Глава 11

Руки тряслись, перед глазами плыли черные точки, колени подгибались. Каждое движение отдавалось тупой болью во всем теле.

Но мозг, освободившись от необходимости поддерживать жизнь в другом человеке, работал четко и холодно. И то, что я понял, не давало мне покоя.

— Мне нужно в больницу. К Максиму Ушакову, — произнес я, глядя на Веронику и барона.

Вероника даже бровью не повела. Она знала меня слишком хорошо — видела этот взгляд десятки раз. Взгляд лекаря, который физически не может бросить пациента, даже если весь мир против.

— Конечно, милый, — она взяла меня под руку, поддерживая. — Я с тобой. Когда ты по-другому поступал?

— Вот это правильная женщина! — одобрительно прокомментировал у меня в голове Фырк. — Не спорит, не отговаривает, просто поддерживает. Где ты такую нашел?

— Я и сам удивляюсь, — мысленно ответил я, чувствуя благодарность за ее спокойную силу. Она была моим якорем в этом шторме.

Барон фон Штальберг смотрел на меня как на сумасшедшего. Его брови поползли вверх, на лбу появились морщины недоумения.

— Илья Григорьевич, я тебя решительно не понимаю. Граф Ушаков только что фактически послал тебя ко всем чертям. Он обвинил тебя в некомпетентности, пригрозил судебным преследованием, обещал уничтожить твою карьеру. И после всего этого ты собираешься бежать спасать его сына?

— Я по-другому не могу, — честно ответил я. — Понимаете, ваше благородие, если я знаю — абсолютно точно знаю! — что пациента лечат неправильно, что он стоит на пороге смерти из-за неверного диагноза, как я могу просто пойти домой? Лечь спать, зная, что человек умрет из-за чужой ошибки, которую я мог бы исправить?

— Но Ушаков же…

— Ушаков — отец, который боится за своего ребенка. Его гнев и страх понятны. Но это не отменяет моего долга как лекаря. Я дал клятву — не навреди. А бездействие, когда можешь помочь — это тоже вред. Самый страшный вред.

— Ой, какие высокие материи! — фыркнул у меня в голове Фырк. — Клятва, долг… Просто признай, что у тебя комплекс спасителя! Ты просто не можешь пройти мимо медицинской загадки, особенно когда на кону чья-то жизнь! Это твой личный наркотик!

— Может, ты и прав, — усмехнулся я. — Может, это и есть мой наркотик. Но если он спасает жизни, то это не самый плохой вид зависимости.

Барон долго смотрел на меня. В его серых глазах что-то изменилось — недоумение сменилось уважением.

— Вижу. Понимаю. И знаешь что? Восхищаюсь. Черт возьми, вот бы мой сын был таким, как ты. Принципиальным. Готовым идти до конца ради правого дела, даже если весь мир против, — он покачал головой, и в его голосе прозвучала неприкрытая горечь. — Альберт… он другой. Избалованный, эгоистичный. Думает только о развлечениях и статусе. А ты — настоящий. Настоящий лекарь, настоящий человек.

— О-го-го! — присвистнул Фырк. — Барончик проникся! Смотри, сейчас усыновит тебя и завещание перепишет! Будешь фон Разумовский!

— Он видит во мне не просто лекаря, — согласился я мысленно. — Он видит во мне то, чего ему не хватает в собственном сыне. Принципы. Целеустремленность. Ответственность. И это делает его не просто благодарным пациентом.

— Мне понадобится ваше содействие, — сказал я прямо. — Ушаков меня на порог больницы не пустит. Нужен обходной путь. Хитрость.

— Я и не собирался бросать тебя одного с этой проблемой, — барон выпрямился, и в его голосе зазвенела сталь. — В конце концов, это мой сын стал причиной всего произошедшего. Его неконтролируемая агрессия привела к драке. Значит, и я несу часть ответственности за жизнь Максима Ушакова. Помогу всем, чем смогу.

— Всем, чем сможете? — я прищурился, оценивая его решимость. — Даже если просьба будет… нестандартной?

— А что, будет какая-то экстраординарная просьба? — барон приподнял бровь. — Нужно будет подкупить главврача? Или взять больницу штурмом?

