Глава 12

Низкий, дрожащий гул, проникающий в пределы палаты через оконные стёкла и через кирпичную кладку стен. Я узнал его сразу. Не вертолёт, хотя очень похоже. Это был астральный транспорт Канцелярии: особая машина, в которой силовая установка гибрид из магического реактора и обычных лопастей, и при посадке работает обе системы.

Видимо садилась на парковку перед главным входом. В палате окна дрожали мелкой дрожью. Звук работал в инфразвуковом диапазоне и выкручивал все деревянные и стеклянные конструкции больницы на пол-тона.

Через несколько секунд гул стих.

В коридоре загремели каблуки. Стучавшие по кафелю неспешно и размеренно, хозяйской поступью людей, знающих себе цену. Шаг, пауза, шаг.

Одновременно снаружи, на улице, завизжали тормоза.

Резко, с протяжным скрипом резины по мокрому асфальту, машина въехала во двор больницы на скорости, на которой обычно въезжают врачи, и то в критических случаях. Я услышал, как хлопнули две дверцы одна за другой, тяжело и раздражённо. И второй, более мягкий тип шагов зазвучал в коридоре: тяжёлые, размеренные.

Два потока шагов сошлись на подходе к моей палате.

Дверь распахнулась первый раз. Почти сразу второй. С разницей секунды, не больше.

И все вошли разом.

— Всем отойти от тела, — произнёс голос Серебряного. — Канцелярия Его Величества. Я провожу первичную астральную экспертизу пациента. Прошу посторонних освободить зону.

Секунда паузы.

И в неё, в узкий просвет между «освободить» и следующим вдохом, вклинился второй голос. Сухой, язвительный, ровно в той холодной и почти обидной интонации.

— Полагаю, ваше сиятельство, вы не совсем понимаете, куда прибыли.

Денис Грач. Точно он. Этот хамский, интеллигентский, с намёком на плохое настроение голос я помнил с тех времён, когда он проходил испытание в мою команду.

— Это палата интенсивной терапии, — продолжил Грач ровно. — Здесь пациент в состоянии локд-ин с многофакторным нейроваскулярным поражением на фоне эрготизма, осложнённого алхимическим катализатором. Ваш ментальный сканер, при всём моём уважении к рангу магистра, сейчас сожжёт ему остатки коры головного мозга. Я приглашённый диагност, и пациент по обстоятельствам мой. Прошу не начинать без меня.

Ох, Денис.

Ты, разумеется, прав. Ментальный скан магистра Канцелярии по живой, отравленной, частично размороженной коре. Это примерно то же, что прикуривать от паяльной лампы на бензоколонке. Никто не запрещает, но результаты предсказуемы.

Но, Денис, ты же знаешь, как разговаривают с магистрами Канцелярии?

С уважением. С лёгким поклоном. С учётом того, что у человека при погонах менталиста высшего ранга бывают очень длинные руки, и даже если тебя не посадят, у тебя могут возникнуть странные сложности с практикой в столичных клиниках.

Но Грачу, судя по всему, было абсолютно плевать.

Я знал этот сорт людей. Они, как правило, либо рождаются с отсутствующей зоной социального страха, либо выжигают её вместе с какой-нибудь личной травмой.

У Грача второе.

Пауза в палате стала вязкой, как операционный гель.

Я представил эту картину. Серебряный: высокий, худой, с узким аристократическим лицом и седыми висками. В своём плаще, с идеально уложенными волосами, смотрит сверху вниз на молодого, худощавого диагноста в мятом пиджаке поверх халата, с двухдневной щетиной и с распечатками анализов в руке.

О, нет.

Собрать двух самых высокомерных, самых упрямых профессионалов империи над одной единственной кроватью, над моей кроватью. Это, наверное, наказание за прошлые грехи. Либо за грехи в этой жизни, которых я не припомню.

Либо за те, что из прошлой жизни, когда я был обычным хирургом в обычном мире. Видимо, я там был редкостной скотиной. Если яд меня не убьёт, меня убьёт их эго.

Причём убивать они будут друг друга, а умру я.

