Глава 16

Я сидел в ординаторской хирургии. Хомяки давно разбежались по домам, кроме Алины, которая где-то бродила по отделению, отбывая свое ночное дежурство.

И в отделении воцарилась та особенная, гулкая тишина, которая бывает только по ночам. Я не пошел домой. Не мог. Какая-то невидимая нить связывала меня с палатой интенсивной терапии этажом выше, где сейчас решалась судьба Мариам.

На высоком шкафу с историями болезни, как ни в чем не бывало, сидел Фырк. Он лениво, с видом чрезвычайно довольного собой кота, вылизывал свою безупречную серебристую шерстку. Для него это было просто очередное увлекательное шоу.

— Ну что, двуногий, нервничаешь? — проскрипел он у меня в голове, не отрываясь от своего туалета. — А чего нервничать-то? Ты все правильно сделал. Теперь пусть эти ваши Мастера-Целители отрабатывают свою зарплату.

Он был моим единственным источником информации. Каждые десять-пятнадцать минут я отправлял его в реанимацию, и он, возвращаясь, приносил мне краткий, но емкий отчет.

— Так, этот твой худой и печальный, Кравченко, — докладывал он, — мужик, оказывается, с руками. Аппарат настроил четко, магистрали подключил, как надо. Кровь пошла… Ух ты, какая темная! Как нефть!

Спустя полчаса:

— Давление скачет, как бешеная блоха! Этот твой Кравченко что-то там колдует, какие-то эликсиры вливает. Медсестра бегает, как ошпаренная. Напряженно у них там, в общем.

Еще через полчаса:

— О! А вот это уже интересно! Кровь, которая обратно в нее течет, стала заметно светлее. И этот ваш Кравченко, кажется, перестал так хмуриться. Даже медсестре что-то одобрительно кивнул.

Я слушал его доклады и впивался пальцами в подлокотники старого кресла. Я знал, что сделал все, что мог. Я поставил диагноз, я «продал» руководству единственно верный метод лечения. Но от этого было не легче. В медицине никогда не бывает стопроцентных гарантий.

Дверь в ординаторскую тихо скрипнула, и на пороге появился Шаповалов. Он уже переоделся в обычную одежду и, видимо, собирался домой. Увидев меня, он удивленно приподнял бровь.

— Разумовский? А ты что здесь делаешь в такое время? Чего домой не идешь?

— Не хочется, Игорь Степанович, — я пожал плечами, не отрывая взгляда от пустого экрана компьютера. — Жду.

Шаповалов несколько секунд молча смотрел на меня, потом его суровое лицо смягчилось. Он подошел, тяжело опустился в кресло напротив и устало потер переносицу.

— Ждешь, значит… — он хмыкнул. — Понимаю. Сам таким был. После каждой сложной операции всю ночь не спал, все думал, как там пациент. Это потом уже кожа толще становится.

Он все понял. Понял без лишних слов. Понял, что я не могу просто уйти, бросив на произвол судьбы пациентку, за жизнь которой я только что так отчаянно боролся.

— Ладно, герой, — он встал и ободряюще хлопнул меня по плечу. — Жди, если так надо. Но учти. Завтра у тебя официальный выходной. Заслужил. И чтобы я тебя в больнице не видел. Отдыхай. Понял?

— Понял, Игорь Степанович, — кивнул я. — Спасибо.

Он кивнул в ответ и вышел, оставив меня наедине с тишиной, ожиданием и лениво вылизывающимся Фырком. Впервые за все время нашего знакомства я почувствовал к Шаповалову искреннюю признательность.

Я прикрыл глаза, пытаясь хоть немного расслабиться. Но уже через полчаса дверь снова открылась, и в кабинет вошли двое.

Первым был счастливый Ашот, его лицо сияло, как начищенный самовар. За ним, с усталой, но довольной улыбкой, шел сам заведующий терапией, Мастер-Целитель Гогиберидзе. Он, видимо, решил лично проводить благодарного мужа и заодно сообщить мне хорошие новости.

— Илья! — Ашот бросился ко мне, готовый, кажется, снова заключить в свои медвежьи объятия. — Все! Все хорошо! Георгий Давидович сказал, что Мариам будет жить! Процедура помогла! Спасибо тебе, брат! Ты снова ее спас!

