил пользу.

Я вымыл руки, включил лампу и занялся осмотром. Просветил фонариком тонкую пепельную кожу, прощупал брюшко, послушал, приложив стетоскоп. Геккон терпел, только подрагивал хвостом.

— Так и думал, — я выпрямился. — Поджелудочная. Тяжёлое эфирное несварение, воспаление узлов на всём протяжении. Три года он питался чем попало, тараканами, объедками, химией из-под плиты, и всё это на фоне постоянного стресса. Организм маленький, запас прочности кончился.

— Бедненький, — Ксюша склонилась над столом, и геккон потянулся к ней. Чутьё на добрых людей у зверья работает лучше любого прибора. — Как же так можно, завести и бросить…

— Когда питаешься мусором и прячешься в железной коробке, по-другому не бывает, — сказал я. — Схема такая. Строгая диета, кормление дробное, шесть раз в сутки по чайной ложке, состав я распишу. Вот эти капли на язык, утром и вечером. Неделю наблюдаем. Если узлы не отзовутся, и боюсь, что так и будет, пойдём на операцию, чистка узлов. Лёгкая, но под наркозом, поэтому сначала откармливаем, на такого доходягу наркоз сейчас класть нельзя.

Да, организм магических зверей был очень похож на человеческий, только в разных масштабах. И у каждого вида было свое строение. Где-то сложнее, а где-то проще. У геккона было именно такое и лечение ему подходило… практически как у человека.

— Кормление шесть раз в сутки, — повторил я и повернулся к шкафу, на котором ночной караул уже занял наблюдательную позицию. — Феликс. Две ночные кормёжки, в час и в пять, твои. Ксюша оставит мерную ложку и корм у аквариума, твоя задача донести и проследить, чтобы съел. Справишься с когтями?

— Обижаете, — с достоинством ответил Феликс. — Довольствие по расписанию это основа основ. Гражданское лицо будет накормлено согласно графику. Заодно и обход, два поста в одном.

Ксюша уже несла аквариум-карантин, грелку и поилку, не дожидаясь распоряжений. На полпути к стационару она притормозила.

— Михаил Алексеевич, чуть не забыла. Алишер вечером смету прислал и список материалов, всё по вашей планировке, с ценами. Я посмотрела, вроде честно. Может, я завтра сама всё закуплю? Онлайн, с доставкой на объект, я уже и поставщиков сверила.

Я задумался. Поручать такое девушке, было не в моих правилах. Да и в компетенциях Ксюши в этом вопросе я сомневался.

— Завтра решу насчёт закупки, — добавил я ей. — Смету гляну утром на свежую голову.

— И ещё, — Ксюша уже держала аквариум у бедра, а взгляд её держал геккона. — А звать-то его как будем? Не «пациент» же.

— Сначала вылечим, имя подождёт, — сказал я. — Плохая примета у врачей, крестить пациента в острой фазе. Неси, у него по расписанию первая чайная ложка.

Ксюша скрылась в стационаре вместе с аквариумом, мы с Паскалем остались вдвоем в приёмной.

Хамелеон сидел на краю стола непривычно тихий. Обычно к этому часу он уже успевал выторговать что-нибудь съедобное, пожаловаться на условия содержания и рассказать пару лабораторных баек, а тут молчал и смотрел в ту сторону, куда унесли геккона, задумчиво вращая одним глазом.

— Док, — сказал он наконец, и голос у него был без обычного нахальства. — Я тут посмотрел на этого мелкого. И знаете… я, кажется, всё понял. Про сладкое. Почему вы мне запретили жрать его без меры.

— Да неужели, — я убирал инструменты. — И что же ты понял?

— Ну вот это вот всё, — Паскаль неопределённо повёл лапой. — Поджелудочная. Узлы. Он же не специально, он просто ел, что было, и доелся. А я ведь тоже… Док, я вам честно скажу, я как нажрусь сладкого от души, мне потом внутри муторно. Тяжело так, будто эфир слипается в комок и не проворачивается. Я раньше думал, это счастье такое, послевкусие. А теперь смотрю на мелкого и думаю, а вдруг это у меня тоже… того. Отваливается.

Он поднял на меня оба глаза, что у него означало высшую степень серьёзности.

— Обследуйте меня, а? По-настоящему, как пациента. А то вдруг у меня поджелудочная тоже на ладан дышит, а я в неё эклеры.

— Обследую, — пообещал я.

