Глава 13

Саша, железная, разумная Саша. Спасибо, что не стала упираться из принципа.

Грач взял катетер. Я почувствовал холодок по левой вене. Он ввёл препарат. Нимодипин.

И одновременно, с противоположной стороны я почувствовал, как над моим лбом зависла рука. Не прикасалась. Висела в полутора сантиметрах. От неё шёл холод. Тот самый, особенный, астральный холод, которого в физическом мире не бывает. Серебряный собирал импульс.

— Я вам говорил, — произнёс Грач в пространство, — не делайте этого синхронно с моей инфузией.

— А я вам говорил, — так же холодно отозвался Серебряный, — что ваша инфузия бесполезна. Поэтому я работаю параллельно, не конфликтуя с вами.

Они работали. Одновременно. Независимо друг от друга. Каждый по-своему.

И я почувствовал, как у меня в голове начинает ломить.

Сначала еле слышно, на пределе чувствительности: тёплая волна по левой половине (нимодипин пошёл через гематоэнцефалический барьер и начал расслаблять спазмированные сосуды) и одновременно холодная справа (ментальный зонд Серебряного тронул мост мозга). Две волны тёплая и холодная встретились где-то в районе среднего мозга.

И начали взаимно усиливаться.

Нимодипин расширил сосуды и они увеличили объём крови в черепе. Увеличенный объём крови при закрытой черепной коробке это рост внутричерепного давления. А на выросшее ВЧД Серебряный налил сверху свой импульс, рассчитанный на нормальные параметры.

В голове у меня заплескало.

Я услышал, как кардиомонитор за спиной дал резкий, тревожный сигнал. Только что ровный пульс, восемьдесят пять провалился. Семьдесят. Шестьдесят. Пятьдесят.

Давление, которое монитор считывал каждые пять минут, наверняка тоже поехало вниз. Я не видел цифр, но чувствовал классические признаки нарастающего внутричерепного кризиса: ломоту в висках, тупой давящий зажим на глазные яблоки изнутри.

Серебряный на секунду замер.

— Странно, — произнёс он. — Поле дрогнуло.

— Я вам говорил! — рявкнул Грач. — Это ваш импульс! Прекращайте!

— Это ваш нимодипин! — отрезал Серебряный. — Откатите инфузию!

— Не я открыл капельницу!

— И не я создал стазис!

Внутри головы у меня заколотило. Если бы я мог — я бы уже стонал. Возможно, кричал.

Но я не мог.

Только лежал и молча наблюдал, как два гениальных упрямца медленно, методично разваливают то, что их коллеги сутки тащили из небытия.

Ребята. Ребята, пожалуйста. Остановитесь.

Пощёчина пришла не мне.

Её получил металлический столик. Тот, который стоял у изголовья кровати, с разложенными на нём лотками, шприцами и распечатками анализов.

Я услышал звук удара. Резкий, оглушительный, с характерным металлическим лязгом, как будто кто-то со всего размаху опустил кулак на тонкий жестяной поднос.

И следом голос.

Не тот, который я привык от неё слышать. Без фельдшерской мягкости, без заботливой хрипотцы, какой Вероника обычно разговаривала с пациентами. А другой. Тот, которого у неё нет. Которого я в ней не видел. Который, оказывается, был всегда. Только дремал где-то глубоко, ждал своего часа.

Голос командира.

— А ну пошли вон от него! Оба!

Гениальные упрямцы замерли.

Я слышал это по тишине. Серебряный, привыкший к тому, что его слова в любой палате слушают как Писание, застыл с рукой над моим лбом. Денис Грач, у которого тормоза в принципе отсутствовали, заткнулся на полувдохе. В палате стало так тихо, что я слышал монотонный гул холодильника за стеной ординаторской через два помещения.

Я представил эту сцену.

Вероника в больничном халате, с растрепавшимися волосами и синяками под глазами. С окровавленной ладонью, которой она только что ударила по столику. С кольцом на безымянном пальце, болтающимся на исхудавшем за сутки пальце.

И с таким лицом, какого никто из присутствующих у неё раньше не видел.

