Глава 10

Полтора миллиона рублей.

Я прочитал сумму в третий раз, отделяя нули пальцем. Один, пятьсот, тысяч, ноль-ноль копеек. Поступление на счёт, отправитель юридическое лицо с длинным названием, в котором пряталось слово «питомник».

В первой жизни я однажды получил премию, о которой месяц говорила вся больница. Премия та, в пересчёте на нынешние деньги, не дотягивала и до десятой части того, что сейчас светилось у меня на экране. За полчаса работы. За одну вынутую занозу.

Я набрал номер, не откладывая. Гольдман ответил на втором гудке, судя по фону, он всё ещё был у себя в кабинете.

— Давид Маркович. Тут ошибка. Вы перевели мне полтора миллиона.

— Я в курсе, сколько я перевёл, Михаил, — голос был спокойный, с ноткой удовольствия, которую он даже не пытался прятать. — Ошибки нет.

— Это слишком много за извлечение инородного предмета.

— Это ничтожно мало за спасение чемпиона, который застрахован на сумму в двадцать раз больше, — возразил он. — И за репутацию питомника, которая не застрахована вовсе, потому что её не восстанавливают ни за какие деньги. Вы сделали то, перед чем спасовали мои дипломированные профессора, сделали в одиночку, рискуя собой. Я плачу по своему прейскуранту, мы договаривались. По моему прейскуранту ваша работа стоит каждой копейки. Доброй ночи, Михаил. Жду вас завтра вечером у Бастиона.

И он отключился, оставив меня наедине с экраном.

Я откинулся на спинку сиденья и некоторое время просто смотрел в белёсое ночное небо над крышами. Аренда за десять месяцев вперёд. Треть годовых платежей по кредиту. Вся стройка у Алишера с запасом!

Старик во мне уже раскладывал сумму по конвертам, кредит, стройка, зарплатный фонд под новые ставки, подушка на чёрный день, а молодой просто улыбался во весь рот, глядя в потолок машины. Оба сходились в одном, вечер у Гольдмана окупил себя со всей арендой на год вперёд.

Дома я разулся в темноте, отнёс пакет с салатами на кухню, мимо двери Кирилла и Олеси, из-под которой сочился отсвет монитора и глухие звуки перестрелки, и на цыпочках прошёл в свою комнату.

Лег на свою кровать и только собирался провалиться в сон, как в ногах завозилось. Паскаль, которому была выделена ветровка на полу, счёл условия размещения несоответствующими заслугам, вскарабкался на кровать и тяжёлым тёплым грузом улёгся мне на щиколотки.

— Наглость, — шёпотом сказал я ему.

— Боевое братство, — сыто прошелестело из темноты.

Спорить не было сил. Я закрыл глаза и провалился до утра, без снов.

* * *

Утро пахло сырниками.

Картину на кухне я оценил ещё с порога. Олеся в фартуке колдовала у сковородки, на столе горкой росли сырники, исходя паром, а рядом со столом, на табуретке, подложив под себя посудное полотенце, восседал Паскаль. Перед ним стояло блюдце с двумя сырниками, щедро политыми сгущёнкой, и он неторопливо, со вкусом работал над первым, придерживая его лапой.

— Так, — сказал я. — А ты что здесь делаешь? Тебе была выделена ветровка.

Паскаль окаменел с недонесённым до рта куском. Вид у него сделался, как у школьника, которого директор застал в учительской.

— Миш, не ругайся, — Олеся обернулась от плиты с лопаткой наперевес. — Он тебя будить не хотел. Я встаю, выхожу на кухню, а он под столом сидит и вздыхает. Так вздыхает, что у меня сердце не выдержало. Голодный же.

— Олесь. Он вчера съел торт целиком, изнутри. Плюс кило лукума. Он у нас который день не голодный, он бездонный.

— Как торт? — ахнула Олеся. — Мой торт?

Её правый глаз начал дергаться в уголке, и я понял, что спросонья сболтнул лишнего. Нужно было как-то выкручиваться, не то Паскаль рискует сильно огрести.

— Нет, конечно, — тут же сказал я. — Твой торт всем понравился. Такой вкусный был. У родителей был купленный, но когда все увидели твой, то сразу переключились на него.

— Точно понравился? — спросила Олеся.

— Зуб даю! — кивнул я.

Олеся выдохнула. Напряжение на кухне спало.

— Да я два сырника всего, — скромно сказал Паскаль.

