Глава 7

Я сел за свой временный стол в ординаторской и разбудил старый, гудящий компьютер, который, казалось, работал на чистом упрямстве и лечебной магии.

Бегло пробежался по отчетам дежурной бригады за ночь, а затем открыл список новых поступлений. Три новых пациента. Неплохо для начала дня, могло быть и больше.

Взяв со стола планшет с уже загруженными электронными картами, я вышел в коридор. Утром в хирургическом отделении всегда царила деловая суета: пахло антисептиками, кофе и легким напряжением перед плановыми операциями.

Пока я шел к палатам, мысли сами собой переключились с текущих дел на грядущее. На то, что ждало меня через три дня во Владимире.

Три дня. Всего три дня, чтобы подготовиться к экзамену в мою новую жизни. Экзамену на ранг Подмастерья. Внутри что-то екнуло — легкий, почти незаметный укол предстартового мандража.

Я вспомнил байки, которые ходили среди адептов на скорой. Говорили, что теорию в аттестационной комиссии принимает сам Магистр второго класса, какой-то старикашка с непроизносимой фамилией, известный своей дотошностью.

Судя по слухам, он был из тех экзаменаторов с манией величия, кто обожает заваливать новичков вопросами из справочника по болезням тропических бабочек или спрашивать биохимический состав слезы дракона. С этим проблем быть не должно, я хорошо учился в Академии.

А по обычным болезням, моя прошлая жизнь дала мне базу покрепче, чем у любого Магистра.

Я прошел мимо процедурного кабинета, где молоденькая медсестра уверенным движением вводила укол в ягодицу кряжистого мужика. Пациент мужественно терпел, сцепив зубы.

Хуже с практической частью. Она, по рассказам, была настоящей лотереей.

Могли подсунуть симулянтку с банальным переломом руки, а могли — сложнейший клинический случай с пятью сопутствующими патологиями. Что ж, к этому я был готов. За свою прошлую жизнь я насмотрелся на такие медицинские ребусы, что местные загадки показались бы детским кроссвордом.

Оставалось надеяться, что мне не попадется что-то уж совсем экзотическое из области магических болезней.

Поднимаясь по лестнице на третий этаж, я думал о последнем этапе — демонстрации владения «Искрой». Ну здесь уже точно не должно быть никаких проблем. Сил у меня на ранг хватает.

Я остановился у большого окна в конце коридора, глядя на внутренний двор больницы. Самым сложным, как ни странно, будет экзамен по уставу Гильдии. В этом талмуде было столько пунктов, подпунктов и сносок, что сам черт ногу сломит. И провалиться на какой-нибудь бюрократической мелочи было бы обиднее всего.

— О чем задумался, двуногий? Решаешь, как будешь тратить свою новую, огромную зарплату?

На подоконнике, сложив лапки на пушистом брюшке, сидел Фырк.

— Об экзаменах, — ответил я. — Пытаюсь вспомнить все подводные камни, чтобы не сесть в лужу. И ставка Адепта от Подмастерья отличается на двадцать рублей.

Он картинно вздохнул, и его усы трагически обвисли.

— Эх, жаль я не смогу с тобой поехать! Представляю, какое там будет шоу! Ты бы им всем показал, где раки зимуют! А я бы сидел у тебя на плече и комментировал их глупые физиономии.

— Почему это не сможешь? — подшутил я на ним. — Боишься покидать больницу? Привык к местной столовой?

— Не то чтобы боюсь… — Фырк как будто и не понял. — Просто, скажем так, воздух здесь для моей шерсти особенно полезный. Целебный. Не могу надолго улетать. Привязан я, понимаешь, к этому месту. Почти как пациент.

Я улыбнулся его неуклюжей отговорке.

— Ничего, я как-нибудь и сам справлюсь. А ты тут, раз уж такой привязанный, за порядком присмотри.

— Это я мигом! — он тут же оживился. — Всех построю!

— Особенно за Фроловым присмотри, — добавил я. — Что-то мне наш Суслик в последнее время не нравится. Чует мое сердце, после истории с Борисовой он что-то мутит. Может, от страха, а может, из зависти.

Фырк презрительно фыркнул.

— Этот ушастый? Да он максимум на мелкую трусливую пакость способен! Вроде соли в чайник насыпать. Но я за ним, конечно, понаблюдаю. Если что — доложу в лучшем виде!

— Вот и договорились, — я отвернулся от окна. — Посмотрим, что из этого выйдет.