— Не совсем.

* * *

Центральная Владимирская больница. Терапевтическое отделение. Тридцать минут спустя.

Лекарь третьего класса Виолетта Архиповна Пестрякова заканчивала вечерний обход.

В свои тридцать пять она выглядела моложе — правильные черты лица, каштановые волосы, собранные в аккуратный пучок, стройная фигура, которую она тщательно скрывала под мешковатым халатом.

Она специально выбрала вечернюю смену — меньше начальства, больше возможности спокойно работать. Виолетта была из тех лекарей, кто искренне любил медицину, а не карьеру.

Все пациенты в ее отделении были стабильны. Документация заполнена идеально — она была патологически аккуратна во всем. Каждая запись, каждая цифра на своем месте.

Телефон на сестринском посту зазвонил. Она нехотя сняла трубку — в такое время звонки обычно не предвещали ничего хорошего.

— Терапевтическое отделение, лекарь Пестрякова.

— ВИОЛЕТТА! — заорал в трубку заведующий терапией больницы, Магистр Илларион Жилин. — Бросай все и беги готовить ВИП-палату! СРОЧНО!

— Илларион Илларионович, у нас же нет свободных ВИП-палат, — спокойно, как будто он не орал, а вежливо поинтересовался прогнозом погоды, ответила она. — Все заняты. В триста десятой — супруга Валиева с острым панкреатитом, она под круглосуточным наблюдением. В триста одиннадцатой — банкир Мохров после инфаркта, ему прописан абсолютный покой. В триста двенадцатой…

— МНЕ ПЛЕВАТЬ! — перебил ее Жилин. — Освободи любую! Переведи кого-нибудь в обычную! Барон фон Штальберг едет!

— Барон фон Штальберг? — Пестрякова чуть не уронила трубку. — Тот самый? Но что с ним?

— Откуда я знаю! Сказал, острый гипертонический криз на фоне стресса! Велел обеспечить по высшему разряду! Через полчаса он должен лежать в лучшей палате с лучшим уходом!

— Но, Илларион Илларионович, это же невозможно! Я не могу просто взять и выселить жену Валиева! Это же скандал!

— Можешь и выселишь! — рявкнул главврач. — Переведи банкира Мохрова, он уже почти стабилизировался! Виолетта, ты знаешь, сколько барон жертвует нашей больнице ежегодно?

— Нет, и…

— ВОТ И ЛУЧШЕ ТЕБЕ НЕ ЗНАТЬ! — заорал он так, что в трубке затрещало. — На эти деньги мы оборудование для кардиохирургии закупаем! Так что никаких «но»! Через полчаса палата должна быть готова, как для приезда Императора!

Пестрякова на мгновение прикусила язык, чувствуя, как внутри все холодеет от отвращения. Против такого аргумента возразить было нечего.

Деньги решали все, даже в целительстве. Жизнь одного пациента, оказывается, может быть дешевле жизни другого, если у второго в кармане они есть.

— Хорошо, — ее голос стал ледяным. — Я все сделаю. Но объяснять потом господину Мохрову о его внезапном «ухудшении», требующем перевода в общую палату, будете вы. Лично.

— Договорились! Ах да, чуть не забыл! — голос Жилина стал еще более напряженным. — У барона будет свой лекарь. Личный лекарь. Из Мурома. Предоставь ему все необходимое!

— Свой лекарь⁈ — возмутилась Пестрякова. — Но это же противоречит всем протоколам Гильдии! Как чужой лекарь, тем более из провинции, может работать в нашей больнице? У него даже допуска нет! И страховки! И…

— ВИОЛЛЕТТА! — заорал Жилин так, что она отдернула трубку от уха. — МНЕ ПЛЕВАТЬ НА ПРОТОКОЛЫ! Я ВСЕ сказал! БАРОН — ВИП-ПАЛАТА — ЛИЧНЫЙ ЛЕКАРЬ! Точка! Делай, что говорят, или завтра будешь искать новую работу в фельдшерском пункте какой-нибудь захудалой деревни!

Трубку бросили.

Пестрякова выругалась сквозь зубы — длинно, витиевато, используя медицинские термины в качестве ругательств. Где это видано, чтобы в государственной больнице, флагмане регионального целительства, чужие лекари орудовали? Это же нарушение всех возможных правил!