— Три, — поправила Олеся.

— Три, — согласился Паскаль. — Со сгущёнкой время летит…

— И кстати об этом, — лопатка развернулась в мою сторону. — Он разговаривает, Миш. Ты не находишь, что об этом стоило предупредить? Я ему сгущёнку подливаю, а он мне снизу: «Благодарю, хозяйка, рука у вас щедрая». Я чуть банку ему на голову не выронила.

— Виноват. Собирался рассказать утром, за завтраком, аккуратно. Он должен был спать на ветровке до этого разговора.

— Ладно, я уже привыкла. За полчаса, — Олеся пожала плечами и вернулась к сковородке. — Секреты хранить я умею, сам знаешь, не первый твой секрет храню. Кириллу только ни слова, договорились? С его нервами он или в обморок упадёт, или всему двору разболтает, третьего не дано.

— Договорились. Слышал, чешуйчатый? При Кирилле ты обычная бессловесная ящерица.

— Курс «Неодушевлённый предмет», — Паскаль вздохнул и вернулся к сырнику. — Всю жизнь один и тот же курс.

— Между прочим, кое-кто обещал позвонить хоть в три ночи, — вспомнила Олеся и снова погрозила мне лопаткой. — Я до половины второго с телефоном в обнимку лежала.

— Пришёл в два, ты спала так, что будильник твой отключал сапёрными движениями. Не стал будить. Виноват, исправлюсь.

— Исправишься сырниками. Доброе утро, герой, — она чмокнула меня в щёку. — Твой пациент, кстати, рассказал мне про грифона. Три раза. С каждым разом грифон становился больше, а его роль важнее. В последней версии ты стоял рядом и подавал инструменты.

— Ассистировал, — с достоинством уточнил Паскаль, не отрываясь от сырника.

— Я смотрю, вы спелись.

— Я, между прочим, полезный гость, — Паскаль облизал лапу. — Рецепт ей сказал. Из лаборатории. У нас там повар глазурь варил, я через вентиляцию весь процесс наблюдал, восемнадцать раз.

— И рецепт, что характерно, рабочий, — Олеся кивнула на плошку с глазурью у плиты. — Пропорции назвал по граммам. Я уже прикидываю, как это оформлять: «Поваренная книга хамелеона». Звучит!

Она выставила передо мной тарелку и села напротив со своей кружкой.

— Нет, ты вдумайся. Говорящий хамелеон за моим столом ест мои сырники, хвалит мою сгущёнку, а я сижу и прикидываю, хватит ли ему добавки. Полгода с тобой, Миш, и планка нормального уехала куда-то за горизонт.

Я успел съесть полтора сырника, когда в коридоре зашлёпали босые ноги.

На кухню, зевая во весь рот и почёсывая живот под растянутой футболкой, вышел Кирилл. Глаза у него были открыты процентов на тридцать, и этих процентов ему хватило дойти до холодильника, достать кефир, повернуться к столу и упереться взглядом в табуретку.

На табуретке сидела зелёная ящерица размером с кошку и жевала сырник в сгущёнке. Ящерица посмотрела на Кирилла. Кирилл посмотрел на ящерицу.

— А-А-А! — Кирилл отпрыгнул к холодильнику, прижимая кефир к груди, как гранату. — ЗМЕЯ! ОЛЕСЯ, ЗМЕЯ НА КУХНЕ! ОГРОМНАЯ! КАКОГО ЧЁРТА⁈

Паскаль от неожиданности подавился сырником и мелко закашлялся, прикрывая рот лапой. Ирония судьбы в этом доме работала без выходных, вчера от инородного тела в глотке я спасал грифона.

— Истеричка, — поставил я диагноз, дожёвывая. — Во-первых, это хамелеон. У змей лап не бывает, это проходят в школе. Во-вторых, прекрати орать при пациенте. У него реабилитация.

— Оно жрёт сырник! — Кирилл тыкал пальцем, голос у него ломался, как в четырнадцать лет. — Ваше оно⁈ Откуда оно⁈

Олеся закатила глаза, вытерла руки о фартук, взяла брата под локоть и развернула в сторону коридора.

— Иди умойся, змеелов, — сказала она ему тоном старшей сестры, хотя была младше. — Это пациент из Мишиной клиники. Он временно у нас. Он тихий, воспитанный и ест аккуратнее тебя. Кефир только верни в холодильник, ты его сейчас раздавишь.

