Глава 10
Фырк бил хвостом по воздуху так, что простыня на Илье колыхалась, как парус в шторм.
— Ну⁈ — голос его звенел под потолком палаты, высокий и отчаянный. — Я второй раз спрашиваю! Что надо с ним сделать⁈ Что⁈ Говорите, двуногие, иначе я сейчас сам начну. Не удивляйтесь, если вам потом аукнется!
Семён стоял у койки и смотрел на бурундука в воздухе непонимающими, широко раскрытыми глазами. Челюсть у него слегка отвисла. Сознание отказывалось принимать происходящее, но руки, помнившие полугодовую выучку у Разумовского, уже начали работать.
Он подцепил утюжки дефибриллятора с пола и вернул их в держатели. Буркнул вполголоса «заряжаюсь на четыреста», хотя прекрасно знал, что ещё один разряд ничего не изменит.
Механически работать проще, чем думать. Особенно когда на груди командира парит трёхсотлетняя летающая белка и у нее в глазах стоит паника.
Тарасов первым вышел из ступора.
— Пошёл ты, — рявкнул он, поднимая на Фырка красные, воспалённые глаза. — Пошёл ты к чертям, белка ты говорящая, ты у кого спрашиваешь⁈ Мы сделали всё! Понимаешь, ты, пушистый — всё! Нитропруссид, гепарин, кортикостероиды, амиодарон, четыре разряда подряд от двухсот до четырёхсот джоулей. Пять минут прямой массаж сердца, адреналин дважды! Мы влили в него половину районной аптеки и прошибли током до позвонков! Сердце не заводится! Синусовый узел заблокирован наглухо. Ты слышишь меня⁈ Наглухо! Это не врачебная ошибка, это предел возможного, мы уткнулись в стену!
Семён зажмурился на секунду. Он редко видел Тарасова таким. Пару раз за полгода, когда на столе уходил кто-то, кого Глеб считал своим. Сейчас на столе уходил Разумовский.
Фырк замер в воздухе. Крылья его обмякли, опустились, и бурундук тяжело завис над грудью Ильи. Большие чёрные глаза его тускнели.
— Стена, — повторил он, и голос его впервые за всё явление звучал не визгливо, а устало. — Стена у вас. А у меня — ледник.
Он резко взмахнул крыльями, поднимаясь на уровень лиц Семёна и Зиновьевой.
— Я был там! — Фырк ткнул лапкой вниз, в лежащего под ним Илью. — Я лазил в него! Прямо сейчас, пока вы меня разглядывали! В его астральное тело, нет, в то место, где оно должно быть! Там нет его, понимаете⁈ Там пустота, оболочка, скорлупа без содержимого! Эту скорлупу окружает ледяная стена! Я стукнулся в неё мордой, усами, лапами, хвостом — и знаете что?
Он взмахнул крыльями ещё раз. В воздухе от него пошла тонкая, едва различимая пепельно-синяя пыль.
— Она меня засасывает, — произнёс бурундук тихо. — Как болото. Чем ближе подхожу — тем сильнее тянет. Если я сунусь глубже, я там останусь навсегда, бестолочь ты этакая! Потеряюсь в этом льду, расползусь тонким слоем по его границе, и ничем мне уже оттуда не выбраться! А ваш двуногий всё равно умрёт! Я не могу войти и вытащить его! Я не вылезу!
Голос его сорвался. В огромных чёрных глазах бурундука дрогнуло что-то такое, чего Семён никогда ни у одного живого существа не видел. Семён вдруг понял, что Фырк сейчас заплачет.
По-настоящему. Астральное существо, саркастичный дух-бурундук, над которым Илья Григорьевич подшучивал, сейчас сидел в воздухе и еле сдерживал слёзы. Он не мог дотянуться до двуногого, которого привязал к своей нити.
В палате завыл монитор. Тот самый, непрекращающийся высокий звук.
Зиновьева медленно посмотрела на часы над дверью. На лице её Семён в первый раз за эти сутки увидел настоящее, беспомощное отчаяние. Без маски диагноста. Без брони рациональности. Просто женщину, которая понимает, что командир умирает.