Но против Жилина не попрешь. Да и сам фон Штальберг — фигура влиятельная.

Может такую бучу поднять, что все перед ним на задних лапках бегать будут. Вспомнить хотя бы, как он продавил строительство нового корпуса онкологии — просто пригрозил перевести финансирование в столичную больницу.

Следующие двадцать минут Пестрякова носилась по отделению как угорелая.

Сначала — деликатный, полный эвфемизмов разговор с банкиром Мохровым. Тот, на удивление, воспринял новость о «необходимости временного перевода для проведения дополнительных процедур» спокойно.

Побухтел, конечно. Но Пестрякова была тертый калач. И не таких видала. А Мохров хоть и был банкиром, но мелким. И совесть свою до конца не растерял.

Видимо, прекрасно понимал реальную расстановку сил в этом мире.

Потом — организация переезда, смена постельного белья, проверка оборудования, вызов дежурного техника, чтобы убедиться, что каждый датчик и каждый провод работают идеально.

ВИП-палата триста одиннадцать была лучшей в отделении.

Просторная комната с панорамным окном с видом на парк, широкая медицинская кровать с электроприводом, отдельный санузел с душем, холодильник, набитый минеральной водой и соками, огромный телевизор на стене, даже небольшой кожаный диван для посетителей.

Больше похоже на номер в пятизвездочном отеле, чем на больничную палату.

Когда все было готово, дежурная медсестра сообщила по селектору:

— Виолетта Архиповна, барон прибыл! Везут на лифте!

— Принимаю! Палата готова!

Через пару минут в коридоре появилась целая процессия.

Впереди — двое охранников в черных костюмах с наушниками-«спиральками». Профессионалы — двигались слаженно, проверили каждый угол, заглянули во все соседние палаты, даже в подсобку сунулись.

— Чисто, — доложил один из них в микрофон на лацкане.

Следом вкатили каталку.

На ней лежал барон фон Штальберг — бледный, с закрытыми глазами, дышал тяжело и прерывисто.

Каталку толкал молодой человек лет двадцати пяти в дорогом, но слегка помятом костюме. Симпатичный. Светлые волосы, правильные, почти аристократические черты лица, уверенные, отточенные движения.

Рядом с ним шла эффектная девушка в совершенно неуместном для больницы вечернем платье — обтягивающем, темно-синем, с глубоким декольте. Длинные волосы были стянуты в тугой конский хвост.

«Странно, — подумала Пестрякова, встречая их у входа в палату. — Барон выглядит… слишком здоровым для человека с гипертоническим кризом. Бледность явно наигранная — пудра? И дышит он специально часто — вижу, как напрягает межреберные мышцы. Что за спектакль?»

— Добрый вечер, — она вышла навстречу. — Я лекарь Пестрякова, дежурный целитель терапевтического отделения. Буду курировать барона фон Штальберга.

Молодой человек поднял голову, и она увидела его глаза — серые, внимательные, оценивающие. Взгляд профессионала. Взгляд, который, казалось, видел не ее, а все ее слабые места и профессиональные ошибки.

— Подмастерье Разумовский, — представился он. — Личный лекарь барона. А это фельдшер Вероника Сергеевна.

При фамилии «Разумовский» Пестрякова буквально ахнула.

ТОТ САМЫЙ Разумовский! Герой всех больничных сплетен последнего месяца! Тот, кто спас барона от феохромоцитомы, когда лучшие магистры разводили руками!

Тот, кто набрал девяносто шесть баллов на квалификационном экзамене Подмастерья — абсолютный рекорд за последние двадцать лет!

Вундеркинд из Мурома!

Ее отношение мгновенно изменилось с настороженного на почтительно-восхищенное.

— Господин Разумовский! Какая честь! Я столько о вас слышала! Ваша операция барону — это было блестяще! И тот случай с диагностикой феохромоцитомы в тюремной камере! Невероятно!

— Спасибо, — он слегка улыбнулся. — Но сейчас не время для комплиментов. Барону нужен покой.

Они закатили каталку в палату. Охрана осталась снаружи. Как только за ними закрылась дверь, произошло удивительное.