— А мелкий, — он мотнул головой в сторону стационара, — выкарабкается? Он же совсем дохлый. Я таких в лаборатории видел, после опытов.

— Выкарабкается. Он три года в железном ящике продержался, такие живучие.

Я посмотрел на него с непривычным чувством. За всё время нашего знакомства Паскаль просил еду, свободу, гамак, прибавку и признание заслуг. О собственном здоровье он попросил впервые.

— Я и без приборов вижу, что у тебя перегруз печени от сахара, — сказал я. — Морда лоснится, реакции после кормёжки вялые, икота эта твоя. Но раз ты сам дозрел, пошли к эфирографу. Посмотрим тебя.

Эфирограф прогудел и над платформой развернулась полупрозрачная модель хамелеона в натуральную величину. Паскаль, сидевший на платформе смирно, уставился на собственную копию с открытым ртом.

— Это я? Красивый… А почему я внутри жёлтый?

— Вот об этом и поговорим, — я повернул модель и увеличил область живота. — Смотри сюда. Эфирные каналы. В норме они должны светиться зелёным. У тебя они вот такого болотного цвета, а на узлах, вот, вот и вот, жёлтые пробки. Это углеводы, которые твой организм не успевает проворачивать. Каналы забиты, узлы работают с перегрузом. Пока это пограничное состояние. Ещё пара месяцев в прежнем режиме, пара тортиков и пробки станут плотными, а это уже патология, и ты поедешь на тот же стол, что и мелкий, только чистить тебя будут дольше, ты крупнее.

Паскаль смотрел на свои жёлтые пробки не отрываясь. Потом сглотнул.

— А если… не пара тортиков? Если по-человечески?

— Если по-человечески, всё обратимо. Организм у тебя лабораторный, живучий, каналы прочистятся сами за месяц-полтора. Условия такие. Строгая диета, белок и зелень, сладкое только по графику, о нём отдельно. И вот эти капли на язык, дважды в день. Горькие, предупреждаю сразу. Очень горькие.

— Насколько очень?

Я молча капнул ему одну на язык. Паскаль скрутился в спираль, издал звук испорченной волынки и долго перебирал лапами по платформе.

— Понял, — просипел он, отдышавшись. — Очень. Согласен на всё.

— Тогда о графике сладкого, — я выключил эфирограф. — Твой гонорар от Гольдмана в целости. Я заказывал эклеры со спецсоставом под заморозку, и весь твой запас лежит у нас в морозильной камере. Выдача по одному. В неделю. По воскресеньям, после взвешивания и осмотра. Растянешь на полгода, удовольствие дольше и каналы целее.

Паскаль просветлел на глазах, буквально, с болотного до нормального зелёного.

— А мелкому сладкое можно? — вдруг спросил он. — Ну, когда поправится. Я бы ему от своего эклера… кусочек. Маленький. По большим праздникам.

— Ему вообще нельзя, у него поджелудочная. И тебе твой эклер положен целиком, заработан.

— Целиком, — с облегчением повторил Паскаль, и жертвенный порыв отступил. — Ну, я предлагал.

— По воскресеньям, — вернулся он к главному, смакуя. — Эклерное воскресенье. А знаете, док, в этом даже что-то есть. В лаборатории награда по графику это было святое, к ней готовишься, её ждёшь… — тут он спохватился, что упускает момент, и глаза его вернули привычный торгашеский блеск. — А раз я теперь такой сознательный и на диете, может, того… гамак? Вы обещали! Сознательным пациентам гамак положен для укрепления духа!

— Обещал, — согласился я. — Но не сейчас. Ты своим прыжком из торта чуть не довёл мою мать до инфаркта, и это, чешуйчатый, не шутка, у неё сердце. Одним геройством с грифоном такое не закрывается. Доверие восстанавливают долго, режимом и месяцами без фокусов. Скажи спасибо, что гуляешь по клинике по вечерам, а не сидишь в клетке круглосуточно, как тебе бы полагалось.

Паскаль сдулся, повесил голову и поскрёб когтем платформу.

— Понял, — сказал он тихо. — Исправлюсь. Гамак уж больно охота. Я в нём качаться буду. По воскресеньям. С эклером.

Картина была такая соблазнительная, что он даже зажмурился, и мою улыбку я унёс к двери непойманной. Педагогика требовала сурового лица минимум до конца недели.

Уходя, я заглянул в стационар. Геккон спал в карантинном аквариуме на грелке, наеденный своей первой чайной ложкой, Ксюша с Феликсом отрабатывали у вольера Пуховика упражнение «щеколда», и сам Пуховик наблюдал за их манипуляциями сквозь прутья со спокойствием зверя, которому пообещали когда-нибудь интересную ночь.