Ладно, хватит переживать раньше времени. Сейчас — пациенты. А с экзаменами разберусь, когда придет время.

Первым делом я направился на сестринский пост, чтобы расписаться в журналах и забрать бумажные копии свежих анализов.

Кристина сидела за столом, склонившись над объемистой папкой. Ее движения, обычно плавные и кокетливые, сегодня были резкими, почти механическими. Она явно пыталась закопаться с головой в работу, чтобы хоть на время забыть о нашем вчерашнем разговоре.

— Привет, Кристина.

Она вздрогнула и подняла на меня глаза. В них больше не было ни намека на флирт, только тень вчерашнего страха и затаенная тревога. Она лишь сухо кивнула.

— Илья.

Да, холодновата. Впрочем, иного я и не ждал. Глупо было бы рассчитывать на обычную болтовню после того, как фактически припер ее к стенке.

— Как начался день? — спросил я, ставя свою подпись в очередном журнале. Нужно было поддерживать видимость нормального общения.

— Нормально. Ночь была на удивление спокойная, — ответила она, не отрывая взгляда от своих бумаг.

Повисло молчание. Она снова уткнулась в журнал, делая вид, что я — лишь часть больничного интерьера. Ясно. Разговор придется начинать самому, но очень осторожно. У стен здесь точно есть уши.

— Кстати, — начал я как можно более будничным тоном, перебирая листки с анализами, — насчет того дела, о котором мы вчера говорили… появились какие-нибудь новые мысли?

Она тут же напряглась всем телом. Ее пальцы до боли сжали ручку. Она бросила быстрый, затравленный взгляд по пустому, казалось бы, коридору.

— Не здесь, — прошипела она еле слышно.

— Осторожнее, двуногий! Это же ее дядя! Один из двух ближайших родственников! — тут же занервничал у меня в голове Фырк. — Она сто раз еще может передумать! Или еще хуже — побежит и все ему расскажет! И тогда он не только лекарства свои припрячет, но и тебя самого куда-нибудь спрячет! Навечно!

Я едва заметно кивнул Кристине, показывая, что понял ее опасения.

— Поговорим после работы.

Взяв планшет с картами и стопку бумажных анализов, я отправился на обход. На очереди были сегодняшние поступления.

Пациент номер один, Михаил Сергеевич Крупин, лет пятидесяти двух, оказался полноватым, добродушного вида мужчиной с усталым лицом типичного бухгалтера. Судя по всему, дебет с кредитом у него в организме сходиться перестал. Он сидел на кровати, придерживая рукой правый бок.

— После жирного особенно прихватывает, доктор, — пожаловался он мне со страдальческим выражением лица. — А жена, как назло, вчера голубцов нажарила. Ну как тут удержаться?

Ну конечно, после жирного. Где ж ему еще болеть, родимому. Я провел осмотр. Классическая картина: живот мягкий, но при пальпации в точке проекции желчного пузыря он болезненно ойкнул. Ничего сложного.

— УЗИ делали уже?

— Да, вчера. Сказали, есть какие-то камни. Мелкие, но много.

— Ну вот, все сходится, — я кивнул. — Желчнокаменная болезнь, хронический холецистит в стадии обострения. Ничего смертельного, но плановую операцию все же лучше не откладывать, если не хотите узнать, что такое настоящая печеночная колика.

Я расписал ему схему лечения: спазмолитики для снятия болей, строжайшая диета и подготовка к операции.

Следующей была Валентина Петровна Синицына, худощавая женщина лет шестидесяти восьми с тревожными, как у подстреленной птицы, глазами. Классический случай ипохондрика, я таких сотнями видел.

— У меня сердце, миленький! — зашептала она, едва я подошел к ее кровати, и схватилась за грудь. — Так иногда колет, прямо вот здесь, что дышать больно становится! Я уж думаю, все, отмучилась!

Я включил свой «Сонар», привычно сканируя ее грудную клетку. Сердце для ее возраста работало как добротный швейцарский механизм — ровно, без перебоев. Зато я отчетливо «увидел» напряженный, подсвеченный слабым светом нервный пучок, зажатый между ребрами.

— Это не сердце, Валентина Петровна, — мягко успокоил я ее. — Можете не волноваться. Это просто нерв защемило, классическая межреберная невралгия. Неприятно, больно, имитирует сердечный приступ, но для жизни совершенно не опасно.