— Вы, два гения, — произнесла она ровно, и каждое слово её ударялось о кафель так же, как только что ладонь её ударилась о столик, — сейчас убьёте его быстрее, чем это сделала спорынья. Вы понимаете это?

Молчание.

— Вы меряетесь тут своими мозгами и рангами, — продолжила она, и голос её набирал, — пока человек задыхается между вами. Пока у него на мониторе пульс падает к сорока. Пока я смотрю, как вы устраиваете спектакль «магистр против гения» над моим женихом. Над лекарем, который вытащил половину Владимирской губернии с того света.

Она не кричала. Она чеканила.

— Наша команда, — голос её дрогнул, но не сломался, — фельдшеры, хирург, неодарённые диагносты, биокинетичка-первогодок и летающая белка, вытащили его с той стороны. Понимаете? С той стороны. Мы сломали себя, чтобы его сердце снова застучало. Захар Петрович отдал всю свою Искру до капли. Лена кровит из носа сутки. Тарасов сам полез в астрал, бросив массаж. Семён потерял сознание на кафеле. Я, — тут голос её сорвался на долю секунды, но она его выправила, — я, фельдшер с напёрстком Искры, шагнула туда, куда одарённые магистры ходить боятся. И всё это мы сделали за двенадцать минут. А вы, два великих специалиста, за двадцать минут работы только перессорились и чуть его не прикончили!

Пауза.

— Или вы работаете вместе. Прямо сейчас. По единому плану. Под контролем Александры. — Вероника перевела дыхание. — Или проваливайте оба. Мы своими силами справимся. Уж как-нибудь.

Если бы я умел сейчас физически плакать, я бы плакал. Если бы мог дышать глубже, то дышал. Я люблю эту женщину сильнее, чем саму жизнь, вероятно, которую она сейчас мне спасла в очередной раз.

Ника, ты прекрасна.

Ты великая.

Ты та, ради которой не грех в соседней палате ещё раз умереть, если надо.

Но не в этот раз.

В этот раз, пожалуйста, не в этот раз.

Тишина после её речи была такой, какой не бывает в обычных палатах.

Грач молчал.

Серебряный молчал.

Я слышал, как Тарасов у окна тихо, беззвучно улыбнулся. Есть такая особая форма улыбки хирурга, которая слышится через воздух: чуть сжимаются щёки, меняется дыхание, и в пространстве появляется характерный звук «х-мг». Глеб мой.

Зиновьева у доски перевела дыхание. Я услышал, как она поправила маркер в руке.

И первым заговорил Серебряный.

— Девушка права, — произнёс он ровно. Голос его потерял половину властной глубины, остался только голос сорокалетнего мужчины, которого только что поставили на место, и который это спокойно признаёт. — Лекарь Грач, ваши препараты конфликтуют с моим полем в точке приложения. Я это вижу по параметрам скана. Мы оба действуем правильно по своей линии, но мешаем друг другу. Какой у вас план?

Денис ответил не сразу. Я слышал, как он тяжело выдохнул один раз. Потом ещё. Видимо, успокаивал, разбушевавшуюся гордыню.

— Мне нужно восстановить кальциевый обмен в сосудистой мускулатуре головного мозга, — произнёс он наконец, сухо, но уже без прежней язвительности. — Нимодипин действует, но медленно, потому что рецепторы всё ещё заблокированы вашим астральным стазисом. Если вы, ваше сиятельство, точечно и локально снимете блок сначала с левого полушария, потом с правого, чередуя, то я смогу затолкать химию внутрь, она дойдёт до цели за секунды, и мы снимем спазм без риска. А вы получите то, чего вам не хватает для пробоя стазиса: мозг, в котором нет метаболического долга.

— Это разумно, — произнёс Серебряный. И добавил, после паузы, ещё более сухо: — Приношу извинения за преждевременные действия, доктор.

— Принимаются, — в тон ему ответил Грач. — Приношу встречные.

Молодцы, ребята.

Я мысленно снял перед ними шляпу. Два высокомерных эгоцентрика в одной палате, за полторы минуты после пощёчины невесты пациента, додумались до того, чтобы принести друг другу взаимные извинения и согласовать совместный план. Это, знаете ли, уровень.

У Вероники действительно есть особый талант.