— Я рад, Ашот, очень рад, — я улыбнулся, мягко уклоняясь от объятий. — Я был уверен, что все получится.

Гогиберидзе подошел ближе и с неподдельным уважением протянул мне руку.

— Разумовский, я пришел лично сказать вам спасибо. И извиниться. Я был неправ, когда сомневался в вас. Ваша идея с отравлением алкалоидами попала в цель. Она ее спасла. Показатели стабилизировались, печень получила шанс на восстановление.

— Илюша, а что… что это было-то? — Ашот с недоумением посмотрел на меня, его радость сменилась растерянностью. — Она же просто со «стекляшкой» загремела, а тут… реанимация, кровь, отказ печени… Как так получилось?

Я посмотрел на Гогиберидзе, тот кивнул, мол, объясни, раз уж ты все разгадал. Я тяжело вздохнул. Объяснить сложный медицинский каскад простому человеку — задача не из легких.

— Ашот, присядь, — я указал ему на стул. — Понимаешь, тут все оказалось гораздо сложнее, чем мы думали. Представь себе, что организм твоей Мариам — это крепость.

Ашот непонимающе кивнул. Я сделал паузу.

— В этой крепости засел тайный враг, диверсант. Это была та настойка на травах, которую она пила. Чистотел. Этот «диверсант» не просто травил колодцы, он еще и усыплял бдительность стражи. Понимаешь, ядовитые алкалоиды из этой травы медленно, но верно разрушали ее печень и одновременно подрывали ее иммунитет.

— Но… как? — в ужасе прошептал Ашот. Его лицо, только что сиявшее от радости, снова стало серым. — Это же просто травки! Тетя Ануш говорила, это полезно, для здоровья…

Я взял со стола помятую записку с рецептом, которую он мне принес из дома.

— Ашот, смотри. Я посмотрел состав этого вашего бальзама. Большинство трав здесь действительно безобидны — шиповник, чабрец… обычный витаминный чай. Но вот этот компонент, — я ткнул пальцем в слово «чистотел», выведенное красивым почерком, — это совсем другая история.

Я посмотрел на его растерянное лицо и постарался объяснить как можно проще, без сложных терминов.

— Понимаешь, даже самые сильные травы можно использовать в лечении, но только под строгим контролем лекаря, в малых дозах и короткими курсами. А Мариам, судя по состоянию ее печени, пила эту настойку бесконтрольно и очень долго. Возможно, несколько месяцев. Она думала, что укрепляет здоровье, а на самом деле медленно накапливала в организме яд — алкалоиды. Этот яд не просто травил ее печень, он еще и усыплял бдительность стражи, то есть, подрывал ее иммунитет.

Я сделал паузу, давая ему осознать всю трагическую иронию ситуации.

— Из-за этого ее ослабленная крепость стала легкой добычей. Она, как губка, впитала в себя первого врага — вирус «Стеклянной лихорадки». А следом за ним, через пробитую брешь, ворвался и второй — бактериальный бронхит. Когда мы с докторами победили эти две болезни с помощью антибиотиков, крепость была уже полностью истощена битвой. И именно в этот момент главный диверсант, яд чистотела, нанес решающий удар. Склад продовольствия — ее печень — просто рухнул. Отказал.

Ашот слушал, раскрыв рот. Кажется, до него начало доходить.

— А плазмаферез, который мы ей сделали, — я закончил свою аналогию, — это как будто мы прислали специальный отряд, который вошел в крепость и вычерпал всю отравленную воду из колодцев. Мы убрали яд. Теперь крепость, ее организм, сможет наконец-то начать восстанавливаться.

Гогиберидзе, который все это время молча и очень внимательно слушал мой «разбор полетов», только одобрительно качал головой.

— М-да, Разумовский, — протянул он, когда я закончил, и в его голосе слышалось неподдельное удивление. — Ваша способность выстраивать логические цепочки впечатляет. Распутать такой клубок, основываясь на минимуме данных… Это уровень. Признаю, я бы до такого не додумался. Шаповалову действительно повезло с вами.