Кирилл ушёл в ванную, оглядываясь на каждом шагу. Вернулся он умытым, причёсанным и на всякий случай сел на дальнем от табуретки конце стола, откуда и завтракал, не сводя с Паскаля глаз.

— А оно ядовитое? — спросил он наконец.

— Оно, — сказал я, — стерильнее тебя. Его вчера полдня гладила интеллигентная публика.

— А чего оно на меня так смотрит?

— Изучает. Запоминает. У них память хорошая.

Кирилл поперхнулся кефиром и дальше ел молча, что для утра было почти рекордом. Паскаль прокашлялся, отпил воды из блюдца и продолжал сверлить его укоризненным взглядом обоих глаз сразу, отрабатывая роль загадочного и опасного существа с видимым удовольствием.

— Нервный какой, — заметил он. — А ещё говорят, у меня стрессовая реакция.

— В пять квартира, не забыл? — Олеся начала собирать посуду. — Я за тобой в клинику зайду. И в субботу смотрины у твоей мамы, я уже придумала, что испеку. Твой чешуйчатый всё мне рассказал. Волнуюсь, как перед экзаменом, между прочим.

— Экзамен ты уже сдала заочно, тортом. Мама только фотографию коробки не сделала. Так, нам пора ехать. Тебя, между прочим, сегодня ждёт трибунал, — напомнил я ему Паскалю, поднимаясь. — Собирайся, чешуйчатый. Пора сдаваться коллективу.

* * *

В пет-пункт я вошёл за двадцать минут до открытия, с рюкзаком на плече и двумя фирменными коробами из кондитерской под мышкой.Третья ехала курьером.

Ксюша, Саня и Денисов сидели рядком за стойкой, серые, невыспавшиеся, в той стадии виноватости, когда человек вздрагивает от звука колокольчика.

Перед ними стояли три кружки нетронутого чая. Пухлежуй при виде меня радостно затрусил навстречу и намертво прилип носом к кондитерским коробам.

«…сладкое!.. много сладкого!.. это же нам, да?.. хоть капельку нам?..»

Со шкафа спланировал Феликс и занял позицию на стойке, по-судейски выпрямившись.

— Доставить арестованного! — потребовал он.

Я молча поставил короба, расстегнул рюкзак и вытряхнул Паскаля на смотровой стол. Паскаль приземлился на все четыре лапы, огляделся и на всякий случай принял виноватый серый оттенок.

— Паскаль! — Ксюша вскочила первой, и в голосе её облегчение мешалось с обидой. — Ну как же так! Мы же весь вечер тебя искали! Весь двор облазили! Я чуть с ума не сошла, я думала, ты под машину… а ты, оказывается, с Михаилом Алексеевичем катался!

— Да бессовестный он, — я повесил куртку и повернулся к личному составу. — Но не он один. Теперь моя очередь задавать вопросы. Внимание на меня, смена.

Все дружно посмотрели на меня.

— Вчера из стационара сбежал нелегальный зверь. Не хомяк. Разумный, говорящий, невидимый нелегал, за одно существование которого нашу клинику закрывают, а меня сажают. Он проехал через полгорода, объявился на семейном празднике, попался на глаза шести посторонним людям и довёл до сердечного приступа мою мать. Всё это произошло потому, что кто-то забыл убрать пета в клетку и закрыть ее до щелчка. До щелчка, Шестаков. До щелчка, о котором тебе говорили при каждом кормлении.

Саня стал одного цвета с Паскалем.

— Шеф, я… — начал он.

— Ты забыл про него! — закончил я за него. — Знаю. Косяк твой, а отдуваться будет вся смена, потому что смена отвечает за стационар вместе. Порядок такой. Неделя без поблажек, инвентаризация всего инвентаря. А также замков и щелей в клинике, отчёт мне к пятнице. Вопросы?

Вопросов не было. Три головы опустились синхронно, и только Денисов, помолчав, поднял свою обратно.

— Михаил Алексеевич, справедливости ради. Я вчера был старшим по смене на вечер. Замки проверять входило в мои обязанности тоже, я понадеялся на привычный порядок. ТПоэтому усиленный график распространите и на меня, так будет правильно.

— Уже распространил, — сказал я. Денисов кивнул, и по его лицу прошло облегчение.