— Три минуты, — произнесла она негромко. — Сплошная изолиния — три минуты, Глеб. Если мы сейчас не заведём его, то начнётся гибель коры головного мозга. Через пять минут — необратимые изменения. Через семь —конец.
Тарасов вытер ладонью лоб.
— Я знаю, Саша. Я на часы тоже смотрю.
— Препараты мы исчерпали.
— Знаю.
— Механика не работает.
— Знаю!
Рявкнул он громче, чем хотел. Отвернулся к стене и стиснул зубы.
Семён стоял посреди этого всего и чувствовал, как у него внутри, медленно что-то раскалывается. Разумовский уходит. Лучший лекарь, которого Семён встречал в своей жизни. Человек, вытащивший его самого из-под руки Зиновьевой и сделавший хирургом. Он уходит. А лучшая диагностическая команда Мурома, его учителя и друзья, стоит вокруг койки и не может сделать ровным счётом ничего.
И летающая белка, оказавшаяся последней надеждой, тоже ничего не может.
Значит, земная медицина проиграла. Астральная магия проиграла. Значит, всё.
Семён уронил голову.
Движение случилось у стены, в углу. Ордынская сделала шаг.
Один. Тихий, без слов и объявления. Лена шагнула в центр палаты, к койке, и Семён обернулся на движение первым.
Он увидел её лицо.
Бледное, но не той восковой прозрачностью, которая была сутки. За нынешней бледностью стояла не усталость, а принятое решение. Из правой ноздри её по-прежнему стекала тонкая струйка крови, но Лена её не вытирала. Губы сжались. Она держала перед собой руки. Тонкие, исхудавшие за сутки, с проступившими голубыми венами.
— Фырк, — произнесла она спокойно, и в её голосе не было ни страха, ни пафоса. — Возвращайся в астрал. Я буду держать тебя. Иди туда.
Бурундук крутанулся в воздухе, перьевые крылья его хлопнули так, что в палате на секунду пошёл ветер.
— Ты что, рехнулась, девчонка⁈ — взвился он, и обычный сарказм прорезался сквозь панику, но не до конца заглушил её. — Как ты меня удержишь⁈ Я тебе объясняю в сотый раз — меня туда засасывает! Там не то что ты, там сам Ррык, хранитель Москвы с девятью веками за плечами, оставил бы лапы, если сунулся! У тебя, биокинетик-первогодок, силёнок не хватит! Ты меня только следом за собой утянешь. Потеряют нас обоих!
Лена медленно стёрла кровь с подбородка. Перчатка размазала ее по белой коже, оставив неровный след.
— Я сутки, — произнесла она, и голос её не дрогнул. — Сутки, Фырк, без перерыва, сканирую Илью Григорьевича Искрой. Я знаю его астральный рисунок лучше, чем свой собственный пульс. Я не нахожу его, ты прав, его там нет. Но тебя я чувствую. Даже сейчас, пока ты надо мной скачешь. Я чувствую, где проходит твоя нить. Я стану твоим якорем в физическом мире. Я не дам тебе провалиться туда.
— Силёнок не хватит, — упрямо повторил Фырк, но голос его стал тише.
— Хватит, — ответила Лена. — На один раз хватит.
Они смотрели друг на друга. Крохотный крылатый зверёк в воздухе и бледная биокинетичка с кровью на лице. В этом обмене взглядами было больше сказано, чем в любом из разговоров, которые Семён слышал за свою ординатуру.
— Если не хватит? — тихо спросил Фырк.
— Тогда мы оба там останемся. Но тогда у тебя будет хотя бы шанс дотянуться до него. А так шанса нет ни у кого.
Фырк молча, на секунду закрыл глаза.
Потом открыл их и кивнул всей своей маленькой сущностью. Так, что Семён почувствовал кивок в воздухе, как лёгкий порыв ветра.
Ордынская аккуратно подошла к койке, не толкая Тарасова. Положила свои ладони на грудь Ильи, рядом с теми местами, где только что давил Глеб. Пальцы плашмя легли на кожу, и Семён увидел, как под этими пальцами почти сразу проступило тонкое, едва различимое золотистое свечение. Искра Лены потекла внутрь.
