Глава 17

Молчание в кабинете длилось долго, Серебряный, лежавший на ковровой дорожке в сорока метрах от порога, считал его по ударам собственного пульса. На счёте около тридцати Радулов заговорил.

— Вы знали, что я приду, — сказал он. — Ни охраны, ни бумаг на столе. Кабинет не заперт.

— Он не заперт сорок лет, — сказал Император. — Садитесь, Григорий Филиппович. В ногах правды нет, а разговор у нас с вами длинный.

Радулов стоял в трёх шагах от порога, руки за спиной, в серой робе, и Серебряный с пола видел обоих, одного в профиль, второго прямо, через распахнутые створки.

Мысль о том, почему ему оставили глаза и слух, он додумал до конца ещё на ковре, до открытия дверей. Пропуск в кабинет Радулов взял силой на лестнице, а здесь ему требовался свидетель.

Триумф без зрителя не считается состоявшимся, это Серебряный знал по тридцати годам работы с людьми, полагавшими себя вершителями, и оттого, что сильнейший разум Империи подчинялся тому же мелкому закону, что и растратчик из губернского казначейства, магистру на полу было почти спокойно.

— Я пришёл не мстить, — сказал Радулов. — Удивлены? Мстить вам не за что. Ваш отец был единственным человеком в этой стране, который смотрел на Искру трезво. Пакт четыре качал силу из ямы, не спрашивая, чья она и надолго ли её хватит. Ваш отец первым задал вопрос вслух и первым начал искать ответ. Программа задумывалась им как узда. Приручить Искру. Вывести её из ямы на свет, поставить под учёт, селекцию и государственную руку. Он начал эту работу. Я её закончил. То, что стоит сейчас над городом, это не мор, ваше величество. Это перепись. Первая честная перепись силы за четыре тысячи лет.

— Я читал отцовские записи, — сказал Император. — Слова «узда» там нет. Там есть слово «страховка».

— Слова меняются за сорок лет. Дела остаются.

— Дела, — повторил Император. — В вашей переписи, Григорий Филиппович, на сегодняшнее утро сорок две тысячи граф. Я подписываю сводку каждые шесть часов и знаю цифру точнее вас.

— Любая узда стоит крови в объездке. Вы государь, вам ли не знать цену порядка.

Серебряный слушал этот разговор и одновременно делал единственную работу, которая была ему сейчас доступна. Тело от шеи и ниже молчало, но контур остался при нём, он читал по натяжению и звону.

Прочитанному он не поверил и перечитал.

Радулов был пуст больше чем наполовину. Сила уходила из него потоком, непрерывно, вниз и в сторону, сквозь пол, сквозь стены, в город, и по рваному ритму потока, Серебряный понял, куда именно.

Бой над площадью не прекращался. Рой держал строй против Старейшин не сам, тварей вёл поводырь, каждую минуту, каждым тактом, и поводырь стоял здесь. В кабинете, в серой робе, спиной к дверям, и вёл войну на два фронта, внизу тысячами теней против Совета, наверху словами против Государя. На разговор ему оставались крохи, но он работал так, что голос ничего не выдавал.

Цена одной ошибки при таком раскладе была огромной, и Серебряный, парализованный, безголосый, принялся делать вторую доступную ему работу. Он ждал ошибки.

— Вы не спросили главного, — сказал Император. — Зачем я убрал охрану.

— Спрошу. Зачем?

— Затем, что стрельба в этом кабинете ничего не решает. Программу вашу остановит не пуля. Её останавливают сейчас, в эту минуту, без меня и без вас. Моё дело было освободить им пространство. Я его сделал.

— Красиво сказано, — Радулов наклонил голову. — Ваш отец тоже красиво писал. Порода. Жаль, что породе досталась страна, а делу достался я. Впрочем, сегодня это поправимо. Трон при живой программе, ваше величество, вопрос технический, вроде печати на документе.

Он сделал шаг к столу.

Серебряный с пола не мог ни крикнуть, ни поднять руки, и всё, что он успел, это прочитать по контуру, как Радулов на ходу подтягивает из своих остатков рабочую долю, скупо, в обрез, на одного немолодого человека за столом.

В дверях кабинета появилась Лена Ордынская.

Она прошла по коридору бесшумно, мимо Серебряного, в операционном костюме, с бурыми дорожками засохшей крови от носа к подбородку, и магистр заметил её только тогда, когда она перешагнула порог.

Лена обошла Радулова не приближаясь, и встала между ним и столом. Спиной к Государю, лицом к магистру Канцелярии, руки опущены вдоль тела, и Серебряный с сорока метров видел, что ладони у неё раскрыты и пальцы разведены, рабочая стойка биокинетика.