— Протестую! — Феликс на стойке распушился. — Мера мягка! Я требовал трибунала! Побег с вверенного объекта в военное… в рабочее время! Да за такое в былые годы…

— Трибунал состоялся, приговор вынесен, — отрезал я и повернулся к столу. — Теперь ты, чешуйчатый.

Паскаль, который до этого момента злорадно наблюдал за разносом со стороны, разом подобрался.

— Сидишь в спецклетке, безвылазно, две недели. Прогулки только под личным присмотром, моим или Ксюшиным. Гамак твой откладывается до конца срока.

— Но я же спас грифона! — Паскаль взвился на задние лапы и прижал передние к груди. — Док! Я герой! Я языком! На весу! Мне благодарность положена, а не сетка!

— Положена, — согласился я и кивнул на короба. — Два короба лучших заварных эклеров. Плата по договору, за работу. А наказание тебе за побег, за лукум и за мамино сердце. Ты мог вчера в машине попросить вместо эклеров амнистию. Ты выбрал эклеры. Сиди и жуй.

Паскаль застыл с поднятыми лапами.

— Надо было прощение просить, — потрясённо прошептал он и схватился лапами за голову. — Амнистию! А я эклеры! Дурак! Жадный хвостатый дурак!

— Да и эклеры ты будешь получать по одному в неделю. С этого момента ты на строгой диете!

— Только не это! — взмолился Паскаль.

Но я был неприступен.

— Учись, контра, — с глубоким удовлетворением произнёс Феликс. — Явка с повинной облегчает участь. Классика жанра.

Пухлежуй, ничего не понявший, но всем сочувствующий, встал передними лапами на стол со стула и лизнул страдальца в бок. Паскаль не перестал страдать, но лизание стерпел.

Ксюша тем временем, не спрашивая разрешения, перехватила арестанта со стола и занялась делом. Профессионально прощупала раздутый живот, оттянула веко, заглянула в пасть, потрогала подушечки лап.

— Лёгкое обезвоживание, — доложила она, сдвинув очки на лоб. — Живот перегружен, но перистальтика идёт. Язык осмотрю отдельно, раз он им… работал. Миска с водой в клетку, сегодня без твёрдого.

— Как без твёрдого? — ужаснулся Паскаль. — Эклер это святое, это по договору!

— Раз в неделю, как сказал Михаил Алексеевич, — безжалостно сказала Ксюша.

Из стационара в дверной проём высунулась дымчатая морда. Пуховик оглядел собрание, нашёл взглядом возвращённого беглеца и шумно фыркнул, выпустив облачко инея.

«Нашёлся! А из-за него топали и болтали. Спать не давали.»

Высказавшись, барс удалился обратно, всем хвостом выражая, что лично он на месте начальства добавил бы к приговору неделю.

Разнос отгремел, напряжение за стойкой понемногу оттаивало. Ксюша разлила всем свежий чай.

Приговорённый, дожидавшийся клетки, пересчитывал эклеры и находил мировое устройство глубоко несправедливым. Ксюша отхлебнула чай и только после этого решилась.

— Михаил Алексеевич… а что за грифон-то? Вы вчера крикнули в трубку, что он у вас и пропали. Мы уже не знали, что думать.

Я отхлебнул чаю и рассказал. Про звонок Гольдмана, про купол, про полуторатонного зверя, который крушил скалы, про кевларовую пластину поперёк дыхательного клапана, про то, как её вынули. Не забыл и похвалить Паскаля, но тот лишь опустил глаза. Осознавал, что в целом он накосячил.

— Ничего себе, — Саня даже жевать перестал. — Это ж какой зверюга… Шеф, а заплатили-то хоть нормально? За такой риск.

— Заплатили, — я выдержал паузу, обводя их взглядом. — Очень хорошо заплатили. Щедро. Настолько, что со следующей недели мы расширяем штат. Нанимаем второго администратора и фельдшера в стационар. Объявление я размещу сегодня.

За стойкой стало тихо, только Пухлежуй хрумкал под ногами выданной ему за компанию сушкой.

— Второго администратора? — осторожно переспросил Саня. — Это чтобы мы… отдыхали, что ли?

— Это чтобы у вас появились выходные, — сказал я. — Полноценные, законные, по графику. Чтобы Ксюша не ночевала в стационаре перед переездом, чтобы ты не разрывался между стойкой и стационаром, чтобы Денисов брал отгул без чувства, что бросает фронт. Вы все это время пахали без продыху. Заслужили.