Фырк растворился в тот же момент.
Распался в воздухе на серую пыльцу. Пыльца втянулась в грудь Ильи. В то место, куда смотрела Ордынская. Вспышки не было. Хлопка тоже. Только тихий, едва слышный звук.
И всё.
Секунду, другую в палате было тихо. Монитор выл свою изолинию. Тарасов стоял над койкой с опущенными руками. Зиновьева сжимала край стола.
А потом Ордынскую начало корёжить.
Сначала дрожь пошла по рукам. Мелкая, быстрая, она поднялась от запястий к плечам, а потом захватила всё тело. Ноги под Леной подогнулись, но ладони её остались лежать на груди Ильи намертво, как приколоченные. Голова запрокинулась, глаза закатились.
На шее вздулись все вены, до мельчайших. Словно разом поднялось внутричерепное давление и вытолкнуло сосуды наружу. По лбу потекли капли пота, а из носа кровь хлынула уже двумя ручьями.
Лена не кричала. Она не могла.
Семён заорал первым.
— Помогайте ей! — голос его сорвался. Волна паники прокатилась по палате. — Помогайте, она сейчас уйдёт следом за ним! Помогайте, кто-нибудь!
Он бы кинулся сам, но первым инстинктом молодого ординатора было схватить падающего коллегу и удержать на ногах.
Но Семён отработал полгода с Разумовским. К инстинкту молодого ординатора прибавился другой, старший, отрезвляющий: если биокинетик отдаёт Искру, её нельзя отрывать от канала руками. Надо подключиться. Надо встать сзади и подпереть. Не физически, а энергетически. Передать свою Искру ей, чтобы она смогла передать дальше.
Только Семён с места не сдвинулся. Ноги приросли к полу. Страх, о котором он потом никому не расскажет до конца жизни, сковал его так, что пальцы на руках стали холодными и тяжёлыми, как чугун.
Он смотрел на Лену и понимал, что сейчас надо шагнуть вперёд. Понимал умом. Но тело не двигалось.
Коровин Захар Петрович шагнул первым.
Старый фельдшер, всю сцену простоявший у двери и не проронивший ни единого слова, отлип от косяка, подошёл к Ордынской сзади и тяжело, без спешки положил свои большие ладони ей на плечи. Точно и спокойно. Так, как за тридцать лет клал руки на плечи десяткам родственников у реанимационных коек и десяткам коллег у столов.
Семён увидел, как расширяются глаза Коровина.
У Захара Петровича Искра была крохотная. Такая же, как у большинства фельдшеров, едва-едва достаточная для того, чтобы считать себя одарённым. Он никогда ей всерьёз не пользовался, потому что нечем было пользоваться. И сейчас Семён видел это глазами, не умом. Коровин отдавал через свои ладони всю эту крохотную Искру до последней капли.
Отдавал молча. С выражением лица, с каким сдают старшему товарищу последний патрон в перестрелке.
Ордынская дёрнулась под его руками. Дрожь чуть утихла, потом вернулась.
— Мало, — хрипло выдохнула Лена, не открывая глаз. — Мало, Захар Петрович… Фырк проваливается… меня тянет следом…
— Ещё, — сказал Коровин спокойно и нажал сильнее.
Его Искры больше не было. Он отдал всё. Теперь просто держал Лену за плечи.
У Семёна в груди что-то обожгло.
Он попытался шагнуть, но ноги не пошли.
А у двери, у самой створки, стояла Вероника.
Она всю сцену с появления Фырка простояла оцепеневшая, с прижатыми к груди ладонями. По лицу её текли слёзы, уже не замечаемые. Но в какой-то момент, когда Ордынская начала дрожать, Вероника моргнула. В её глазах Семён увидел тот самый фельдшерский рефлекс, который он много раз видел у неё в больнице: «меня позвали, я иду».
Шагнула вперёд.
— У меня почти нет Искры, — произнесла она на ходу. — Я простой фельдшер. У меня её едва-едва на порог мастерства. Но это Илья. И я его не брошу.
Она поравнялась с Ордынской. Схватила её за левый локоть, и фраза её, начатая в движении, оборвалась на полувдохе.