— Зиновьева, — коротко произнёс Грач. — План слышали. Возражения?

— Возражений нет, — отозвалась Саша с такой же деловой сухостью. — Семён, готовь вторую дозу нимодипина, болюс по пять миллиграммов. Будем вводить дробно, по команде. Захар Петрович, зафиксируй артериальную линию. Тарасов, инвазивный монитор ВЧД с левого доступа, катетер уже стоит. Магистр, когда будете готовы?

— Сейчас, — сухо ответил Серебряный.

И началось.

Сначала ощущение лёгкого холода над левой частью головы. Серебряный перевёл руку из центра на левую сторону и завис в полутора сантиметрах над моим левым виском. От руки пошло ровное, размеренное давление, как будто на лоб мне положили прохладный камень, не давящий, но ощутимый.

Потом голос Серебряного. Медленный. С ровными интервалами. Как метроном на низком темпе.

— Снимаю барьер в левом полушарии… поле стабильно… три… два… один…

— Семён, вводи, — спокойно отозвался Грач. — Десять миллиграммов. Медленно.

Холодок по левой вене. Я почувствовал, как препарат идёт тёплой волной вверх по руке, через подключичную вену, через правое предсердие, по малому кругу, обратно в левое, по большому до сонных артерий, и дальше в мозг.

И внутри головы, слева, именно слева, там, где Серебряный снял стазис, я впервые за сутки с чем-то ощутил тепло. Не болезненное. Не судорожное. Приятное тепло восстанавливаемого кровотока, когда артерии снова начинают слушать команды, а нейроны получать кислород.

— Принимаю, — произнёс Серебряный. — Держу давление. Правое полушарие… пошёл.

Рука магистра переехала на правый висок. Снова мягкое давление.

— Семён, — Грач.

— Ввожу, — Семён.

Холодок по левой вене. И волна справа.

В голове у меня стало… ясно.

Не до конца. Далеко не до конца. Но словно кто-то в пыльной, захламлённой комнате раздвинул плотные шторы и в неё пошёл свет. Не яркий и утренний, а неуверенный, предрассветный, серенький, но свет.

Ледяной панцирь вокруг моей скорлупы начал таять.

Не во всех местах. Не сразу, но таял. Я чувствовал, как в нескольких точках лёд перестал быть сплошным монолитом. По его внутренней поверхности потекли тонкие, как волосок, ручейки. Вода астральная, но настоящая. Она побежала вниз, к основанию ледника, и начала подтапливать его снизу.

И одновременно внутри скорлупы, там, где я сидел, запертый, начали размягчаться мембраны. Клетки мозга, получившие наконец нимодипин и кислород, заработали снова. Я чувствовал, как по проводам возвращается ток.

Пока по одному, самым толстым.

Но возвращается.

— Параметры улучшаются, — произнёс Грач через минуту. В голосе его появилось нечто, похожее на удивление. — Индексы перфузии растут. Магистр, вы видите?

— Вижу, — коротко ответил Серебряный. — Искра начала принимать. Продолжаем.

Они продолжили.

Левое полушарие, правое полушарие, чередуя, по пять миллиграммов болюсно, в паузах по сорок секунд для перераспределения давления.

И лёд таял.

А скорлупа размягчалась.

Полчаса или чуть больше. Я не засекал, но где-то в этом диапазоне процесс шёл стабильно.

В какой-то момент Грач произнёс:

— Дальше химия не пройдёт.

Короткая фраза. Сухая. Но я по тону услышал, что это рубеж.

— Гематоэнцефалический барьер в глубоких отделах заперт намертво, — продолжил Денис. — Не стандартным спазмом, а чем-то более тонким. Нимодипин и цитиколин в эти зоны не просачиваются. Я вижу на скане, они дошли до верхних слоёв коры. Но глубже, в моторные зоны и в ствол нет. Барьер держит, как сейф.

— Подтверждаю, — ровно добавил Серебряный. — И моей магии не хватит, чтобы пробить его извне, не повредив личность. Если я налягу магистерской мощностью, я снесу барьер, но сожгу вместе с ним и того, кто за ним. Это операция, которую нельзя делать снаружи.