— Лекарь Грач, — произнёс Серебряный ровно, и в голосе его появилось едва заметное напряжение. — Я наслышан о вас. Я прибыл по прямому запросу Канцелярии.

— Я прибыл по прямому запросу его команды, — парировал Грач. — И команда эта в палате. Не в Москве. Так что у меня оснований больше.

Я услышал, как тихо прошаркал по полу Семён, он шагнул от койки к двери. Видимо, хотел встать между двух мэтров или на случай, если один из них решит-таки ударить другого резной тростью.

Из угла отчётливо донёсся вздох Зиновьевой.

Саша. Понимаю. Я сам бы так вздохнул, если бы мог.

— Достаточно, — произнёс голос Зиновьевой. Негромко, но деловито и собранно. Так она обычно обрывала неуместные диспуты в ординаторской.

Я услышал её шаги. Она вышла вперёд, к центру палаты, ровно между Серебряным и Грачом. Маленькая, худая, в помятом за сутки халате Саша Зиновьева встала между двумя гениями имперского масштаба так, словно делала это каждую неделю.

— Магистр Серебряный, — произнесла она, — разрешите представиться: Александра Зиновьева, старший диагност Диагностического центра города Мурома, в этой смене я исполняющая обязанности лечащего лекаря пациента. Лекарь Грач мне представлять не надо. Он у нас в прошлом месяце блестяще поставил диагноз при бинарном отравлении.

— Здравствуйте, Александра, — сухо кивнул Грач. — Рад увидеть вас снова. Извините за обстоятельства.

— Обстоятельства взаимные, — отозвалась Зиновьева сухо. — Ваше сиятельство, прошу коротко: приоритет постановки и расписание вмешательств за мной, как за лечащим. Вы согласны?

Тишина.

А потом — я не поверил своим ушам — Серебряный коротко произнёс:

— Согласен, госпожа Зиновьева.

Молодец, Саша. Я мысленно поклонился ей в пояс. Ты взяла в оборот магистра Канцелярии за пятнадцать секунд. Сухой, профессиональной формулировкой прав. Этому не учат в аспирантуре. Этому учит только жизнь.

— В таком случае, — продолжила Зиновьева так же ровно, — магистр, прошу ограничить ваш первичный скан до мягкого зондирования астрального поля. Никаких проникающих сканеров. Лекарь Грач, прошу вас параллельно сделать беглый обзор физикальной картины и анализов, без назначений. Через десять минут собираемся у доски, выстраиваем совместный план. Возражения?

— Не возражаю, — сухо кивнул Грач.

Серебряный промолчал, что я расценил как согласие.

Я мысленно выдохнул. Кажется, смерть от эго временно отменялась.

Но только временно.

Две работы пошли параллельно.

С одной стороны койки встал Грач. Я чувствовал его присутствие по характерной короткой, резкой манере двигаться: перелистнул распечатку, шагнул к монитору, снова перелистнул, буркнул что-то себе под нос, опять вернулся к распечатке. Не суетился, он так работал всегда. Мозг у Дениса Грача работал на тактовой частоте раза в два выше среднего. Тело, пытаясь за этим мозгом успевать, всё время дёргалось мелкими точными движениями.

С другой стороны встал Серебряный. Здесь был совершенно иной почерк: ни одного лишнего движения, тихое ровное дыхание, лёгкое прохладное давление в воздухе в полуметре над моей грудью. Магистр не прикасался ко мне руками. Он сканировал на расстоянии, едва отпуская астральные щупальца на минимальную мощность, как опытный эндоскопист подводит зонд к изъязвлённой слизистой: осторожно, чтобы не задеть.

Я чувствовал и то, и другое. Через ту самую обострённую сенсорику, которая включилась у меня после возвращения слуха. Разум, запертый в скорлупе, умел улавливать косвенные сигналы: движение воздуха, изменение температуры кожи, тончайшее прохождение астральных волн.

Грач заговорил первым. Быстро. Зло.

— Итак, — произнёс он, и я услышал сухой шорох переворачиваемых листов. — Вижу следующее. Эрготамин, эргокристин, эргокриптин, плюс алхимический ускоритель. Механизм понятен. Вам кто-нибудь объяснял, почему нитропруссид не дал эффекта?