Вероника застыла.
Глаза её расширились, лицо приобрело то остановленное, стеклянное выражение, которое бывает у людей в глубокой медитации или на грани обморока. Она не падала, она стояла прямо, вцепившись в локоть Лены. Та Вероника, которую Семён знал: весёлая, тёплая, с чайником в руках она исчезла. Осталось тело, ставшее проводом.
И из этого провода Искра пошла в Ордынскую.
Семён видел перекачку ресурса собственными глазами. Свечение, которое до этой секунды еле мерцало под ладонями Лены, вдруг усилилось на порядок. Словно кто-то отвернул краник.
Дрожь Ордынской сбавила темп.
Тарасов матерился. Негромко, злобно, себе под нос. Он всё ещё стоял над койкой. Руки его, пять минут назад давившие на грудину Ильи, висели вдоль тела пустыми, бесполезными конечностями. Семён успел увидеть на его лице короткую, мгновенную борьбу: за-против, умом-эмоцией, протокол-правильно. Борьба закончилась в пользу второго.
Глеб Тарасов сплюнул в сторону.
— Массаж этому мертвецу всё равно как на камень сахарить, — бросил он в пустоту. — Толку — ноль. Илья, я за тобой.
Он обошёл койку, подошёл к Ордынской сзади, с противоположной стороны от Коровина и положил свои ладони ей на спину, между лопаток. Его лицо на долю секунды исказилось, тут же разгладилось и потеряло все краски. Глаза стали пустыми.
Ещё один провод.
Ордынская выгнулась под тремя ладонями. Коровина на плечах, Тарасова на спине, Вероника на локте. Свечение под её пальцами, лежавшими на груди Ильи, стало плотным и осязаемым. В этом свечении Семён впервые за всю сцену увидел нечто: тонкую, пульсирующую линию, уходящую куда-то вниз, сквозь грудь Ильи, сквозь пол. В никуда. В астрал. В тот самый ледник, о котором говорил Фырк.
И там, на другом конце этой линии, кто-то дёргался.
Тянул её, как рыбак тянет крупную рыбу на тонкой леске.
А леска истончалась.
Семён смотрел на всё это и чувствовал, как у него подкашиваются колени.
Четверо его друзей, учителей, коллег. Они стояли вокруг койки отдавая Искру, жизнь, кто сколько смог, в одну точку. А он, Семён Величко, лучший ученик Разумовского, как про него говорил сам Илья, стоял в двух шагах и не мог пошевелиться.
Он развернулся.
Зиновьева стояла у мониторного стола. Её лицо было белым, как лист в принтере, а зрачки с чёрными точками на радужке. Она вцепилась обеими руками в край стола. Костяшки её пальцев белели так, что, казалось, сейчас прорвут кожу.
Она смотрела на происходящее у койки и не двигалась.
— Саша, — произнёс Семён. Голос у него был свой, но чужой одновременно. Глухой, чужой, прорезавшийся через пересохшее горло. — Саша, ты нам тоже нужна.
— Я не могу, — отозвалась Зиновьева шёпотом. — Семён. Кто-то должен следить за показателями.
— Какими⁈ — Семён развернулся к монитору и ткнул пальцем в изолинию. — Вот этими, что ли⁈ Эти показатели в гроб показывают уже две минуты! За чем ты следишь, Саша⁈ За тем, как он умирает⁈
— Если мы все отключимся, — Зиновьева говорила быстро, сбивчиво, и в её обычно ровном аналитическом голосе прорезались истерические нотки. Если мы все одновременно уйдём в астрал, а там что-то не так… если мы не вернёмся… Семён, ты понимаешь? Мы все, вся команда, в одной палате, без страховки! Если мы все останемся там, а Илья не вытянется, — кто вернёт нас⁈ Кто? Никого не будет!
Семён смотрел на неё и впервые в жизни, за все время работы с ней, он увидел, что Александра Зиновьева боится.
Боится по-настоящему. Боится за себя.
И что-то в нём, молодом, краснеющем при старших коллегах Семёне Величко, ординаторе первого года, всю жизнь старавшемся не высовываться, что-то в нём щёлкнуло и переломилось.