Барон резко выпрямился на каталке, потер лицо, стирая остатки белой пудры. Его тяжелое, прерывистое дыхание исчезло, сменившись ровным и спокойным.

— Фух! Терпеть не могу притворяться! Илья, долго мне это изображать?

Пестрякова открыла рот от изумления.

— Что… что здесь происходит?

* * *

Я стоял перед ошарашенной Пестряковой, обдумывая, как объяснить ей всю абсурдность ситуации максимально быстро и убедительно. В голове проносился вихрь мыслей и расчетов.

Мозг работал в режиме цейтнота.

Так, времени катастрофически не хватает. Мы потеряли почти час на организацию этого спектакля. Сначала хотели ехать во Владимирскую областную — как и сказал фельдшер скорой.

Но по дороге выяснилось, что Ушаков передумал и повез сына в Центральную — она ближе к его загородному дому, да и главный нейрохирург здесь считается лучшим в регионе.

Пришлось срочно менять планы.

Барон быстро нашел контакт Харламова — главврача, а тот дал ему номер Жилина — заведующего терапией. Уговоры были недолгими, но все же и они заняли какое-то время.

Наконец, поиск грима — барону пришлось посылать охрану в круглосуточный магазин за самой дешевой белой пудрой, чтобы изобразить болезненную бледность.

И вот мы здесь. Но это только начало.

Как только мы вошли в больницу, я мысленно отправил Фырка на разведку.

— Фырк, срочное задание. Найди Максима Ушакова. Должен быть либо в нейрохирургии, либо в реанимации.

— Есть, шеф! — Фырк отдал шутливый салют лапкой. — Только предупреждаю — внутреннее сканирование жрет мою энергию как бешеный пылесос. Когда я ныряю в пациента для диагностики, то расходую свои резервы. И чем дольше и глубже сканирую, тем больше устаю. Далеко от тебя отходить не смогу — максимум метров пятьдесят. На большее просто сигнала не хватит.

— Понимаю. Постарайся уложиться в этот радиус. Сначала проверь нейрохирургию — логично, что с подозрением на ЧМТ его повезли туда.

— Лечу! Буду как призрак-разведчик! Никто меня не увидит! — бурундук исчез, пройдя сквозь стену.

Я повернулся к Пестряковой, которая все еще стояла с открытым ртом.

— Уважаемая…

— Виолетта Архиповна… — выдавила та.

— Уважаемая Виолетта Архиповна простите за обман. Ситуация критическая, и у нас не было другого выхода. Барон абсолютно здоров — это просто прикрытие, чтобы я мог попасть в больницу.

— Но… но зачем? — она перевела взгляд с меня на барона, потом на Веронику. — Что происходит?

— Час назад в вашу больницу привезли Максима Ушакова. Восемнадцать лет, сын министра финансов. У него была внезапная остановка сердца после драки на приеме у барона.

— Да, я слышала, — кивнула Пестрякова, постепенно приходя в себя. — По больнице уже разнеслось. Черепно-мозговая травма после драки. Сейчас его обследуют в отделении нейрохирургии. Мастер Ерасов уже назначил экстренное КТ, чтобы оценить размер гематомы и решить, нужна ли операция

— ВОТ! — я ударил кулаком по ладони. — Вот в этом и проблема! У него НЕТ тяжелой черепно-мозговой травмы! Точнее, есть легкое сотрясение, но оно не могло вызвать фибрилляцию желудочков и остановку сердца!

Они не просто ищут не там. Теряют драгоценное время.

— Но гематома же…

— Гематома поверхностная, подкожная! Обычная шишка! Они наверняка сделали рентген, увидели, что перелома нет, и решили, что это ушиб. Да, сотрясение было, но легкое! А остановка сердца произошла из-за какой-то скрытой сердечной патологии!

Пестрякова нахмурилась, ее профессиональный интерес явно пробудился.

— Скрытой патологии? — ее голос был спокоен, но в нем звенели стальные нотки. — Это слишком общее понятие, подмастерье. На чем основана ваша уверенность?