Они переглянулись, и по этим взглядам было видно, что слово «выходной» каждый из них примеряет на себя, как непривычную обновку.

— Могу посоветовать фельдшера, — оживился Денисов, доставая телефон. — Однокурсница моя, Вера, сейчас в круглосуточке на Лиговском, устала от их смертельного графика. Руки золотые, звери её любят, а начальство заело. Я ей сегодня же напишу.

— Пиши. Собеседование на неделе. Администратора будем искать по объявлению, Ксюша, с тебя список того, что должен уметь человек на стойке, ты это знаешь.

— Список будет, — охотно кивнула Ксюша. Но сразу поникла. — А в выходной можно будет приходить? Ну, просто так. Проведать.

— Нужно будет сдерживать себя, чтобы не переборщить с посещениями, — вздохнул я. — Но можно.

— Тогда нужно будет точно съезжать из стационара, — решилась Ксюша, и щёки у неё порозовели. — В комнату. Раз ночные дежурства теперь будут закрыты. Я на выходных перевезу вещи. У меня рюкзак только, да Шипучка.

— Подожди торопыга! Мы еще квартиру не сняли. Но думаю до конца недели этот вопрос решится. Кирилла я предупрежу, — пообещал я и мысленно поставил себе галочку рассказать Кириллу заранее и про мимика тоже. С его утренней реакцией на хамелеона знакомство со зверьком следовало готовить постепенно.

Инцидент был исчерпан окончательно. Смена разошлась по местам, Паскаль отправился в клетку, куда ему торжественно, под опись, была выдана вода, вместо эклера, и клиника покатилась по обычным рельсам приёмного дня.

Олеся зашла за мной без четверти пять, в лёгком платье и с глазами, в которых нетерпение боролось с суеверным страхом сглазить.

— Поехали квартиру смотреть! Миш, я всё утро про неё думаю. По объявлению она слишком хорошая. Так не бывает.

— Вот и проверим, бывает или нет, — отозвался я.

С квартирой надо было спешить, потому что после нее, нужно было ехать к Гольдману, осматривать Бастиона. Задерживаться было нельзя.

Всю дорогу в такси Олеся честно пыталась не обнадёживаться вслух и не выдержала на втором повороте. К третьему я уже знал, где в новой квартире встанет её рабочий стол для заказов (так и не понял каких), куда мы поставим шкаф и почему спальня должна выходить окнами во двор. Я слушал, кивал и держал при себе занудное «сначала посмотрим», сегодня ей полагалось помечтать.

Дом обнаружился в сорока минутах на такси, в тихом квартале, где липы смыкались над улицей и во дворах ещё стояли деревянные столы для домино. Дом был четыре этажа, с толстыми стенами и лепным карнизом. Такие дома я уважал ещё в прошлой жизни, их строили люди для себя, надолго. Не то что нынешние картонные коробки.

У подъезда нас ждала хозяйка. Антонина Петровна оказалась сухонькой интеллигентной дамой за семьдесят, с уложенными буклями, в кофте с брошкой.

— Проходите, молодые люди. Третий этаж, лифта нет, зато и ломаться нечему.

Олеся пропала в этой квартире с порога. Я видел это по её лицу, по тому, как она застыла в прихожей, глядя вверх, на трёхметровый потолок, как прошла к окну и положила ладони на широкий подоконник, как парта, как выглянула во двор, зелёный, глубокий, с теми самыми липами.

— Миш, — шёпотом позвала она. — Миш, тут окна огромные. Сквозняк можно устроить летом. И смотри, какой пол.

Паркет ёлочкой был перестелен и отциклёван. Я предоставил Олесе влюбляться и занялся своей частью работы.

За две жизни я принимал квартир больше, чем иной риелтор, и знал, куда смотреть. Я простучал трубы в ванной, свежие, полипропилен, открыл оба крана на полный напор, напор стоял ровный, слил бачок, заглянул под ванну с фонариком телефона, сухо. Прошёл по углам во всех комнатах, принюхиваясь и подсвечивая стыки, плесенью не пахло ни в одном, обои сидели без пузырей.

Окна новые, дорогие, открывались одной рукой. Проводка в щитке стояла свежая, с автоматами, счётчик опломбирован в прошлом году.

Нашлась даже кладовка, глубокая, с полками, при виде которой Олеся ахнула и произнесла слово «заготовки» с той же интонацией, с какой Паскаль произносил слово «эклеры». Ремонт был не косметический, каким прикрывают гниль перед сдачей, капитальный, сделанный для себя, с запасом.