— Там, — произнёс он, — там Фырк сейчас продирается сквозь небытие. Ты понимаешь, Саша, что такое «небытие»? Это место, где нет ничего. Где трёхсотлетний дух боится остаться навсегда. И он туда полез, потому что больше некому! Там Лена отдаёт себя, чтобы его вытащить! Там Коровин вылил всю свою Искру, всю, понимаешь, до капли, а у него её напёрсток! Там Вероника, у которой этой Искры почти нет, стоит проводом! Там Тарасов, матерый хирург, отказался от массажа, потому что понял, что массаж сейчас пустая трата времени, и лёг в канал сам! Там наши все! А ты стоишь у монитора и говоришь мне про показатели⁈ А если им не хватит, Саша⁈ Если не хватит именно твоей капли силы⁈
Зиновьева вжала голову в плечи.
Губы её побелели. Она прикусила нижнюю до крови. Семён увидел, как выступила тёмная бусина на растрескавшейся от усталости коже.
— Я боюсь, — произнесла она сквозь стиснутые зубы. Семён, я боюсь.
— Ты не одна такая, — отрезал он. — Я тоже. Лена тоже боялась. Все они. Только они шагнули, сейчас я сделаю тоже. ты следом…
— Я… я не могу. Понимаешь? Тело меня не пускает.
— Тогда послушай меня. — Семён шагнул к ней, и в его собственном голосе прорезался металл, какого он никогда раньше у себя не слышал, но, видно, этот металл жил в нём где-то глубоко, ждал момента. — Ты точно сможешь потом жить с этим? С тем, что пятеро пошли, а ты стояла у монитора и смотрела на проклятую изолинию? Ты точно сможешь, Саша, утром прийти в свой центр, в свой рабочий кабинет, и диагностировать чьи-то анализы, зная, что Илья Разумовский, который сделал твою карьеру и твою команду, умер, пока ты стояла рядом и считала его пульс⁈ Ты сможешь с этим жить⁈
Зиновьева не ответила.
У неё тряслись руки.
И Семён понял, что его слова до неё не пробьются. Что страх у неё сидит глубже совести, глубже инстинкта самосохранения. Там, в тех тёмных глубинах, где у каждого человека лежат его самые личные демоны.
Он смотрел на неё ещё секунду. А потом, устало, почти с отвращением произнёс:
— Я был о тебе лучшего мнения, Саша.
И развернулся.
Шагнул к койке широким, решительным шагом, которого сам от себя не ожидал. Обошёл Тарасова, обошёл Веронику, поднырнул под плечо Коровину и положил обе свои ладони прямо на ладони Лены сверху. Накрыв её дрожащие пальцы своими.
Вспышка боли пошла с подушечек в локти, потом в плечи и в грудь. Семёну показалось, что у него одновременно сводит все мышцы сразу, что у него разом высасывают что-то очень важное, что невозможно назвать словами.
Он успел ещё подумать: «Это очень, очень больно», и темнота схлопнулась.
Мгновенно. Без плавного перехода. Как выключатель щёлкнул.
В сознание Семён возвращался через холод.
Холодный был затылок и правая щека. Холодный воздух входил в ноздри. Каждый вдох отдавался острой болью в висках. Во рту стоял густой, плотный металлический вкус, от которого хотелось сплюнуть, и он сплюнул, не открывая глаз на что-то твёрдое и гладкое под щекой.
Кафель.
Он лежит на кафеле. На полу палаты.
Семён с усилием разомкнул веки. Мир поплыл. Сначала размыто, потом чуть ярче. Над головой гудел люминесцентный плафон. Где-то совсем близко, в ухе, пищал монитор. Равномерно, спокойно, ритмично.
Пищал, а не выл.
Пищал.
Пищал!
Семён резко сел. Голова ответила таким взрывом боли, что на секунду он зажмурился и чуть не упал обратно. Но взял себя в руки, сжал зубы, упёрся ладонью в пол и поднялся. Сначала на четвереньки, потом на колени и на ноги. Ноги подогнулись, он схватился за край кровати.
Монитор.
Семён, не отрывая руки от кровати, развернул голову к экрану.