Пауза.

— Нужен кто-то изнутри, — произнёс Серебряный медленно. — Тот, с кем у Разумовского есть постоянная ментальная связь. Кто-то, способный двигаться в его астральном поле так же свободно, как я двигаюсь в своём.

Тишина.

И тихий, слабый, но очень живой голосок у меня на груди:

— Чего уставились, двуногие? Я тут.

Фырк. Пушистый. Живой и готовый.

Я мысленно улыбнулся, насколько вообще может улыбнуться человек без мимических мышц. Конечно, ты. А кто же ещё?

— Фамильяр, — произнёс Серебряный, и в голосе его впервые за всю главу прорезалось почти тёплое. — Готов, пушистый? Я создам тебе мост. Одноразовый узконаправленный канал из внешнего мира в глубинные отделы мастерского астрала. Ты пойдёшь по нему. Быстро, не отвлекаясь, прямо к нему. И вытащишь его на себя.

— Ну наконец-то, — фыркнул бурундук. — Я уж думал, вы никогда не попросите. Создавай свой мост, лысый, я пошёл.

— Подожди, Фырк, — вмешалась Вероника. Голос её снова был мягким, тёплым, усталым — тот, который я знал. — Ты же только что оттуда. У тебя сил хватит?

— Силы, дамочка, — хрипло ответил Фырк, — у меня есть, потому что вон та блаженная Лена их мне подкидывает. И я благодарен. Я иду.

Я услышал, как Ордынская тихо всхлипнула. От радости, думаю.

— Готов? — произнёс Серебряный.

— Готов, — ответил Фырк.

И всё.

Серебряный положил обе ладони. Я это понял по изменению давления мне на виски. Холод пошёл сразу с обеих сторон, но это был не режущий холод, а собранный, чистый, дисциплинированный. Профессионал начал работать.

Через секунду я услышал, как магистр произнёс одно слово. Не по-русски. На старом канцелярском, я таких слов не знал, и по слогам выделить из собственной памяти не смог: что-то гортанное, с раскатистым «р» в конце.

И ударило.

Снаружи вошёл серебряный луч. В центр моего лба, чуть выше переносицы, туда, где у некоторых культур изображают «третий глаз». Я его чувствовал не зрением, не болью, а другим, внутренним, астральным, но настолько отчётливо, будто кто-то вкрутил мне в голову тонкую металлическую спицу.

Не больно. Просто очень точно.

Луч прошёл сквозь кости черепа, сквозь мозговые оболочки, сквозь серое вещество, сквозь мой размягчённый внутренний лёд и скорлупу, в которую я был заперт. Он дошёл до самого центра, до той точки, где сидел запертый я.

И в этой точке открылся коридор.

Маленький. Узкий. Тонкий, но настоящий. Живой. С той стороны в него хлынул свет, хоть и слабый, хоть и сероватый, но снаружи. Мой собственный внешний мир, привязанный к голосу Серебряного и к телу Фырка.

И по коридору, кубарем, распушив обгоревшие крылья, громко, энергично, отчаянно матерясь на астральном языке бурундуков, в меня влетел Фырк.

Я почувствовал его сразу.

— Двуногий! — голос зазвенел у меня прямо в центре сознания, без всякой нити привязки, напрямую, пробив все оставшиеся перегородки. — Ты тут⁈ Ты слышишь меня⁈

И впервые за эти бесконечные часы, за эти двадцать с лишним часов темноты и глухого молчания я ответил. Прямо из центра сознания, всей сущностью, всем тем, что у меня осталось живого под ледяной скорлупой. Я толкнулся обратно по его нити.

— Фырк… ты!

Слово получилось. Я сам его услышал, внутри себя, впервые за сутки. Собственный голос, тот самый, родной, с привычными интонациями.

Фырк замер. Я почувствовал, как он встал столбиком в том внутреннем пространстве, где только что скакал кубарем.

— Ты меня слышишь⁈ — взвизгнул он, не веря. — Двуногий⁈ Ты! Слышишь! Меня⁈

— Слышу, — ответил я. — Пушистый. Слышу. Чётко.

Впервые с того момента, как очнулся в ледяной темноте. Я был не один.