* * *

Вечер уже давно перестал быть томным и плавно перетек в глубокую, бархатную ночь. В просторной спальне элитной квартиры в престижном спальном районе Мурома, в огромной кровати с балдахином, лежал следователь по особо важным делам Гильдии Целителей, Корнелий Фомич Мышкин.

Он был совершенно голый, если не считать легкой шелковой простынки, которая едва прикрывала его худощавое, но на удивление мускулистое тело. Рядом с кроватью, у зеркала, одевалась Анна Витальевна Кобрук, Главный Целитель Центральной Муромской Больницы.

Она уже натянула свою строгую юбку-карандаш, теперь застегивала пуговицы на белоснежной шелковой блузке. Вид у нее был, как всегда, безупречный, но в движениях угадывалась легкая усталость.

— Анечка, — Мышкин лениво потянулся, и его голос в ночной тишине прозвучал как-то особенно интимно и бархатисто. — Ну куда ты так спешишь? Может, останешься хотя бы сегодня? Мы же так хорошо посидели. Такой отличный был вечер. Такой вкусный ужин.

Кобрук, не оборачиваясь, только хмыкнула.

— Нет, Корнелий, не останусь. Я хочу спать. В своей собственной кровати. И потом, у меня еще куча работы. Я вон, с собой целый портфель бумаг притащила. Буду до утра отчеты проверять.

— Ты слишком много работаешь, Аня, — он сел в кровати, и простынка сползла, обнажая его торс. — Тебе бы отдохнуть. Развеяться.

— Нет, Корнелий, не надо мне отдыхать, — она резко оборвала его. — Мне и так хорошо.

Мышкин вздохнул.

— Ладно, как скажешь. Но раз уж мы заговорили о работе… нам нужно кое-что обсудить.

Кобрук напряглась. Она перестала застегивать блузку и, повернувшись к нему, смерила его настороженным взглядом.

— Что такое? Что-то случилось?

— Да, случилось, — он кивнул. — Адепт Разумовский…

Кобрук закатила глаза.

— Опять этот Разумовский! Господи, да что же это такое! В последнее время в моей жизни стало слишком уж много этого адепта Разумовского! Он что, опять что-то натворил?

— Нет, Анечка, на этот раз успокойся, — Мышкин усмехнулся. — Ничего страшного он не натворил. Даже, скорее, наоборот. Он тут, можно сказать, тебе подсуропил немножечко.

— Что, в смысле? — она удивленно приподняла бровь. — Куда это он меня «подсуропил»?

— А вот куда, — Мышкин стал серьезным. — Ко мне приходила Марина Ветрова, мать Сеньки Ветрова, если ты помнишь…

— Да помню я! — воскликнула Кобрук, своим тоном подталкивая его переходить к делу.

— И вот я провел небольшое расследование, — продолжил Мышкин. — По поводу того случая с Ветровыми и Разумовским. И наткнулся на очень интересные вещи. Похоже, у тебя в больнице завелась целая банда, которая терроризирует пациентов, ворует лекарства и занимается откровенным шантажом.

Кобрук удивленно вскинула брови.

— Что⁈ В смысле⁈ Кто, что, как, зачем, почему⁈

— Я пока нащупал только самую верхушку этого айсберга, Аня, — он покачал головой. — Но, по моим предварительным подсчетам, ущерб, нанесенный больнице, составляет уже тысячи имперских рублей. И, что самое интересное, все ниточки ведут в одно и то же место. На станцию скорой медицинской помощи. Фамилии Волков и Сычев тебе о чем-нибудь говорят?

Мышкин внимательно, не отрываясь, смотрел на нее, следя за ее реакцией.

Анна Витальевна побагровела от гнева.

— Что⁈ Волков⁈ На скорой помощи⁈ Что они там натворили⁈ Не тяни, Корнелий!

— Вот и я о том же, — Мышкин кивнул. — Очень скоро у меня будет на них вся необходимая информация. Я соберу полную доказательную базу, и тогда я тебе все расскажу. В мельчайших подробностях. Но пока, Анечка, я тебя очень прошу — будь с ними поаккуратнее. И не спугни их раньше времени. Не переживай, у меня осталось день-два, не больше.

Кобрук нервно заходила по комнате.