Зелёная на чёрном фоне шла ровной, здоровой синусоидой. Зубец P, комплекс QRS, зубец T. Все на своих местах, все нормальной амплитуды, все с правильной частотой.
«Пульс 85. Давление 110/70. Сатурация 97%.»
Живой.
Илья Разумовский жив.
У Семёна внутри в ответ на эти цифры что-то взорвалось. Не радостью, а той оглушающей волной, которая обрушивается на хирурга в первую секунду после успешной операции, когда пациент задышал сам, и ты понимаешь, что выдержал.
Он оторвал взгляд от монитора и посмотрел на койку.
Илья лежал на спине. Лицо по-прежнему бледное, с тенями в глазницах, но уже не восковое, а живое. Грудь ритмично поднималась и опускалась. Губы едва заметно шевельнулись. На его груди, прямо в центре, между электродами кардиомонитора, сидел Фырк.
Материальный. Видимый. Крупный бурундук, только шерстка у него вдоль правого бока была подпалена, словно пробежал через огонь. Теперь по серому шла чёрная подпалина с запахом горелого меха. Перьевые крылья висели вдоль тела, почти прозрачные от усталости. Он тяжело и шумно дышал. С отчётливым посвистыванием в ноздрях.
Фырк медленно, с трудом повернул голову и посмотрел на Семёна.
— О, очнулся, — произнёс он. Голос его был хриплым, еле слышным, — Ну что, лекарь, как спалось на полу?
Семён открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Илья, — выдавил он. — Как… как он?
Фырк поднял переднюю лапку и почесал подпалённое ухо. Движение вышло неловким, лапка дрожала.
— Я его нашёл, — произнёс бурундук медленно. — И не нашёл одновременно.
— Это как?
— А вот так. — Фырк опустил лапку. — Мотор завёлся, сам видишь. Сердце стукает, лёгкие сопят, кровь бежит. Двуногий живой. Но живой не до конца, лекарь. Не до конца. Там у него внутри… — бурундук замолчал, будто подбирая слова. — Там у него внутри ещё не всё домой вернулось. Но об этом потом. Приводи остальных в чувство. Они подыхают там на полу, пока ты на меня таращишься.
Семён резко обернулся.
И только тогда увидел картину целиком.
На кафеле, полукругом вокруг койки, лежало пятеро.
Ордынская: ближе всех к кровати, у изголовья, рухнула на спину. Голова её была запрокинута, волосы разметались, а из обеих ноздрей, из угла рта и из уголков глаз засохли тёмные подтёки крови. Лицо белое, губы синие. Грудь еле поднималась.
Вероника: боком, свернувшись в неловкой позе, уткнувшись щекой в пол. Рука её по-прежнему сжимала воздух. Ту точку, где минуту назад был локоть Лены. Лицо, белее простыни. Пальцы подрагивали мелко.
Коровин — сидя, привалившись к ножке койки, тяжёлой своей спиной. Голова запрокинута, глаза закрыты, рот приоткрыт. Тарасов — ничком, тяжелый, неподвижный головой в сторону окна. Кулаки сжаты, как будто он и в обмороке продолжал бороться.
Семён моргнул, не веря глазам. Рядом с Тарасовым, лицом к Ордынской, лежала Зиновьева.
Александра Зиновьева. В белом халате, с растрепавшейся косой, с полубелым-полусерым лицом. Одной рукой она цеплялась за ножку кровати, другой касалась Тарасова за предплечье. Словно в последнюю секунду, перед тем как потерять сознание, успела подключиться к цепи.
Значит, пошла. Шагнула всё-таки. В самую последнюю секунду, когда Семён уже развернулся к ней спиной. Переломила страх, подключилась.
Внутри у Семёна толкнулось что-то горячее.
«Я был о тебе лучшего мнения, Саша», — он вспомнил свои слова, и стало стыдно. Не за сказанное. За то, что был готов списать её со счетов до того, как она приняла решение.
— Работай, лекарь, — проскрипел Фырк с груди Ильи. — Дамочка первая. Без неё ты тут и до обеда не справишься.
Семён кивнул и опустился на колени рядом с Ордынской.