— Ксюш, — сказал я от двери. — Завтра после смены собирай вещи, устроим тебе переезд. Много времени не займёт.

— Правда? — она просияла и тут же засмущалась. — Ой. Спасибо. У меня вещей-то, рюкзак и Шипучка.

С этими словами я вышел, и пошел домой.

Голоса я услышал ещё с лестничной площадки.

Точнее, голос был один, Кирилла, на повышенных тонах, и он разбивался о спокойные ответы Олеси. Я открыл дверь и прошёл на кухню.

За столом сидела Олеся, спокойная, с невозмутимостью. На коленях у неё, свернувшись, мурчал вольтовый леопардёнок, окончательно переехавший из нашего стационара, и от его шерсти при каждом мурке отскакивали слабые голубые искорки. Перед Олесей на столе лежал договор аренды с закладкой на странице подписей. А над столом нависал красный взъерошенный Кирилл.

— Как это ты съезжаешь⁈ — как раз выдавал он. — Мы же договаривались! Напополам аренду тянуть! Ты мне сестра или кто⁈ И куда ты собралась, с этим… с этим твоим!..

— Я взрослая, Кирюш, — спокойно отвечала Олеся, поглаживая леопардёнка. — Я сама решаю, где и с кем мне жить. Тем более мы с Мишей вместе будем, что тебя не устраивает?

— Всё! Меня всё не устраивает!

— Что за шум, а драки нет? — спросил я.

Кирилл развернулся ко мне и я оценил, что парень накручивал себя, судя по всему, весь вечер.

— О! Явился! — он ткнул в мою сторону пальцем. — Ты вообще охренел мою сестру забирать⁈ Она молодая ещё! Ты ей всю жизнь сломаешь! Съезжают они! А у родителей ты спросил? А у меня⁈

— Кирилл, — сказал я.

— Я старший брат! Я за неё отвечаю! Перед родителями отвечаю, понял⁈ Она не будет жить с мужиком непонятно где, непонятно на какие…

— Кирилл, — повторил я, не повышая голоса, и этот повтор заставил его сбиться. — Сядь. Выдохни. И давай по порядку.

Он не сел, но сбавил на полтона, это уже был прогресс.

— Ты за неё отвечаешь, — продолжал я. — Это правда, и это делает тебе честь. А теперь смотри, что получается дальше. Олеся взрослая женщина. Она работает и зарабатывает. Она сама выбрала, с кем жить, и выбрала, между прочим, не вчера. Завтра меняется только адрес. Твоя опека была нужна ей в пятнадцать. Теперь она её душит, и если ты продолжишь в том же духе, сестра у тебя останется, а вот разговаривать с тобой она будет по праздникам. Тебе это надо?

— Я… — Кирилл открыл рот и закрыл. — Да при чём тут… Я же не… А родителям что скажем? — Кирилл выложил последний козырь. — Они спросят с меня!

— Родителям скажем правду. И не «мы», а я сам. Съездим с Олесей, отвечу на все вопросы. Заодно и с тебя эта повинность снимется. Ответственность за неё с завтрашнего дня беру я, — закончил я. — Официально заявляю. Я со всем справлюсь. Вопросы?

Кирилл постоял ещё, набычившись, поискал, обо что опереть свой гнев, не нашёл и вдруг сдулся. Он опустился на табуретку, ссутулился и спрятал лицо в ладонях. Плечи у него дрогнули.

— Да понимаю я всё, — сказал он. — Понимаю. Живите. Совет да любовь. Просто… — он поднял на нас глаза, и злости в них уже не было, был честный, голый страх. — А я как? Я эту двушку один не потяну. У меня зарплата в салоне знаете какая? Мне аренду в одного платить, это жрать не надо вообще. Мне что, на улицу? Или взрослому мужику к родителям возвращаться?

Олеся охнула и приподнялась, леопардёнок недовольно мурлыкнул. А я улыбнулся, потому что вот теперь разговор наконец дошёл до своей настоящей причины, а с ними я работать умею.

— Вот с этого и надо было начинать, Кирилл. А не с моей охреневшести, — сказал я. — Докладываю. Сосед тебе уже найден. Человек проверенный, работает у меня, аккуратный, платёжеспособный, въезжает завтра вечером в мою комнату. Так что можешь выдыхать, аренда остаётся пополам.