— Я не понимаю, Корнелий, тогда зачем ты мне все это сейчас рассказал? Ты же толком ничего не можешь объяснить! Это, конечно, все очень плохо, но я пока не могу оценить всего масштаба… катастрофы!

— А я тоже пока не могу его оценить, Аня, — он развел руками. — Потому и говорю. Чтобы ты была в курсе. И чтобы была готова к тому, что скоро в твоей больничке начнется большая чистка.

— Пока все это больше похоже на какие-то твои домыслы, — она недовольно поджала губы. — Не можешь ничего рассказать конкретного.

Она быстро застегнула последнюю пуговицу на блузке, взяла свой портфель и, не прощаясь, вышла из комнаты.

Мышкин молча проводил ее взглядом, пока массивная дубовая дверь не закрылась за ней, отсекая стук ее каблуков. Только после этого он позволил себе расслабиться.

Следователь откинулся на мягкие подушки дивана, на котором они сидели, и закинул руки за голову. На его тонких губах появилась довольная, почти хищная улыбка.

Он потянулся к тумбочке, стоявшей у кровати, и взял с нее дорогой, инкрустированный серебром портсигар. Щелкнув замком, он достал длинную тонкую сигарету, прикурил от магического огонька, возникшего на кончике пальца, и глубоко затянулся, выпустив в потолок кольцо сизого дыма.

Затем его пальцы снова нырнули в портсигар, но на этот раз извлекли оттуда не табак, а маленький, плоский артефакт из черного обсидиана. В центре его тускло мерцала крошечная лазурная искра.

Мышкин поднес артефакт к глазам. Искра горела ровным, спокойным, чисто-синим светом.

Он с облегчением выдохнул.

Ну что ж, проверку она прошла. А он, если честно, очень сильно этого опасался.

Анна Витальевна была чиста. Артефакт, тонко настроенный на улавливание малейших ментальных и ауральных колебаний, которые возникают при произнесении лжи, не зафиксировал ничего.

Ни единой фальшивой ноты, ни одной попытки солгать или умолчать правду за весь их долгий и напряженный разговор.

А это значило, что теперь можно было действовать. Жестко, быстро и без компромиссов. Враг был определен.

* * *

Следующее утро было моим законным выходным. Я проснулся на удивление бодрым и отдохнувшим.

Первым делом я, конечно же, накормил свою наглую рыжую повелительницу Морковку, которая уже с самого утра устроила мне показательный концерт с требованиями немедленной выдачи завтрака.

Странно даже, что это на нее нашло?

Потом позавтракал и сам, доедая остатки вчерашних пирожков от Вероники. А затем, выпив кружку крепкого чая, принялся за сборы.

Я еще раз вспомнил наш вчерашний разговор с Ашотом. Он, конечно, был вне себя от радости, когда я сообщил, что с Мариам все будет хорошо.

Услышав мой план насчет квартиры, он сначала долго отнекивался, говорил, что это неудобно, но я был непреклонен. Это решало сразу две проблемы: его — с размещением внезапно нагрянувшей родни, и мою — с недобросовестным хозяином и потерянным залогом.

В итоге он сдался.

— Хорошо, Илюха, спасибо тебе, брат! Ты меня снова выручаешь! — сказал он мне вчера по телефону. — Я им все передам. Думаю, они уже сегодня к вечеру будут готовы заехать.

Так что времени у меня было в обрез. Нужно было как можно быстрее собрать свои немногочисленные пожитки и освободить помещение для новых жильцов.

Он говорил, что Мариам еще не совсем пришла в себя, но динамика положительная, и врачи дают самые оптимистичные прогнозы. А с детьми, мол, они сами справятся, его родители помогут. Так что все нормально, все по плану.

Моих немногочисленных вещей набрался всего один небольшой чемодан. Пара смен одежды, несколько книг, ноутбук… Вот, в общем-то, и все мое «богатство».

Старые, скрипучие кастрюли, которые достались мне от предыдущих жильцов, я решил оставить этому наглому Прохору Захаровичу. В качестве компенсации за его моральный ущерб. Продуктов в холодильнике у меня особо не было, так что и собирать было нечего.

Морковку я с трудом запихнул в старенькую переноску, которая неизвестно откуда у меня вообще была. Та, конечно, возмущалась и царапалась, но против моей силы и настойчивости пойти не смогла.