Женщина посмотрела на меня с явным недоверием.

— Да что ты такое говоришь! Я же своим нутром чувствую — сердце!

Пришлось потратить минут десять, терпеливо объясняя ей, как именно устроен механизм боли при невралгии. В конце концов, кажется, убедил. Назначил ей противовоспалительную мазь и пару уколов — через пару дней должна будет бегать, позабыв про свои «инфаркты».

А вот третий пациент, Егор Николаевич Зацепин, заставил меня нахмуриться. Крепкий мужик лет сорока пяти, руки в таких мозолях, что можно гвозди забивать — сразу видно, строитель.

— Доктор, так меня изжога замучила, просто сил нет. И по ночам такой кашель нападает, аж задыхаюсь, — он поморщился. — Я же тут уже был, пару дней назад. Меня ваш коллега смотрел.

Я посмотрел его историю болезни. Пусто. Ни единой записи. Странно.

— Какой коллега вас смотрел? Можете его описать?

— Да высокий такой, русый, худой, — Зацепин потер подбородок. — Уши еще такие… большие. Молодой парень.

Фролов. Точно он. Но почему нет записи в карте? Это же грубейшее нарушение.

— И что он вам сказал?

— Да ничего толком. Послушал, живот пощупал, сказал, мол, ерунда, само пройдет. Велел прийти через неделю, если не станет лучше. Даже бумажку никакую не дал.

Я мысленно чертыхнулся. Вот тебе и подмастерье. Сочетание изжоги и ночного кашля — это классический признак гастроэзофагеальной рефлюксной болезни. Если ее запустить, можно доиграться до язвы пищевода или чего похуже.

— Назначу вам гастроскопию и рентген грудной клетки на всякий случай, — сказал я Зацепину. — Нужно проверить ваш пищевод и исключить осложнения.

— Как скажете, доктор, — покладисто кивнул он.

Я внес все назначения в его карту, поставив пометку «срочно». И обязательно поговорю с этим Фроловым. Забывчивость это была или он решил, что халатность — это новый метод лечения, о котором я еще не слышал?

Я вернулся в ординаторскую и сел за свой компьютер. Неразбериха с Зацепиным не давала мне покоя. Открыл больничную систему и целенаправленно начал просматривать все записи и назначения, сделанные Фроловым за последние несколько дней.

Так я и думал.

Ни одного, даже самого короткого упоминания о визите пациента Зацепина. Ни записи о первичном осмотре, ни предварительного диагноза, ни рекомендаций. С точки зрения системы этого человека здесь просто не было.

Как можно было забыть внести запись? Это же основы основ, этому учат еще на первом курсе. Простое разгильдяйство или нечто большее?

— А я говорю, нечисто тут! — Фырк, который материализовался у меня на плече, заглядывал в экран. — Этот ушастый точно что-то скрывает! Забыл он, как же! Забыл он свой носовой платок в карман положить, а про пациента он забыть никак не мог! Удобная отмазка!

— Или он просто лентяй и разгильдяй, — мысленно возразил я. — Иногда самые простые объяснения — самые верные. Сначала факты, Фырк, потом — выводы. А пока у нас нет фактов.

В этот момент дверь в ординаторскую с грохотом распахнулась, и в нее, запыхавшись, влетел Величко. Вид у него был такой, будто он только что пробежал марафон.

— Илья! Выручай! У меня там пациентка… сложная! Я не понимаю, что с ней!

Я спокойно откинулся на спинку стула.

— Успокойся, Семен. Что случилось?

— Бабушка с деменцией! Или нет… Я не пойму! Она то одно говорит, то другое, а жалобы вообще какие-то странные!

Я встал. Что ж, разборки с Фроловым могут и подождать, а вот сложная пациентка — это уже интересно.

— Пойдем, посмотрим на твою бабушку.

Мы быстрым шагом направились по коридору. Величко, семеня рядом, тараторил без умолку, вываливая на меня всю информацию:

— Зинаида Кирилловна, семьдесят два года. Родственники говорят, две недели назад начались проблемы. Резко. Стала путаться в словах, забывать имена, даже родную дочку не всегда узнает. Классика, я уж думал, болезнь Альцгеймера, но… Она еще и жалуется на дикую тошноту и сильные боли в костях. Говорит, ломит так, будто сейчас все переломают. Я уже всю голову сломал!