Искры у него самого почти не оставалось. Он чувствовал пустоту в центре груди, на том месте, где обычно мягко пульсировал внутренний источник. Но простейшая фельдшерская наука: поднять голову, проверить дыхание, нашатырь под нос. Она работала и без Искры.
Он сбегал к шкафчику, принёс аммиачную ампулу, свернул ватку, открыл. Поднёс к носу Лены.
Ордынская дёрнулась. Резко, всем телом. Закашлялась. Открыла глаза.
Сначала совсем мутные. Потом чуть прояснились. Она посмотрела на Семёна и не узнала. Потом узнала. И первым её вопросом, произнесенным через пересохшие губы, было:
— Фырк? Где Фырк?
— На Илье, — ответил Семён тихо. — Живой. Илья — живой.
Лена закрыла глаза. По виску её покатилась слеза, смешиваясь с засохшей кровью.
— Слава небесам, выдохнула она.
— Лежи, — Семён подложил ей под голову свёрнутый халат, взятый со стула. — Лежи, Лена. Отдохни. Сейчас остальных подниму.
Следующими пришли в себя Коровин и Вероника. Почти одновременно. Старый фельдшер чуть раньше, девушка на минуту позже. Коровин поморщился, потёр лоб, увидел Илью, увидел монитор, Фырка на груди пациента. Молча, тяжело кивнул, будто признавая результат, и с трудом поднялся.
Вероника пришла в себя с криком. Коротким, сиплым — «Илюша!» — и попыталась рвануться к кровати, но Коровин, уже стоявший на ногах, мягко её перехватил.
— Тише, девочка. Живой. Вон монитор, посмотри.
Вероника посмотрела. Пальцы её задрожали на губах.
Вдвоем, шатающиеся, но уже живые Коровин и Вероника принялись помогать Семёну откачивать хирургов.
Тарасов очнулся с матом. Короткий, заковыристый матерный загиб первым вырвался из пересохшего горла. Только потом Глеб разлепил глаза, обвёл палату мутным взглядом, увидел живой монитор и коротко выдохнул.
— Жив, — констатировал он. — Чёрт. А я уж думал…
— Все думали, — сказал Коровин.
Зиновьеву откачивали дольше всех. Она была бледнее прочих. Видимо, прыгнула в канал последней. Взяла на себя то, что взять уже не могла. Семён держал её руку, считал пульс, прикладывал к носу вату с нашатырём, массировал мочки ушей.
Когда Зиновьева открыла глаза, первое, что она сделала: посмотрела на Семёна. Прямо, не отводя взгляда.
Губы её шевельнулись.
— Прости, — беззвучно, одними губами.
Семён помотал головой.
— Ты пошла, — ответил он так же тихо. — Это главное. Прости и ты.
Она кивнула. Медленно, еле-еле.
Команда обессиленная сидела на кафельном полу палаты, прислонившись кто к чему: Ордынская к ножке койки, Вероника к Коровину, Тарасов к стене, Зиновьева к тумбочке с мониторами.
Все белые и с пустыми глазами. Все дышат через раз.
И каждый, живой.
Фырк сполз с груди Ильи.
Не слетел. Сил не хватало на полёт, а именно сполз. Перевалился боком через край кардиодатчика, спустился по простыне, упал на пол с глухим «ох», встряхнулся, распушил опалённую шерсть и, переставляя лапки как подгулявший пьяница, подковылял к Ордынской.
Лена сидела привалившись к койке, с закрытыми глазами и тихо дышала. Фырк поднялся на задние лапки, оперся передними о её колено и посмотрел снизу вверх в её лицо.
— Дамочка, — произнёс он, и в хриплом голосе его впервые за всё явление прорезалось что-то тёплое, почти нежное, — если бы не ты, я бы там с концами остался. Честно говорю. Моя могилка была бы на границе ледника. Лежал бы я там до конца времён и было бы мне очень неуютно. А двуногий сдох бы тут, на койке, без меня.
Ордынская открыла глаза. Слабо улыбнулась.