— Дитя моё, — сказал Радулов почти мягко, — вас здесь не должно быть.

— Меня много где не должно быть, — сказала Лена. — Я привыкла.

Удар Серебряный прочёл по контуру в самый момент сборки. Радулов бил экономно, без замаха, ровно отмеренной долей, таким ударом он на лестнице выключил магистра Канцелярии, и метил он в рассудок, короткое точное усилие, гасящее сознание.

Удар не прошёл.

Лена качнулась, переступила, удержала стойку, и Серебряный на полу усомнился в собственном чтении и проверил его заново. Ошибки не было.

Долю, способную погасить обученного менталиста, девочка в операционном костюме приняла и устояла, и объяснение было одно, то самое, которое магистр вычитал минутой раньше.

Радулов бил остатками.

Всё, чем можно было продавить эту защиту наверняка, уходило сейчас вниз, в город, в бой, который нельзя было отпустить ни на такт, и здесь, в кабинете, сильнейший разум Империи работал на донной капле резерва.

Потом Лена медленно подняла правую ладонь, до уровня груди, и на сантиметр свела разведённые пальцы.

Радулов остановился.

— Не делайте резких движений, Григорий Филиппович, — голос у неё был тихий, почти извиняющийся, таким голосом она всю ночь говорила «чисто». — Пожалуйста. Я держу вашу аорту. Восходящий отдел, четыре сантиметра выше клапана, стенка у вас не молодая. Одно моё усилие, и она расслоится. Я не хочу этого делать. Стойте, и я не сделаю то о чем мы потом оба пожалеем.

Тишина в кабинете стала другой, и Серебряный, много лет ходивший по этому этажу, отдал бы остаток контура за возможность увидеть сейчас лицо Государя. Сильнейшего менталиста Империи, человека, ломавшего магистров и водившего армию мёртвых теней, посреди государева кабинета держала за сердце операционная сестра с засохшей кровью на подбородке, и держала так, как держат склянку с эфиром, бережно, на вытянутой руке.

Серебряный восхитился, а следом ему стало страшно, и страх был основательнее восхищения. Он один во всём кабинете видел по контурам обоих, почему защита Лены держится. Она держалась только потому, что внизу шёл бой. Сила Радулова утекала в город, на кабинет ему оставались крохи, и против этих крох девочки хватало. Кончится бой, и её защиту продавят за секунды.

— Аорта, — сказал Радулов. Он не мог повернуть головы и говорил в пространство перед собой, и в голосе его Серебряный впервые за ночь услышал живой интерес. — Биокинетика по сосудистому руслу, на чужом взрослом теле, без визуального контроля. Этого нет в реестре Гильдии. Вас учил Разумовский?

— Меня учили больные, — сказала Лена.

— Жаль, — сказал Радулов. — Искренне жаль, дитя, что вы стоите не с той стороны стола.

И контур его изменился.

Серебряный услышал это всем, что у него осталось. Поток, всю ночь уходивший вниз, в город, дрогнул, истончился и оборвался. Радулов отпустил Рой. Бросил четыре тысячи своих тварей без поводыря, на растерзание Старейшин. Посреди боя, расчётливо и окончательно. Бросил проигранную партию ради соседней, где ставка выше. И вся его сила, освободившись, пошла обратно, вверх, наполняя пустой контур с большой скоростью.

Счёт пошёл на десятки секунд. Через минуту, самое большее через две, резерв встанет в полный уровень, и тогда никакая аорта не поможет, ментальный удар полной силы обгонит любое усилие биокинетика, и свести пальцы девочка не успеет.

Лена этого не слышала. Она стояла спиной к столу, с поднятой ладонью, уставшая до серого лица, и держала свой блок, не зная, что бой внизу брошен и вся сила противника идёт сюда, к ней.

Серебряный закричал. Изо всех сил, всем, что осталось, но этот крик не покинул его головы. Губы не шевельнулись, воздух не вышел из горла, тело от шеи и ниже выполняло чужой приказ, и магистр Канцелярии, лучший менталист имперской службы, лежал на ковровой дорожке в сорока метрах от гибнущего человека и не мог издать ни звука.

Семён шёл вдоль шестого ряда с измерителем в руке и записывал показания каждые десять минут, как приказал штаб.

Записывать было приятно. Стрелка, не сходившая с левого упора, стояла теперь в середине шкалы и на каждом замере прибавляла деление.