Мы зашли в палату. На кровати, подперев подушками спину, сидела на вид вполне бодрая, миловидная старушка. Увидев нас, она тут же заулыбалась.

— Ой, сыночки пришли! А я вас уже заждалась! — она повернулась к Величко, который застыл на пороге. — Петенька, а ты чего так похудел-то? Совсем тебя там твоя Марфа не кормит!

— Я Семён, — шепотом сообщил мне Пончик. — И она меня каждый раз по-разному называет. С утра был Егорушкой.

Я подошел к пациентке.

— Здравствуйте, Зинаида Кирилловна.

— Здравствуй, милый! А ты у нас новенький, что ли? И красивый какой, ладный! Сразу видно — лекарь хороший!

Я улыбнулся и начал осмотр, параллельно расспрашивая ее о самочувствии.

— Все болит, сынок, все ломит, — пожаловалась она. — Кости будто переломают сейчас. И тошнит постоянно, сил нет. Уже есть совсем не могу.

Деменция, боли в костях, тошнота. Мозг тут же начал анализировать. Сочетание и впрямь странное. При болезни Альцгеймера или сосудистой деменции не бывает ни таких резких болей, ни тошноты. Надо копать глубже. Я проверил ее рефлексы, просмотрел свежие анализы в планшете.

— Семён, это не Альцгеймер, — сказал я, когда мы вышли из палаты.

Величко удивленно посмотрел на меня.

— А что тогда?

— Пока точно не знаю. Но у меня есть одна теория. Сделай ей дополнительные анализы. Самые простые. Проверь уровень общего и ионизированного кальция в крови. И обязательно — уровень паратгормона.

Величко растерянно моргал.

— Паратгормон? А при чем здесь он? Я думал — типичная сенильная деменция. Назначить ноотропы, сосудистые препараты и все…

— Семен, запомни, — я по-дружески положил ему руку на плечо. — При классической деменции не бывает генерализованных костных болей. Никогда. Это аксиома. А вот сочетание психических нарушений вроде спутанности сознания, болей в костях, тошноты и мышечной слабости может указывать на кое-что другое. Например, на гиперпаратиреоз. Это когда паращитовидные железы вырабатывают слишком много гормона, который вымывает кальций из костей в кровь. Отсюда и боли, и проблемы с головой.

Мы шли обратно в ординаторскую. Величко качал головой, переваривая услышанное.

— Эх, сложно-то как все… Я бы в жизни не догадался. Спасибо тебе, Илья. Кстати! Я же совсем забыл, с дядей я все уладил! Документы на твое досрочное прохождение аттестации уже готовы, Шаповалов их подписал утром. Тебе послезавтра во Владимир.

— Отлично! Пакуем чемоданы! — тут же оживился Фырк у меня в голове. — Во Владимир! Какой красивый город! Посмотрим соборы, погуляем по…

— Ты же не можешь далеко отходить от больницы, — спокойно напомнил я ему.

Фырк на мгновение замолчал, а потом я услышал самый трагический вздох на свете.

— Точно… Я и забыл. Опять облом. Что ж, тогда тебе придется привезти мне оттуда какой-нибудь сувенир. Магнит на холодильник или… фарфорового бурундука

Ближе к вечеру, когда основной поток суеты схлынул, а за окном начали сгущаться сумерки, в ординаторской стало тихо. Мы остались втроем: я, Величко, старательно дописывающий что-то в истории болезни, и Шаповалов, который с мрачным видом перебирал какие-то бумаги, изредка что-то ворча себе под нос. В воздухе висела приятная усталость успешно завершенного дня, смешанная с запахом крепкого кофе.

Наконец, Шаповалов с шумом отодвинул от себя стопку бумаг, давая понять, что его терпение на исходе. Он открыл верхний ящик своего массивного стола и с видом фокусника, достающего из шляпы главного кролика вечера, извлек три официальных бланка с сургучными печатями Гильдии.

— Держи, Разумовский, — он с легким, почти небрежным шлепком бросил их на мой стол. — Как и обещал. Не смей говорить, что я не держу слово.

Я взял документы. Тяжелая гербовая бумага, витиеватый шрифт, пафосные формулировки. Три ходатайства от трех разных Мастеров-целителей — Шаповалова, Киселева и, что меня особенно удивило, даже от самого консервативного Гогиберидзе — о досрочном допуске адепта Разумовского Ильи к аттестационным экзаменам на ранг Подмастерья в связи с решением клинического случая особой важности. Получилось.