— Сами додумались, — ровно ответила Зиновьева. — Кальциевая блокада.

— Правильно додумались, — коротко признал Грач. — Поздно додумались. Нитропруссид на этом токсине бессмысленен с первой капли. Вы сутки лили пациенту вазодилататор, который работал максимум как плацебо. Токсин заблокировал кальциевые канальцы в стенке артерий. Это не сосуды на данный момент, а резиновые шланги под давлением. Проблема не в просвете. Проблема в проводке, управляющей мускулатурой сосудистой стенки. Нитропруссид её не трогает. Более того, при длительной инфузии он накапливает цианид-ионы, которые дополнительно бьют по митохондриям уже и так отравленных нейронов. Вы, госпожа Зиновьева, в сумме навредили пациенту.

Молодец, Денис. В самую точку.

Я мысленно кивнул. Согласно, профессионально. Грач прав на все сто. Нитропруссид тут и не должен был работать, но Саша выбирала по стандартному протоколу неотложной терапии эрготизма, где алхимический катализатор не учтён.

Ну не было у неё точной картины. Не у всех она бывает заранее.

— Я приняла решение на основе стандартного протокола, — сухо ответила Зиновьева. Не оправдываясь, констатируя. — У меня не было данных о катализаторе.

— А кто вас просил принимать решение на основе стандартного протокола? — Грач перевернул следующий лист. — В стандартные протоколы алхимия не вписана. Вам следовало сразу поднимать Москву.

— Мы подняли Москву через двенадцать часов, когда состояние пациента перешло в клиническую смерть.

— Двенадцать часов, — ровно повторил Грач. — За это время у пациента могла выгореть половина моторной коры. Я читаю свежий снимок МРТ, тут диффузное поражение белого вещества, и часть необратима. Остальная часть, возможно, восстановится при условии, что кто-то умный снимет блокаду на проводке. И сделает это быстро, пока граница живой и мёртвой ткани не окончательно съехала. Тогда функциональность сможет восстановиться полностью, и гениальный мозг, нашего дорогого Ильи Григорьевича не пострадает.

Вот за это, Денис, тебя и не любят.

Ты прав, только ты говоришь это так, что хочется треснуть тебя по лбу распечаткой. Не потому что ошибаешься, а потому что не оставляешь ни одного шанса собеседнику сохранить лицо. Ты выкладываешь ошибки подряд, как патологоанатом выкладывает органы из вскрытой грудной клетки. С такой же аккуратной деловитостью.

Саша сейчас стоит в центре палаты, прямая и бледная, и её самооценка получает подряд четыре удара в морду.

Но она выдерживает.

— Какой у вас план, лекарь Грач? — спросила Зиновьева ровно, без тени обиды.

— Нимодипин болюсно, потом инфузия под контролем давления, — чётко ответил Грач. — Блокатор кальциевых каналов нового поколения, проходит через гематоэнцефалический барьер, работает именно по тому рецепторному пути, который сейчас заблокирован. Плюс ударная доза цитиколина. Нейропротектор, мембраностабилизатор, поддерживает фосфолипидный состав нейрональных мембран. Плюс эритропоэтин в нейропротекторной дозе, подстегнуть восстановление. И разумеется, полная отмена вашего нитропруссида, иначе мы будем на каждом шагу получать конфликт препаратов.

Чётко. По уму. В шестёрку из шести.

Я мысленно аплодировал. Денис, ты не самый приятный человек, но ты делаешь своё дело лучше, чем большинство известных мне врачей. Нимодипин в самую десятку. Цитиколин правильно. Эритропоэтин изящно, так в провинции не думают. Саша бы додумалась до нимодипина, если бы у неё было ещё двенадцать часов. А у нас нет.

Спасибо тебе, Денис. Только молчи, пока я не смогу тебе это сказать вслух. Потому что вслух я тебе скажу ещё и про твоё поведение. И про тон. И про то, что ты в палате у умирающего коллеги разбираешь чужие промахи, а не работаешь.

Но спасибо. И тут заговорил Серебряный.