Доли легли, все, что дошли до манежа, разошлись по койкам без остатка, и зона на глазах меняла звук, писк мониторов, тринадцать суток дёргавший нервы вразнобой, выравнивался, аппараты один за другим переходили с тревожных тонов на дежурные.

По ближним рядам сидели. Женщина с сорванным голосом ела бульон, сама, держа кружку двумя руками, и руки у неё дрожали, а кружка держалась.

У детской секции Семён остановился. За стеклом бокса, на подушке, Иван лежал с открытыми глазами и смотрел на своего зайца, которого кто-то усадил рядом на одеяло. Потом рука мальчика выползла из-под одеяла, взяла зайца за ухо и утянула к себе, под подбородок. Аглая спала тут же, сидя на стуле, щекой на спинке, и будить её с этой новостью Семён не стал. Новость подождёт. Проснётся и увидит сама.

— Фон плюс два и одна, рост устойчивый, — сказал он в гарнитуру. — Детская, мальчик в сознании. Записываю время.

Он дошёл до торца манежа, толкнул дверь запасного выхода и вышел на крыльцо, глотнуть холодного воздуха. До рассвета оставалось около часа, и над городом, в стороне центра, шло зарево, которое Семён видел с этого крыльца всю ночь, всполохи без звука, белые и серебряные, работа старших.

Чёрная масса над крышами, всю ночь ходившая по небу плотными разворотами, единым телом, вдруг рассыпала строй. Разом, посреди разворота, тени прыснули в стороны, вразнобой, без всякого порядка, и серебряные росчерки старших прошли сквозь это мечущееся облако широкими, свободными дугами.

Семён простоял на крыльце минуту, не поднимая гарнитуры, потому что доложить такое он пока не умел, войско противника на его глазах перестало быть войском и стало толпой.

Дверь манежа за его спиной начала хлопать. На крыльцо выходили люди, ходячие в накинутых поверх пижам одеялах, санитары, и все задирали головы. Тарасов вылетел следом, набрал воздуха гнать всех по койкам, посмотрел вверх и остался стоять со всеми, только буркнул сестре, чтобы держала штатив ровнее.

Над центром города осталась одна точка, которая не металась. Высокая тень стояла в небе неподвижно, и к ней, много, со всех сторон, сжимая круг, сходились серебряные и звёздные росчерки. Круг сжался. Точку накрыло.

Белая, ровная вспышка встала над крышами беззвучно, шириной в пол-неба, и держалась несколько секунд. Семён зажмурился, а когда открыл глаза, над городом не было ни высокой тени, ни круга. По тёмному небу, медленно оседая, шёл серый снег, и чёрные лоскуты, метавшиеся над крышами, осыпались вместе с ним, теряя на лету форму, как теряет её сгоревшая бумага.

Дверь за спиной хлопнула. Коровин вышел на крыльцо с двумя кружками, посмотрел на небо, на седое крошево над городом, и молча протянул одну Семёну.

— Видал я салюты, — сказал он погодя. — Этот запомню.

Семён взял кружку, поставил её на перила, поднял гарнитуру и подышал, дожидаясь ровного голоса, этому приёму он выучился за ночь.

— Штаб, манеж, доклад вне графика, — сказал он. — Небо над городом чистое. Противник строй потерял, рассеян и осыпается. Высокая цель уничтожена, наблюдал лично, вспышка по всему горизонту. Фон в зоне растёт, больные приходят в сознание. Эпидемия… — он запнулся на служебном слове, потому что графы для этой ночи в отчётах не было, и закончил формулой, которая уже один раз сработала: — Угроза отбита старшими. Манеж связь закончил.

Он опустил гарнитуру, взял с перил кружку и остался стоять, глядя, как над спасённым городом дотаивает серый снег.

Сколько я простоял с ладонью на её лбу, я не знал. Часы над шлюзом показывали пять пятнадцать, когда я поднял голову, и первое, что я отметил поднятой головой, была пустота у изголовья.

Табурет Серебряного стоял косо. Лены на нём не было, у стойки и у шлюза тоже, и операционная сестра, перехватив мой взгляд, тихо сказала, что Елена Павловна вышла минут десять назад, сразу после фиксации, молча, она думала, по моему распоряжению.

Распоряжения я не давал. А дальше думать мне не пришлось, потому что Фырк на стойке телеметрии вскинулся всем телом, и глаза его из белых стали своими, чёрными, огромными.