— На том, что клиническая картина не сходится! — я старался говорить спокойно, но внутри все кипело от осознания того, что драгоценные минуты утекают. — Драка была час назад, остановка сердца — через сорок минут. Если бы дело было в сдавлении мозгового ствола гематомой, симптомы нарастали бы постепенно! Сначала головная боль, потом рвота, угнетение сознания, брадикардия, и только потом — остановка дыхания и сердца!

Они учат это на третьем курсе академии! Как можно было пропустить такую классическую картину⁈

— Ваши рассуждения логичны, — согласилась Пестрякова, и это неохотное признание было для меня маленькой победой. — Но что вы подозреваете конкретно? Аритмогенная дисплазия? Каналопатия?

Она проверяла меня, перебирая редкие диагнозы, как опытный следователь, пытающийся поймать на лжи.

— Я не знаю, — честно ответил я. — Пока не знаю. У меня не было ни времени, ни оборудования, чтобы поставить точный диагноз. Я просто знаю, что ваши лекари ищут не там. Они сейчас готовятся вскрыть ему череп, чтобы найти причину там, где ее нет, пока настоящая мина тикает у него в груди!

Пестрякова закусила губу — признак глубокого размышления. Она была не из тех, кто слепо верит на слово, но и не из тех, кто отмахивается от логичных аргументов.

— Вы действительно так уверены, что проблема в сердце?

Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Абсолютно. Я держал его на «Искре» во время фибрилляции. На «Искре» Виолетта Архиповна! Я чувствовал хаос в его сердце каждой клеточкой своего тела! Там есть какая-то структурная или электрическая аномалия, я готов поставить на это свою лицензию!

Она долго смотрела на меня, потом перевела взгляд на барона.

— Барон, вы в курсе этой… авантюры?

— Полностью, — кивнул барон. — И поддерживаю. Мой сын стал причиной драки. Если юноша умрет из-за неправильного диагноза, я себе этого не прощу.

Пестрякова перевела взгляд на Веронику.

— А вы, милочка? Вы же тоже лекарь.

— Я с Ильей, — просто ответила Вероника. — Он никогда не ошибается в диагнозах. Если он говорит, что у парня проблемы с сердцем — значит, так и есть.

Вот она, моя команда. Аристократ, готовый на авантюру. И верная девушка, которая верит в меня безоговорочно. С такой поддержкой можно и горы свернуть.

Пестрякова еще несколько секунд колебалась, потом решительно кивнула.

— Хорошо. Я помогу. Что от меня требуется?

Я почувствовал прилив облегчения.

Она согласилась. Она рискует карьерой, но ее профессиональный долг оказался сильнее страха перед начальством. Настоящий лекарь.

— Для начала — информация. Где сейчас Максим? В операционной? В какой именно? Кто оперирует? И мне нужен доступ к его анализам — ЭКГ, биохимия крови, все, что есть.

— Это я могу организовать. У нас единая база, могу посмотреть с любого компьютера. Но как вы собираетесь…

В этот момент где-то вдалеке, этажом выше, раздался крик. Не человеческий — тонкий, писклявый, полный первобытного ужаса.

ДВУНОГИЙ! СПАСИ МЕНЯ! УБИВАЮТ! А-А-А-А!

Я вздрогнул. Это был мысленный голос Фырка, но таким тоном он никогда не кричал.

— Фырк, что за шутки, — сказал я мысленно, надеясь, что это очередная его выходка.

— НЕ ШУТКА! ПОМОГИ! ОНИ МЕНЯ ВИДЯТ! ОНИ МЕНЯ УБИВАЮТ!

И тут я увидел его.На миг стена стала прозрачной…

Фырк несся по коридору как ракета. Вернее, даже не несся — летел, совершая невероятные прыжки и отталкиваясь от стен. Шерсть стояла дыбом, превратив его в пушистый шар. Глаза были круглыми от ужаса, размером с пятирублевые монеты.

Хвост торчал трубой.

Он влетел в палату, просто пройдя сквозь нее, как привидение. И с разбегу прыгнул мне на плечо, вцепившись всеми четырьмя лапками. Он дрожал, как осиновый лист.

«СПАСИ! ОНО МЕНЯ СОЖРЕТ!»

Я почувствовал, как он дрожит.

— Кто тебя убивает? — мысленно спросил я, пытаясь успокоить его.