Шаповалов, заметив мою реакцию, усмехнулся.

— Ты думаешь, это было легко, да? Думаешь, я просто щелкнул пальцами? Ты хоть представляешь, Разумовский, сколько моих бесценных нервных клеток пало смертью храбрых в бою за эти бумажки? Киселев полчаса нудел мне про «нарушение традиций» и «священные правила Гильдии», пока у меня уши не начали сворачиваться в трубочку. А этот старый лис Гогиберидзе вообще заявил, что подпишет, только если я за него месяц в терапии дежурить буду! Еле отбился, пообещав ему ящик раритетного коньяка. Так что ты мне теперь по гроб жизни должен. Как минимум.

Передо мной сидел типичный Шаповалов. Сначала сделает что-то действительно важное и хорошее, а потом тут же выставит такой счет, чтобы ты чувствовал себя вечным должником. Что ж, это были его правила игры, и я был готов в них играть.

— Я ценю ваши усилия, Игорь Степанович, — я спокойно посмотрел на него. — Спасибо. Я не подведу.

— Вот и славно, — он кивнул, довольный моим ответом. — На подготовку даю тебе два полных дня. Послезавтра утром чтобы был во Владимире как штык. А когда вернешься оттуда с новенькими корочками Подмастерья… — Шаповалов хитро улыбнулся, и в его глазах блеснул хищный огонек, — вот тогда и поговорим всерьез о том, как ты будешь мне на операциях ассистировать. А пока — свободен. Иди готовься, учи устав Гильдии. И всех своих нынешних пациентов официально передай Величко.

Он встал, начал сгребать в свой портфель бумаги, давая понять, что представление окончено.

— Все, я поехал. Жена грозилась выставить мои вещи на лестничную клетку, если я еще раз задержусь.

Шаповалов ушел. Я подошел к своему столу и открыл на планшете список своих текущих пациентов. Теперь нужно было ввести их в курс дела Семёна.

— Семен, подойди, — позвал я Величко, который уже тоже собирался уходить. Он подошел, и я развернул к нему планшет. — Вот мои «первичные». Тут большинство — рутина, разберешься без проблем. Но вот на этого, — я ткнул пальцем в фамилию Зацепин, — обрати особое внимание. Там что-то нечисто. Я назначил ему гастроскопию и рентген. Как только придут результаты его анализов — сразу мне звони, в любое время.

Пончик серьезно и ответственно кивнул.

— Понял, Илья. Сделаю. Ты не волнуйся, я за всеми твоими присмотрю. Если что-то пойдет не так, я тебе сразу сообщу. Особенно меня та бабушка беспокоит, Зинаида Кирилловна. Я тебя обязательно в курсе ее анализов держать буду.

Он тоже ушел, и я остался в ординаторской один. В голове был приятный гул от свалившихся новостей. Экзамены. Шанс наконец-то сбросить с себя это унизительное звание «адепта».

Но одна мысль все же не давала мне покоя. Фролов и его история с Зацепиным. Надо бы найти его и все-таки поговорить.

И как по заказу, в дверях появился сам Суслик. Видимо, вернулся за чем-то забытым. Заметив меня одного, он заметно напрягся и сделал было движение, чтобы развернуться и уйти.

— Максим, постой, — позвал я его. — Нужно поговорить.

Фролов нехотя зашел в ординаторскую, стараясь держаться поближе к двери, как будто готовил пути к отступлению.

— Что тебе, Разумовский? Я домой тороплюсь.

— Сегодня был твой пациент. Егор Зацепин, — я смотрел на него в упор. — Говорит, что пару дней назад ты его осматривал.

Фролов дернулся, и его глаза забегали.

— Не помню такого.

— Крепкий мужик, со стройки, — я решил ему «помочь». — Жаловался на изжогу и ночной кашель.

— Мало ли у меня пациентов с изжогой! — огрызнулся он.

Он врал. Нагло и неумело. Я видел, как нервно он теребит пальцами полу своего халата.

— Странно. А он тебя очень подробно описал. Даже твои большие уши упомянул.

Фролов тут же вспыхнул до корней волос.

— Ну и что⁈ Может, он меня с кем-то перепутал!

— Возможно. Только почему тогда в базе нет ни одной записи о его приеме? — добил я его.

— Да откуда я знаю⁈ — почти выкрикнул он. — Может, система в тот день глючила! Ты что теперь, следить за мной вздумал⁈ Начальник нашелся!