— Двуногий! — голос у бурундука сел за ночь до сипа, но сейчас в нём стоял звон. — Сверху, по каналу, всё разом, слушай! Высокий мёртв! Старейшины его убили, всем кругом, рой без поводыря осыпался, город чист! И доли дошли, все, зона встаёт, я слышу фон отсюда! — он перевёл дыхание, и звон из голоса ушёл. — И последнее. Наверху, у Государя, Радулов. Он бросил рой и стянул всю силу назад, я почуял рывок по общему полю. А перед ним стоит твоя Лена. Одна.

Вот куда ее увело её биокинетическое чутьё, пока я стоял над столом. Она услышала угрозу этажами выше так же, как всю ночь слышала вес каждой доли, и вышла молча, не окликнув меня. Десять минут форы. Что можно успеть наверху за десять минут при полном резерве, я старался не считать.

— Тарасов, — сказал я в телемост. — Операционная на тебе и на Зиновьевой, протокол закрыт, тело не трогать до моего возвращения. Сестра остаётся здесь.

— Принял, командир, — голос Тарасова шёл теперь чисто, без помех. — А ты куда… — он оборвал сам себя. — Понял. Иди.

Я стянул перчатки, бросил их в лоток и пошёл к шлюзу, Фырк перелетел со стойки мне на плечо на середине шага.

Лифты стояли без питания. Я шёл по лестнице, через две ступени, семь этажей вверх, и по дороге проводил единственную ревизию, на которую был способен, чем я иду воевать. Выходило коротко. Искры нет. Сонара нет. Резерва нет, канал с Фырком всё, что можно назвать силами, ушло за ночь в канал с Фырком.

По лестнице правительственного этажа поднимался лекарь после бессонной ночи и самой тяжёлой операции своей жизни, без оружия, без магии, с бурундуком на плече, и этот лекарь шёл против сильнейшего мага Империи, только что вернувшего себе полный резерв.

Я знал эту арифметику и шёл, не сбавляя шага. Внизу на столе осталась мать, выбравшая эту ночь сама, наверху против магистра стояла Лена, вышедшая молча одна, и рядом с их счётом мой не стоил разговора.

Дверь правительственного этажа была распахнута настежь.

На пороге этажа Фырк вцепился мне в ухо.

— Стой! — он развернулся на плече. — Один шаг, лекарь, и дальше пойдёшь без уха. Стой и слушай.

— Некогда.

— Зато у мёртвых времени полно! — он орал шёпотом, давясь и оглядываясь на коридор. — Туда нельзя пустым, пойми ты! Там менталист с полным резервом. Ты не знаешь, что он сделал с твоим магистром? С магистром, двуногий! Лучший менталист службы лёг на пол и лежит, пошевелиться не может. А ты кто сейчас? Ты усталый человек в халате. Он погасит тебя между двумя словами и не собьётся с фразы.

— Там Лена.

— Знаю, что Лена! Поэтому и говорю быстро, а ты слушай быстро! Бери мою Искру. Всю, целиком. С ней у тебя будет хоть что-то, кроме халата.

— Нет.

— Да почему нет⁈

— Потому что я видел, как осыпаются духи, — я взял его в ладонь, снял с плеча и держал перед собой, глаза в глаза. — Фырк, Искра это не твоё имущество, это ты сам. Отдашь всю, и тебя не станет. Не «ослабнешь», не «отлежишься». Не станет.

— Я решаю, что мне отдавать!

— А я решаю, что мне брать. Я лекарь. Я не плачу одним больным за другого.

— Я тебе не больной!

— Ты мне друг. Тем более не плачу.

Фырк замолчал. Он сидел у меня в ладони, маленький, взъерошенный, с сорванным за ночь голосом, и смотрел на меня снизу так, как не смотрел никогда.

— В Муроме твоя жена носит твоего сына, — сказал он тихо. — Если ты ляжешь за этой дверью, кто ей скажет? Я? Я не пойду ей это говорить, двуногий. Я лучше лягу тут, рядом с тобой, вот и весь мой расчёт. Так что-либо мы идём с Искрой, либо не идёт никто.

— Мы идём как есть, — сказал я. — Прости.

— Дай хотя бы за Старейшинами слетаю… — сделал очередную попытку Фырк.

— Они не успеют.

Я поставил его обратно на плечо и сделал шаг в коридор.

Шага я не закончил. Фырк на плече сжался в комок, оттолкнулся всеми четырьмя лапами и прыгнул мне в грудь. Толчок был как от мяча, пущенного в упор, только толчок этот прошёл внутрь, сквозь рёбра, и плечо стало пустым.

— Фырк! — я ударил себя ладонью по груди, по рёбрам, как хлопают по карману, в котором что-то загорелось. — Фырк, куда⁈ Вылезай! Вылезай сейчас же, засранец, чтоб тебя!..

Внутри стало горячо.