— Я не могла тебя удержать, — прошептала она. В какой-то момент, на полпути, может, на двух третях, я поняла, что не справляюсь. Что меня саму уже тянет туда. Я падала следом за тобой, Фырк. Я чувствовала, как леденеют пальцы. А потом… — Она помолчала, собираясь с силами. — Потом стало больше сил. Не знаю откуда. Стало легче тянуть. И ты вырвался. И финальным толчком, тем самым, который нужен был, ты пробил лёд.
Она медленно оглядела палату. Каждого отдельным взглядом, задержавшимся на секунду.
— Это были вы, да? — спросила она тихо.
Коровин тяжело, устало кивнул.
— Отдали, что смогли, дочка, — ответил старый фельдшер. Все.
Лена медленно опустила голову и закрыла лицо руками. Плечи её задрожали. Не от Искры. От обычных человеческих слёз. Фырк остался стоять у её колена. Не трогая и не требуя внимания. Просто составляя компанию.
Потом, с усилием, бурундук взлетел.
Невысоко, на полметра над полом. Его крылья тяжело махали. Но он всё-таки поднялся, облетел круг над лежащими и сидящими на кафеле людьми, и глаза его задержались по очереди на каждом.
— Спасибо вам, — произнёс он в воздух. — Всем. Вы спасли двуногого. Вы не дали ему уйти, когда у меня не хватало сил держать. Вы отдали, кто сколько мог, а кто не мог, всё равно отдал. Я триста лет среди людей живу и такого не видел. — Он замолчал на секунду, потом добавил тише: — Но без этой девчонки, — крылья его качнулись в сторону Ордынской, — ни я, ни двуногий бы с вами не пили больше чай.
Фырк медленно спустился обратно. Сел на колени к Ордынской, сложил крылья и замер.
Лена слабо провела рукой по опалённой голове. Осторожно погладила, чтобы не задеть обожжённое.
— Ты тоже отдыхай, — прошептала она.
Фырк фыркнул и закрыл глаза.
Тарасов первым поднял голову к часам над дверью.
Он сидел, привалившись к стене, с вытянутыми ногами, и в какой-то момент глаза его ушли вверх, к циферблату. Семён тоже посмотрел. Часы показывали без семнадцати минут три.
Глеб попытался подсчитать в уме, потом сдался и произнёс вслух:
— Двенадцать минут.
Все повернулись к нему.
— Двенадцать минут, — повторил Тарасов тяжело. — От того момента, как на мониторе пошла изолиния, и до того, как вы, товарищи, вернулись с того света. Двенадцать минут заняла эта наша операция. Я засёк, когда ещё качал массаж.
Семён покачал головой. За двенадцать минут шестеро взрослых профессиональных людей, включая одного трёхсотлетнего духа, успели пережить больше, чем обычный человек переживает за год.
Тарасов медленно поднял руку и указал на Фырка.
— А теперь, уважаемый, — голос его обрёл почти прежнюю хирургическую деловитость, хотя и был хриплым. — Может, объяснишь нам, что там всё-таки случилось? Что это за ледник, что за небытие, как ты его вытаскивал? Нам надо понимать, с чем мы имеем дело. Я тридцать лет оперирую и никогда не слышал, чтобы пациента возвращали из астрала.
Фырк приоткрыл один глаз на коленях Ордынской. Посмотрел на Тарасова лениво, без враждебности. Просто смертельно устало.
— Погоди, хирург, — прохрипел он. — Дай отдышаться. Я тебе потом всё расскажу. Мне лапы бы разогнуть сначала.
Но Вероника уже поднялась.
С трудом, опираясь о Коровина, потом о край кровати. Ноги её не слушались, лицо было серое. Кольцо с бриллиантом на безымянном пальце болталось, как будто похудел палец за эти сутки. Но она поднялась. Подошла к Ордынской.
И опустилась на корточки перед Фырком и Леной.
Глаза её были огромные. В них одновременно стояла надежда и такой чёрный, отрезвляющий ужас, какого Семён у неё за всю катастрофу на трассе ни разу не видел.
Она протянула руку, не прикасаясь к опалённой шёрстке бурундука.
— Да, Фырк, — произнесла она, и голос её дрогнул, но она не позволила ему сорваться. — Расскажи нам. Где Илья?