Он резко развернулся и почти бегом выскочил из ординаторской.

— Ну и реакция! — присвистнул Фырк, материализовавшись на спинке соседнего стула. — Как будто ему скипидара в штаны налили! Точно что-то скрывает, говорю тебе, двуногий! Этот Суслик не так прост!

Да, здесь определенно было что-то нечисто. Но сейчас не до этого. Экзамены были гораздо важнее. А с Фроловым и его странной забывчивостью я разберусь потом. Обязательно разберусь.

* * *

Леопольд Константинович Величко, приличный мужчина в идеально отглаженном костюме, нервным движением поправил узел галстука. Он уже в третий раз делал это за последние пять минут. Воздух в кабинете казался густым и тяжелым, как патока. Массивный дубовый стол, за которым восседал хозяин кабинета, занимал, казалось, половину всего пространства, излучая ауру незыблемости и власти.

За столом, в глубоком кожаном кресле, которое жалобно скрипнуло под его весом, сидел Магистр второго класса Аркадий Платонович Журавлев. Грузный, обрюзгший мужчина с тяжелым, бычьим взглядом исподлобья. Он олицетворял собой все то, что было в Гильдии Целителей самым незыблемым, традиционным и косным.

— Нет, Леопольд, — его голос, казалось, заполнил собой весь кабинет. — Ответ — нет.

— Но, Аркадий Платонович, прошу вас! — Величко подался вперед. — Случай же уникальный! Совершенно беспрецедентный! Молодой адепт, без году неделя в профессии, раскрыл сложнейшее дело, над которым бились лучшие умы неврологии, включая Мастера-Целителя!

Журавлев поморщился, словно съел кислый лимон.

— Повезло вашему парню. Просто повезло. Такое бывает. И это — не повод нарушать вековые традиции нашей Гильдии. Не повод устраивать цирк.

— Но это же талант! Чистый, самородный талант, признанный тремя Мастерами! — не отступал Величко. — Кроме того, Аркадий Платонович, если мне не изменяет память, в Уставе Гильдии Целителей есть пункт сорок семь-бэ. Он как раз касается подобных исключительных случаев.

Журавлев недовольно посмотрел на него.

— Я прекрасно знаю устав, Леопольд.

— Тогда вы знаете, что если адепт «в критической ситуации спас жизнь или решил медицинский случай, имеющий особую государственную важность», то по ходатайству руководства он может быть допущен к экзаменам досрочно, — Величко процитировал почти дословно. — Случай с Шевченко, с учетом его прежних заслуг перед городом, вполне подпадает под это определение.

Журавлев снисходительно хмыкнул, отмахиваясь от его слов, как от назойливой мухи.

— Мало ли что там в уставе написано, Леопольд. В нем много всяких пунктов. Но есть не только буква закона, но и его дух. И дух нашего устава гласит: шесть месяцев обязательного стажа для адепта — это минимум, установленный еще основателями! — он тяжело стукнул кулаком по столу. — И я не намерен из-за одного удачливого выскочки и какого-то там пункта создавать опасный прецедент для всей системы!

В кабинете повисла тяжелая тишина. Леопольд Константинович на мгновение замер. Было видно, что он колеблется, решаясь на свой последний, самый рискованный шаг. Потом он сделал едва заметный вдох.

— А если… если в качестве практической части на экзамене дать ему пациентку Волосенкову?

Журавлев, который до этого с ленивым видом разглядывал свои массивные пальцы, замер. Затем очень медленно поднял на Величко свой тяжелый взгляд.

— Что ты сказал?

— Пациентку Волосенкову. Екатерину. На практический экзамен, — спокойно повторил Леопольд Константинович, глядя ему прямо в глаза. — Если он справится с ней, значит, он действительно достоин. Значит, это не просто везение.

Лицо Журавлева преобразилось. Скука и надменность исчезли, а в глубине его маленьких, глубоко посаженных глаз зажегся живой, хищный интерес.

— Волосенкову?..

— Именно ее, Аркадий Платонович, — кивнул Величко.

В кабинете снова повисла тишина, но теперь она была другой — звенящей от напряжения. Журавлев медленно барабанил своими толстыми пальцами по полированной поверхности стола. Думал.

— Хорошо, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на предвкушение. — Согласен. Я подпишу допуск. Но если ваш протеже провалится с ней…

— Он не провалится, — уверенно сказал Величко.