Ее лоток, миску и остатки корма я тоже прихватил с собой. Хоть этого можно было и не брать, но не хотелось оставлять свою животину без привычных ей удобств.

И вот, я сидел в кресле посреди пустой комнаты и ждал «ребят» Ашота. Тех самых его родственников, которые должны были теперь на месяц поселиться в этой моей «конуре».

С Кириллом, хозяином новой квартиры, я тоже уже успел созвониться, и он, к счастью, оказался очень сговорчивым. Я объяснил, что принял решение и готов заселяться хоть сегодня, так как из-за некоторых разногласий со старым арендодателем мне нужно освободить помещение как можно скорее.

К моему облегчению, Кирилл отнесся к ситуации с полным пониманием. Такая оперативность была и в его интересах — не придется больше тратить время на показы квартиры. Мы быстро договорились встретиться, как и планировали, в два часа дня для подписания договора и передачи денег в обмен на ключи.

Подобная деловая хватка и готовность пойти навстречу не могли не радовать. Мелочь, а приятно.

Тут в дверь постучали.

На пороге стояли пятеро. Четверо мужчин и одна женщина. Все смуглые, черноволосые, с орлиными носами и внимательными, немного настороженными глазами.

— Здравствуйте, — сказал самый старший из них, шагнув вперед. — Вы — Илья?

— Он самый, — я кивнул.

— Ашот нас прислал. Помочь… насчет квартиры договориться.

Он протянул мне свою широкую, мозолистую ладонь.

— Я — Карен. А это, — он кивнул на остальных, — мои братья, Тигран и Армен, мой сын, Левон, и моя жена, Анаит.

Они все по очереди поздоровались со мной. Говорили с сильным акцентом, но вполне понятно.

— Очень приятно, — я пожал руку Карену. — Ну, раз уж вы здесь, проходите, располагайтесь. Квартира, конечно, не хоромы, но, думаю, на месяц вам хватит.

Они вошли, с интересом оглядываясь по сторонам.

— Да что вы, Илья-джан, отличная квартира! — Карен одобрительно кивнул. — Просторно, светло! То, что надо! А то мы уж думали, придется всем вместе у Ашота ютиться. А здесь… здесь мы вполне поместимся!

Они были так искренне рады, что мне даже стало немного неловко.

— Только вот… — Карен немного смутился. — Ашот сказал, что вы ее как-то… очень дешево сдаете. Всего на месяц. Почему? Что-то с ней не так?

Я усмехнулся.

— С квартирой-то все так, Карен. А вот с ее хозяином — не очень.

И я вкратце рассказал им о своей эпопее с Прохором Захаровичем. О том, как он решил меня «кинуть» на залог, как я его предупредил по договору, а он в ответ только нахамил и бросил трубку.

Карен слушал меня, и его лицо становилось все мрачнее.

— Вот же гад! — он стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули мои немногочисленные чашки. — Таких людей резать надо! Без ножа!

— Да, это очень низкий поступок. Не по-мужски, — кивнул его брат, Тигран, скрестив на груди мощные руки.

— Такого человека нужно проучить, — коротко и веско добавил третий брат, Армен, и в его черных глазах мелькнул недобрый огонек.

Карен снова повернулся ко мне и положил на плечо свою тяжелую, как гиря, руку.

— Ты не переживай, Илья. Мы тут с Ашотом уже поговорили. Ты для него теперь не просто друг, а спаситель его семьи. Значит, и для нас ты — свой человек. Почти как член семьи. Наш брат.

— А за брата мы любого порвем, — с суровой ухмылкой подхватил Тигран. — Поэтому и за тебя теперь будем всех рвать.

— Даже если этот твой хозяин, Прохор, сюда сунется, — продолжил Карен, — мы ему так объясним, что он надолго забудет, как людей обманывать.

Тут в разговор впервые вступила его жена, Анаит. Она подошла и с материнской теплотой посмотрела на меня.

— Илюша-джан, ты не думай ничего плохого. Ты все правильно делаешь. Ты считай свою семью сюда просто пожить пустил… А сам ты на работе, делами занимаешься. Ничего такого в этом нет.

— А мы тебе номера свои дадим, — закончил мысль молодой Левон, сын Карена. — Если что — сразу звони. Мы приедем быстро.