И чем дальше я смотрел, тем сильнее хмурился.

Олеся поймала меня в коридоре и зашептала в ухо, сияя:

— Тридцать восемь. Миш, тридцать восемь тысяч в месяц! Я когда объявление увидела, решила, опечатка. За такую квартиру, в этом районе, с этим ремонтом! Соседка моя за убитую однушку у метро сорок две платит!

— Вот именно, — сказал я тихо.

— Что «вот именно»?

— Такая квартира в этом районе стоит пятьдесят пять. Минимум. Скидка в пятнадцать тысяч, Олесь, это уже не скидка. Это доплата за что-то, о чём нам пока не сказали. Бесплатный сыр я в своей жизни видел только в одном устройстве.

Сияние в её глазах притухло, и мне стало почти стыдно. Почти. Из нас двоих кто-то должен был оставаться старым занудой, и на эту должность я себя нанял давно.

Антонина Петровна ждала нас в большой комнате, сложив руки на животе, и по этим сложенным рукам я всё понял ещё до разговора. Так стоят люди, которые ждут неудобного вопроса и знают, что он будет задан.

— Антонина Петровна, — начал я. — Квартира прекрасная. Ремонт свежий, коммуникации в порядке, район тихий. И сдаёте вы её на пятнадцать тысяч ниже рынка. Я врач, я привык, что если анализы идеальные, а пациенту плохо, значит, смотрели не те анализы. В чём подвох? Клопы? Соседи с перфоратором? Дом под расселение?

Хозяйка вздохнула, и букли её скорбно качнулись.

— Никаких клопов, молодой человек. Дом крепкий, соседи тихие, сверху вообще профессор консерватории, вы его слышать будете только по субботам, и то Шопена. Идёмте. Проще один раз показать.

Она провела нас на кухню.

Кухня была из тех, про которые Олеся вздыхала над объявлениями. Метров двенадцать, окно во двор, место и для стола, и для дивана. Вдоль стены стоял добротный гарнитур, а в центре его, между тумбами, возвышалась плита.

Такой плиты я не видел ни в одной из жизней. Винтажная, литая, в эмали цвета топлёного молока, с медными ручками, начищенными до блеска, с четырьмя тяжёлыми чугунными конфорками и духовкой за толстой дверцей со смотровым окошком. Вещь была дорогая, штучная, довоенной школы, такие плиты ставили в дома, где готовили всерьёз.

— Красавица, — с горечью сказала Антонина Петровна. — Мужу от его матери досталась, а той от её матери. Свекровь моя, царствие ей небесное, на ней такие пироги пекла, что к нам полдома по воскресеньям сходилось. И я тридцать лет пекла, пока муж жив был. Восемьдесят лет служила без единого нарекания. А теперь… — она махнула рукой. — Теперь она бешеная.

— В каком смысле бешеная? — осторожно спросила Олеся.

— В прямом, деточка. До вас тут студенты жили, три года снимали. Неряхи, прости господи, я к ним с проверкой раз в полгода заходила и седела. И после них плита сломалась. Живёт своей жизнью, никого не слушает. Поставишь суп, она его в лёд превращает, кастрюля инеем покрывается. Поставишь чайник, она пламя до потолка выдаёт, у меня штора старая так и сгорела. Духовку включишь, оттуда воет. Я мастеров вызывала, из ЖЭКа и частных. Один всё простукал, развёл руками, говорит, менять горелки и всю автоматику, пятьдесят тысяч, и не ручается. Второй полез внутрь с отвёрткой, так она в него огнём плюнула, он инструмент бросил и убежал, деньги за вызов не взял даже. А газовщик вовсе прибор к ней поднёс и говорит, странно, подача перекрыта, а она греет. Чем греет, спрашиваю. Молчит. Продать её тоже пробовала, антиквары приезжали, ахали, а как включили да послушали, как она из духовки воет, так и уехали. Отключить пробовали, газ перекрывали, от сети отсоединяли, ей всё равно, морозит и жжёт по своему усмотрению. И не вынести её, она на собственном основании стоит, в перекрытие вмурована, старая постройка, мне так и сказали, будете выкорчёвывать, полкухни вскроете. Вот и сдаю со скидкой, честно всех предупреждаю. Готовить на ней невозможно, купите себе микроволновку, а к ней лучше вообще не подходить.