— Не советовал бы, — произнёс магистр ровно, не глядя в сторону Грача. Я по звуку понял, что он поворачивается к Семёну. — Молодой человек, как вас?

— Величко, — отозвался Семён. — Семён.

— Семён, — произнёс Серебряный с той благородной интонацией, которая у менталистов высшего ранга получается по умолчанию. — Не готовьте никаких болюсов. Химия сейчас бесполезна и вредна.

Грач резко развернулся. Я услышал шорох халата и быстрый шаг.

— Простите, ваше сиятельство, — сухо произнёс он, — это, по-вашему, как понимать?

— Я завершил первичный астральный скан, — спокойно ответил Серебряный. — То, что ваш бурундук описывает как «лёд», — это не лёд и не барьер. Это энергетический стазис. Яд в сочетании с катализатором перевёл Искру мастера-целителя в режим консервации. Защитная реакция, чтобы не выгорела до нуля при перегрузке. В результате, его собственная астральная система сейчас работает в минимальном дежурном режиме, как оставленный на зиму котёл: поддерживает жизнь, но не пропускает внешние сигналы. Внутрь можно попасть только через ментальный доступ.

Я мысленно усмехнулся. Игнатий, ты тоже прав, но не до конца.

— И как вы предлагаете попасть внутрь? — спросил Грач холодно.

— Узконаправленный ментальный импульс в центр моста мозга, — так же ровно ответил Серебряный. — Доза рассчитывается по моей формуле, не по стандарту Сеченовской школы. Я раскалываю стазис одним точечным ударом. Искра снова начинает работать, пациент возвращается в сознание. Пять минут и ваши нимодипины не понадобятся.

— Вы себя слышите, ваше сиятельство? — Грач почти смеялся. — При давлении внутри черепа, которое у него сейчас, а оно повышено, я это вижу по глазному дну, Семён, посветите-ка фонариком. Ваш импульс вызовет сосудистый спазм в непредсказуемых зонах. Мозг у пациента сейчас такой хрупкий, что…

— Лекарь Грач, — голос Серебряного стал на полтона холоднее, — при всём уважении, вы мыслите категориями прошлого века. Ваша химия не дотянется до астральной плоскости. Вы можете влить в пациента сколько угодно блокаторов кальциевых каналов, они будут работать на уровне молекулярных взаимодействий, но не снимут стазис Искры. Зонд через эту стену не проходит.

— А ваш импульс, — парировал Грач, — проходит через стену, но разрушает всё, что по обе её стороны!

Идиоты.

Я лежал в центре и мысленно хватался за голову, которой не мог пошевелить.

Идиоты. Гениальные идиоты, каждый прав ровно наполовину. Они смотрят на слона с разных сторон. Грач ощупывает хобот и требует признать, что это змея. Серебряный ощупывает ногу и требует признать, что это колонна. А слон, он цельный. Лекарство от яда не работает без снятия стазиса Искры. Снятие стазиса не работает без лекарства от яда. Действовать нужно одновременно, синхронно, под взаимным контролем.

Но как им это объяснить, если каждый уверен, что второй недоразвитый?

Я мысленно застонал.

А они уже начали.

Я почувствовал, как рядом с моей левой рукой кто-то быстро щёлкнул. Видимо Грач открыл ампулу и набрал в шприц содержимое. Тихий хлопок резиновой крышечки. Рядом негромкий звяк стекла.

— Семён, — произнёс Грач, — давайте катетер. Я ввожу нимодипин. С моей ответственностью.

— Я не буду ассистировать без распоряжения Александры, — сухо отозвался Семён.

Молодец, Сеня. Я мысленно обнял его. Держись, парень.

— Я старше вас по рангу, подмастерье, — отрезал Грач. — И старше целительницы Зиновьевой по профильной компетенции. Давайте шприц.

Семён молчал. Я услышал, как он оглянулся на Зиновьеву. Я его не видел, но движение воздуха и тишину в этой стороне палаты я прочитал чётко.

— Отдай ему катетер, Семён, — устало произнесла Зиновьева после паузы. — Если он ошибётся, то ошибку будем разбирать. Если окажется прав — поблагодарим.