— Нам тут всего-то месяц нужен, — снова взял слово Карен. — Мы сейчас быстренько на калыме денег заработаем и уедем. Нам здесь чужого не надо. А ты потом с этим своим Прохором спокойно разберешься. И найдешь себе новую, хорошую квартиру.

Я слушал их и чувствовал, как у меня на душе становится тепло. Вот это да! Я и не ожидал такой поддержки.

Расплылся в довольной улыбке.

— Спасибо вам, ребята, — я пожал им всем руки. — Вы меня очень выручили.

Я оставил им ключи, свой номер телефона и, подхватив свой чемодан и переноску с возмущенно мяукающей Морковкой, отправился в свою новую жизнь. В новую, светлую и уютную квартиру.

Путь был неблизкий, но я решил пройтись пешком. Во-первых, денег все равно было в обрез, надо экономить. Во-вторых, нужно было немного проветрить голову после всех этих событий. И, в-третьих, хотелось получше рассмотреть свой новый район.

Когда я уже почти подошел к дому, где меня ждала моя новая обитель, у меня на плече, как всегда, из ниоткуда, материализовался Фырк.

— Эй, двуногий, ты куда это намылился? — он с интересом огляделся по сторонам. — Кого-куда ведешь? Уж не новую ли пассию себе завел, пока я тут за твоими врагами шпионил? А это что, в ящике? — он ткнул своей крошечной лапкой в сторону переноски, откуда доносилось недовольное мяуканье Морковки.

Мне его появление показалось немного странным. У меня дома он не появлялся. У Вероники — запросто. А здесь… здесь как будто ждал меня у самого подъезда. Видимо, теперь, когда с меня сняли эти дурацкие браслеты, и моя «Искра» снова была в норме, наша с ним связь восстановилась полностью, и он мог находить меня где угодно.

Но опять же, это ограничивалось временем.

Я решил потихоньку его разведать.

— Привет, Фырк. А почему ты, собственно, у меня дома не появлялся? Я тебя звал, звал, а в ответ — тишина.

Фырк как-то странно на меня посмотрел и тут же отвернулся, делая вид, что разглядывает проезжающие мимо машины.

— Да дела у меня были, двуногий, дела! — он махнул лапкой. — Очень важные! Секретные! Не для твоих ушей!

— Ага, «секретные», — я усмехнулся. — Наверное, опять с главным сусликом-разведчиком совещался? Или, может, просто боялся ко мне в мою «конуру» заходить? Там же, знаешь ли, ни золотых орешков, ни персидских ковров. Не твой уровень.

— Да при чем тут уровень! — он возмущенно фыркнул. — Просто… просто у меня там… э-э-э… плохая аура! Да-да, точно! Очень плохая аура! А я, знаешь ли, существо тонкой душевной организации! Не могу находиться в местах с негативной энергетикой!

— Ну-ну, — я только хмыкнул. — Ладно, Фырк, не хочешь говорить, не говори. Это твои проблемы.

Доколоть его я не успел. Мы как раз подошли к нужному подъезду.

В квартире меня уже ждал Кирилл. Мы быстро подписали с ним договор, я отдал ему деньги за первый месяц, он мне — ключи.

— Ну, все, Илья, живи! — он радостно пожал мне руку. — Если что, звони!

И ушел, оставив меня одного в моей новой, еще пахнущей свежей краской и чем-то неуловимо-чистым, квартире.

Я поставил свой единственный чемодан на гладкий, без единой царапины, ламинат. Выпустил из переноски Морковку, которая с любопытством и без опаски принялась обнюхивать новые владения. Я прошелся по квартире, и губы сами собой растянулись в довольной улыбке.

Тишина. Никакого гула старых труб и визга батарей. Я подошел к кровати и с наслаждением нажал на матрас. Упругий! Новый! Не то что мой старый, продавленный блин, который я оставил армянской диаспоре.

Я сел в единственное кресло, стоявшее у окна. Мягкое. И, о чудо, ни одна пружина не впилась мне в задницу. На кухне блестел новенький смеситель, а из вентиляции в ванной не дуло. После моей прошлой берлоги это место казалось мне пятизвездочным отелем.