— Она же огромная, — Олеся, не слушая предостережений, присела перед духовкой и заглянула в смотровое окошко. — Тут же четыре противня входит. Ярусами. На такой я бы свадебные торты пекла, трёхэтажные, я о такой духовке с училища мечтаю. Чугун, толстые стенки, прогрев ровный, медленный, у бисквита ни трещинки бы не было…

Голос у неё сел. Я слушал и смотрел на неё. Олеся смотрела на кухню своей мечты, в центре которой стояла бешеная плита, и бледнела на глазах. Для повара кухня без плиты была тем же, чем для меня смотровая без рук.

— Как же так, — тихо сказала она и, не удержавшись, шагнула ближе, провела пальцами по медной ручке духовки, погладила, как гладят больное животное. — Такая красивая. И такая… сломанная.

Плита на прикосновение никак не отреагировала. Контуры спали, эмаль холодно блестела.

А я стоял и ловил себя на профессиональной неправильности всей этой картины.

Мастера говорили про горелки и автоматику. Сломанная горелка не морозит суп. Техника вообще не умеет морозить суп, у неё нет настроения, она либо работает, либо нет. А эта плита, если верить хозяйке, морозила, жгла и выла, грела при перекрытом газе, причём выдавала всё это избирательно, по ситуации. Техника так не ломается. Это было поведение, а поведение бывает только у живого. А всё живое и способное морозить кастрюли в этом мире проходило по одному-единственному ведомству. По моему.

Я подошёл к плите и положил ладонь на холодную эмаль, рядом с ближней конфоркой. Постоял. Антонина Петровна за спиной тревожно завозилась, предупреждая, что вот так же и тот мастер, а я прикрыл глаза и осторожно, тонкой рабочей щёлочкой, приоткрылся.

И услышал. Глубоко внизу, под чугуном и эмалью, в старом печном основании, вмурованном в перекрытие, кто-то был. От моего прикосновения он сжался, и до меня донёсся звук, который я не спутал бы ни с чем после двух жизней практики.

Писк. Тихий, булькающий, обиженный до глубины души писк существа, которому плохо, которое давно никто не слушал и которое от этого обозлилось на весь белый свет.

Я убрал руку и повернулся к хозяйке. Усмешка вылезла на лицо сама, я даже не стал её убирать.

— Антонина Петровна. А что ваши студенты на ней готовили? Все три года.

— Ой, да что студенты готовят, — хозяйка всплеснула руками. — Пельмени целыми днями! Да лапшу эту дешёвую, супчик из пакетика. У них вечно всё убегало, зальют конфорки водой и бросят, я приду с проверкой, а у неё вся панель в накипи, в разводах. Красавицу такую, довоенную, пельменной водой…

— А началось всё когда? Точно.

— Да аккурат к концу их житья, — хозяйка задумалась, загибая пальцы. — Третий год пошёл, к весне. Сперва мелочи были, то недогреет, то перегреет, я на возраст списывала. А как они съехали, тут её и прорвало. Я решила, обиделась на прощание… тьфу, что я говорю, техника же.

Ладонь я к этому моменту вернул на эмаль и через рабочую щёлочку услышал, как на слове «пельмени» писк в глубине основания сорвался в короткое возмущённое бульканье. Понимало ли это существо человеческую речь, вопрос был отдельный, но слово «пельмени» оно выучило точно, и ничего хорошего с этим словом у него связано не было.

Картина сложилась целиком, до последнего штриха, и я едва не рассмеялся в голос. Мастера с отвёртками лезли в медь, хозяйка предлагала микроволновку, и никто, ни один человек, не догадался послушать.

— Олесь, — сказал я. — У тебя в сумочке конфеты были. Дай одну. Лучше шоколадную.

— Конфету? — Олеся захлопала глазами, но полезла в сумочку. — Миш, ты чего задумал?

Я взял конфету, взвесил её на ладони и повернулся к плите. Мастера из ЖЭКа тут действительно были бессильны, тут не имело смысла ничего менять и перепаивать, инструменты для этой поломки ещё не придумали.

Тут кормили настоящей едой, пирогами на полдома, а потом заливали пельменной водой, и лечение следовало начинать так, как начинают его с любым изголодавшимся по хорошему отношению существом. С угощения.

— Олесь. Антонина Петровна. Отойдите на шаг, — сказал я, разворачивая фантик. — Сейчас будем лечить вашу духовку.