— Сосед? — Кирилл поднял голову. — Какой ещё сосед? А чего мне никто не сказал⁈

— Тебе сейчас сказали. Завтра познакомитесь.

— А он нормальный хоть? Не храпит?

— Тише тебя, — сказал я чистую правду.

Кирилл посидел ещё, переваривая, пробурчал в нашу сторону что-то среднее между «извините» и «сами разбирайтесь», забрал из холодильника кефир и хлопнув дверью ушел к себе.

Олеся пересадила леопардёнка на табуретку, подошла и обняла меня за шею.

— Мой герой, — сказала она мне в ухо. — Духовку вылечил, скидку выбил, брата успокоил. Мы завтра переезжаем, ты понял вообще? Я выходной взяла, вещи собрать. И твою сумку соберу заодно, там всё равно кот наплакал, две рубашки да халат.

Она поцеловала меня, леопардёнок на табуретке засыпал нас голубыми искрами, то ли салютуя, то ли ревнуя.

— И знаешь что, — Олеся отстранилась, чтобы посмотреть мне в глаза. — Первым делом на новой кухне я испеку хлеб. Настоящий, на закваске. Антонина Петровна сказала, свекровь её всегда так делала на новоселье, чтобы дом принял. Плита у нас теперь с понятиями, надо уважить.

— Уважь. Только духовку сначала прогрей пустой, там три года никто не пёк, пусть привыкнет.

Хлеб на новоселье это правильно, тут мы с покойной свекровью Антонины Петровны сходились полностью.

Следующий день клиника отработала на пределе пропускной способности.

С утра пошёл конвейер, будто сговорились всем районом. Кошка-сквозняк с защемлением, два хомяка подряд, попугай с ободранной магической эмалью на клюве, чей-то бульдог, наевшийся мела вперемешку с обоями. Бульдога, кстати, я запомню надолго. Хозяйка утверждала, что он «немножко лизнул стену», рентген утверждал, что в бульдоге полтора квадратных метра обоев вместе с мелом, и правда, как обычно, была на стороне рентгена. Присесть было некогда, обедали все по очереди, стоя, и даже Пухлежуй, обычно клянчивший у каждого посетителя, к полудню утомился и ушёл спать под стойку.

Денисова я поймал в коридоре между пациентами, в буквальном смысле на бегу.

— Кирилл, слушай задачу. Через две недели идёшь со мной на закрытый аукцион, корпоративный. Подробности вечером, если коротко, в кулуарах будут распродавать списанное медоборудование, и мне нужен человек, который отличит живую эндоскопическую стойку от крашеного трупа и не даст нас нагреть на пневмостоле. Ты в клинике на таком работал. Возьмёшься?

Денисов застыл со шприцем в руке. По его лицу прошло удивление, а следом тщательно скрываемая гордость.

— Возьмусь, — сказал он. — Я по столам вообще… я вам вечером список составлю, что смотреть в первую очередь, по каким узлам пневматика сыпется. Там знаете сколько нюансов?

— Вот и составь. Всё, у тебя хомяк, у меня бульдог.

Список Денисов принёс к вечеру, на трёх листах, с подчёркиваниями и сносками. Слово «доверие» он понимал буквально и отрабатывал сразу.

Между делом я наблюдал и ещё одну перемену, на которую смотреть было чистое удовольствие. Расстановка сил на фронте Ксюша-Саня за сутки развернулась на сто восемьдесят градусов.

Теперь надутым ходил Саня. Он таскал зверей, подавал инструменты и бухтел себе под нос, а Ксюша вокруг него разве что не порхала.

«Сань, подай бинтик, пожа-алуйста». «Сань, ты кофе себе налил? Я сварила». «Сань, давай я сама подержу, он тяжёлый». Саня бурчал, но бинтик подавал, кофе пил и тяжёлое подавал.

В обед Ксюша молча поправила ему воротник халата, вывернувшийся внутрь, и Саня покраснел так, что перепутал карту хомяка с картой попугая. Вся эта дипломатия была настолько прозрачна, что Денисов дважды ловил мой взгляд и красноречиво поднимал брови.

Причину рокировки я не пытался понять. Я усвоил, что в механику молодых отношений врач вмешивается только при кровотечении.

К закрытию конвейер иссяк, мы провели первую в истории клиники церемонию передачи поста.

Феликс принял стационар под личную ответственность, обошёл посты, проверил щеколду Пуховика театральным касанием когтя и занял позицию на шкафу с видом маршала на командном пункте.