Вот сюда точно не стыдно Веронику привести.

Я быстро разложил свои немногочисленные вещи по пустым полкам вместительного шкафа. Все. Новая жизнь началась.

Нужно было сходить в магазин за продуктами — холодильник зиял девственной пустотой. Я спустился вниз, намереваясь сначала разведать обстановку в ближайшем продуктовом.

Едва за мной с тихим щелчком закрылась дверь подъезда, я замер. На перилах крыльца, свернувшись в маленький, жалкий серебристый комочек, сидел Фырк.

Он не заметил меня сразу. Он просто сидел, понуро опустив голову и обхватив хвостом свои крошечные лапки. Вид у него был такой потерянный и сиротливый.

Притворяется что ли? Или действительно грустит?

Казалось, он уже давно здесь, просто ждет, надеясь, что я выйду. Ошивается рядом, не в силах ни уйти, ни попасть внутрь.

Я кашлянул.

Он тут же вскинул голову, его огромные синие глаза расширились от удивления, а потом в них блеснула неподдельная радость. Он вскочил, распушив свой хвост, и тут же попытался принять свой обычный, наглый и независимый вид.

— А, двуногий! Решил все-таки проветриться? — проскрипел он, хотя в его голосе все еще слышались нотки облегчения. — А я тут… э-э-э… просто мимо пролетал! Да-да, по своим важным делам!

Я усмехнулся. Врать он так и не научился.

— Конечно, Фырк. Мимо пролетал. И совершенно случайно решил отдохнуть именно на перилах моего нового дома.

— Ладно, не начинай! Ну что, освоился уже в своих хоромах? — он с интересом посмотрел на меня. — Апартаменты, конечно, не царские, но после твоей прошлой норы — почти Версаль.

— Почти, — я кивнул. — Только вот один вопрос мне покоя не дает. Ну-ка, давай, рассказывай, что такое. Почему ты так упорно не хочешь заходить ко мне домой?

— Да что ты ко мне пристал, двуногий⁈ — он снова попытался уйти от ответа.

— А то, что это странно, Фырк, — я остановился и посмотрел на него в упор. — Очень странно. И я хочу знать правду.

Он несколько секунд молчал, потом как-то очень трагично вздохнул.

— Да вот что я могу тебе сказать, мой друг… — его голос был полон вселенской скорби. — Не могу я к тебе заходить. Потому что у тебя… у тебя там… кошка!

— Что «кошка»? — я удивленно посмотрел на него.

— А то, что у меня… у меня на них… аллергия! — выпалил он.

Я несколько секунд молча смотрел на него, пытаясь переварить услышанное. Аллергия⁈ У духа⁈ На кошек⁈

— Фырк, ты что за бред несешь? — я не выдержал и расхохотался. — Какая еще аллергия⁈ Ты же… этот… нематериальный!

— А вот и не бред! — он обиженно надул свои пушистые щеки. — Очень даже материальный, когда дело касается кошачьей шерсти! Я от нее чихаю, кашляю, и у меня… у меня хвост отваливается!

— Ладно, Фырк, хватит мне тут сказки рассказывать, — я покачал головой. — Пойдем. У тебя последний шанс. Сейчас я покупаю продукты, и мы вместе идем домой. И я посмотрю на твою «аллергию». Лекарь все-таки…

Фырк только молча и очень недовольно пыхтел у меня на плече.

Я быстро сбегал в магазин, купил самых необходимых продуктов на первое время. Фырк все это время летал рядом и бубнил что-то про «неблагодарных двуногих, которые не верят в страдания маленьких, но очень гордых фамильяров».

Мы вернулись к моему новому дому. Я достал ключи, собираясь открыть дверь подъезда. Фырк, до этого сидевший у меня на плече, вдруг вспорхнул и уселся на перила, всем своим видом показывая, что дальше он не пойдет.

— Ну что, заходишь? — я с усмешкой посмотрел на него.

— Нет, — он упрямо мотнул головой.

— А почему?

— Да не могу я, двуногий, не могу! — в его голосе прозвучали почти трагические нотки.

— Ну и почему же ты не можешь, Фырк? — я посмотрел на него в упор. — Можешь ты мне наконец-то рассказать, как есть? Или нет?