Денисов, пожелав Ксюше удачного переезда, отбыл домой. А мы втроём, я, Саня и Ксюша, погрузились Ксюшиными пожитками и двинулись пешком, благо идти было три квартала.

Пожитков оказалось ровно по женскому прогнозу — две сумки, одна большая, одна поменьше, коробка с книгами и переноска, из которой недовольно позвякивала Шипучка, разбуженная на самом интересном месте.

Вот и верь потом, что у них один рюкзак. За время пребывания в клинике Ксюша подразжилась вещами.

— Всё никак не верится, — призналась Ксюша, оглядываясь на клинику. — Своя комната. Я в стационаре-то уже как дома была, а тут… Спасибо вам, Михаил Алексеевич. Вообще за всё.

— Сочтёмся дежурствами, — сказал я, потому что на благодарности такого калибра отвечать иначе не умею. Большую сумку тащил Саня, и с каждым кварталом его бухтение набирало обороты.

— Не, ну а чего, — бухтел он. — Нормально вообще. Ксюх, вот честно, мне вся эта затея не нравится. Вот вообще. Ты будешь жить в одной квартире с каким-то левым мужиком! Незнакомым! Да кто он вообще такой? Чем занимается? А вдруг он это… ну… странный? Вдруг маньяк? По статистике, между прочим, каждый десятый…

— Саня, — вздохнула Ксюша.

— Что «Саня»? Я, может, волнуюсь! Я не одобряю!

Я шёл впереди и на «каждом десятом» не выдержал, расхохотался в голос, так, что Шипучка в переноске возмущённо звякнула.

— Чего смешного, Михаил Алексеевич? — обиделась за Саню Ксюша. — Он вообще-то дело говорит! Я этого соседа в глаза не видела! Вдруг он правда странный?

— Саня, — сказал я, отсмеявшись, — можешь быть абсолютно спокоен за честь и безопасность Ксюши. Этот страшный незнакомый мужик, самый безобидный продавец в этом городе. Я с ним живу под одной крышей полгода. Худшее, на что он способен, это допить чужой кефир и заорать при виде ящерицы.

— Продавец, — мрачно повторил Саня, которого моя характеристика не успокоила ни на грамм. — Знаем мы этих продавцов. Улыбаются, рассрочки впаривают…

— А сосед вообще в курсе про Шипучку? — спохватилась Ксюша уже во дворе. — Мимик всё-таки. Вдруг он боится.

— В курсе, что будет зверёк, — уклончиво сказал я. Про то, что он будет, я собирался сообщать Кириллу поэтапно. — Знакомство проведём мягко.

До самого подъезда Саня дохмуривался до состояния грозовой тучи.

Дверь я открыл своим ключом, пропустил всех в прихожую и крикнул вглубь квартиры:

— Кирилл! Выходи! Принимай пополнение, сосед приехал!

— Ну наконец-то, — донеслось из комнаты. — Иду!

Из своей двери, в домашних шортах и футболке, вышел Кирилл. Улыбка у него была заготовлена заранее, вежливая, гостеприимная, отрепетированная, надо думать, перед зеркалом, и первые слова тоже.

— Добро пожа…

Саня рядом со мной подобрался и расправил плечи, готовый защищать Ксюшину честь от первого же неверного движения. Ксюша с любопытством выглянула из-за его плеча.

Взгляды встретились.

И дальше я наблюдал то, что в моей практике по скорости развития могло сравниться только с анафилактическим шоком.

Заготовленная улыбка Кирилла прожила мгновение. Следом по его лицу прошло узнавание, за узнаванием шок, а за шоком, стремительно и без остановок панический страх. Он побледнел и сделал шаг назад, упёршись лопатками в дверной косяк.

С Ксюшей происходило обратное. Вежливое любопытство на её лице потухло, глаза сузились до двух льдистых щелей, и из этих щелей на Кирилла смотрела ненависть такой выдержки и крепости, какой я у моей ассистентки не видел ни разу за всё время работы.

Саня, готовившийся защищать Ксюшу от незнакомого маньяка, переводил взгляд с одного окаменевшего лица на другое и явно не понимал, на чьей стороне ему теперь напрягать кулаки.

В прихожей, по-моему, никто не дышал.

Потом Ксюша очень медленно повернулась ко мне. Её трясло.

— Вы меня, конечно, извините, Михаил Алексеевич, — произнесла она звенящим от ярости голосом. — Но с ЭТИМ мудаком я в одной квартире жить не буду!!!