Глава 11

Кобрук ждала меня прямо у двери. Она нетерпеливо постукивала носком элегантной туфли по стертому линолеуму — похоже нервная привычка, которую она обычно тщательно контролировала. Сейчас контроль, очевидно, дал сбой.

Интересно.

Анна Витальевна Кобрук, «железная леди» муромской медицины, теряет контроль над языком тела. Постукивание ногой — признак нетерпения и скрытого беспокойства. Это что-то новое.

Значит, ситуация, в которую она меня ведет, для нее самой некомфортна и непредсказуема.

— Пойдемте, Илья Григорьевич, — она резко развернулась и быстро пошла по коридору, не дожидаясь ответа. — Магистр Журавлев ждет.

Я молча последовал за ней, засунув руки в карманы халата. Тело гудело от шестичасового напряжения. Мышцы спины казались каменными, в руках ощущался легкий тремор от усталости.

Но адреналин послеоперационного периода все еще циркулировал в крови, поддерживая мозг в состоянии повышенной боеготовности.

— Эй, двуногий, а что это железная леди так дергается? — Фырк устроился у меня на плече. — Смотри, как плечи ходят. Прямо как у кошки перед прыжком!

Он прав. Ее шаг был слишком быстрым, спина — неестественно прямой. Она шла на бой, а не на совещание.

Мы свернули в длинный, тихий коридор административного корпуса. Посреди этого коридора Кобрук вдруг резко остановилась и обернулась ко мне.

— Илья, — она посмотрела на меня в упор, — а ты… ты что совсем не нервничаешь?

Я пожал плечами.

— А из-за чего? — в моем голосе прозвучало искреннее недоумение. — Операция прошла успешно, пациент жив и стабилен. Паразиты извлечены. С медицинской точки зрения, результат идеальный. Чего еще можно желать?

— Но это же Журавлев! — она понизила голос до встревоженного шепота, оглянувшись по сторонам, словно боялась, что нас подслушивают даже картины на стенах. — Он все эти дни искал малейший повод, чтобы тебя уничтожить! Он копался в документах, он опрашивал персонал, он следил за каждым нашим шагом!

Она боится за меня. Или за себя?

Скорее, за нас обоих.

Она администратор, для нее процесс часто важнее результата. Видит в Журавлеве представителя высшей, карающей власти, который может уничтожить их всех одним росчерком пера.

А я… я мыслю в категориях решенной задачи.

— Анна Витальевна, — я слегка улыбнулся. — Успокойтесь. После того, что магистр Журавлев сегодня видел в операционной, максимум, что он может сделать — это молча пожать мне руку и поздравить с блестящей работой. Или, что более вероятно, тихо признать свое поражение и уехать обратно во Владимир. Других логичных вариантов у него просто нет.

Она покачала головой, не разделяя моего оптимизма.

— Ты не знаешь этих людей, Илья. Они никогда не признают поражений. Они просто меняют тактику.

Она права. Поражение для таких, как Журавлев, — это не стимул стать лучше, а повод для мести.

— Ну, посмотрим, какую новую тактику он для нас приготовил, — спокойно ответил я.

Мы снова двинулись вперед по тихому, гулкому коридору. Прошли мимо приемной, мимо кабинета заместителя по хозяйственной части, мимо бухгалтерии.

Она чересчур сильно нервничала, но пыталась это тщательно скрыть. Должна была уже привыкнуть к присутствию Журавлева за такое время, но нет. Видимо, не получалось.

— Скажи ей, что если что ты и ее защитишь! — с энтузиазмом пискнул Фырк. — Пусть железная леди знает, что за ее спиной стоит настоящий рыцарь в белом халате!

А это была неплохая идея. Сейчас она видела во мне источник проблем, из-за которого ей приходилось нервничать. Нужно было изменить ее восприятие. Она должна была увидеть во мне не проблему, а решение.

— Не переживайте, Анна Витальевна, — сказал я спокойно, но очень веско. — Если возникнут проблемы, я и вас защищу.

Она резко остановилась и развернулась. В ее глазах было искреннее удивление.

— Защитишь? Меня? От магистра Журавлева?

— От кого угодно, — я посмотрел ей прямо в глаза, и в моем взгляде не было ни тени хвастовства, только констатация факта. — Вы дали мне шанс, когда другие хотели меня списать. Вы поддержали меня, когда это было рискованно. Я не забываю такие вещи.

На ее строгом, обычно непроницаемом лице промелькнула целая гамма эмоций — шок, растроганность и даже что-то похожее на теплую, материнскую нежность.

— Спасибо, Илья, — она впервые назвала меня просто по имени, и ее голос дрогнул. — Это… это много для меня значит.

Момент длился всего секунду. Потом она снова взяла себя в руки, стала официальной, собранной.

— У вас есть догадки, зачем он тебя вызвал? — спросила она уже деловым тоном.

— Я думал, вы знаете. Вы же наш всевидящий главврач. Ну и это он по всей видимости вас направил сюда.

— К сожалению, нет, — она покачала головой. — Журавлев просто передал через мою секретаршу: «Срочно приведите ко мне Разумовского». И все. Даже не объяснил, в каком тоне мне это воспринимать — то ли как вызов на расстрел, то ли как приглашение на награждение.

— Значит, сейчас и узнаем, — заключил я.

Мы подошли к двери с временной табличкой, напечатанной на простом листе бумаги: «Временный офис инспекционной комиссии Гильдии Целителей». Кобрук решительно постучала.

— Войдите, — раздался изнутри глухой, недовольный голос Журавлева.

Кабинет, выделенный Журавлеву, был обставлен по-спартански — казенный стол, три жестких кресла, шкаф, забитый папками с документами. Он явно не собирался здесь обживаться.

Сам магистр сидел за столом, тяжело подперев голову правой рукой. И вид у него был… странный.

Синдром острого стресса.

Нарушение сна, астения, апатичное состояние. Внешний вид — неряшливый, что для него абсолютно нехарактерно. Не усталость. Состояние человека, который пережил полное крушение всех своих планов и, весьма вероятно, получил за это мощнейший удар от своего собственного начальства.

Мешки под его глазами стали темнее и глубже.

Щеки, обычно полные и румяные, слегка ввалились, придавая лицу нездоровый, сероватый оттенок. Даже его фирменный, идеально сшитый костюм-тройка выглядел помятым. Немыслимо для педантичного до мозга костей Журавлева.

— Ого! — присвистнул в моей голове Фырк. — Да его как будто всю ночь били! Или он всю ночь пил горькую!

— Проходите, — Журавлев махнул рукой на кресла. — Садитесь. Нам нужно поговорить.

Его голос тоже изменился. Пропала обычная напыщенность, елейность, фальшивая доброжелательность. Остался просто глухой, усталый голос уставшего человека.

Я молча сел в кресло напротив него. Кобрук, понимая, что ее роль сейчас — быть незаметным свидетелем, устроилась за маленьким приставным столиком в углу. Журавлев закрыл глаза и начал медленно массировать виски. Молчание длилось секунд двадцать — долгие, тягучие, гнетущие секунды.

Он собирается с духом. Ему предстояло сказать нечто, что шло вразрез с его натурой и гордыней.

Наконец, он заговорил, так и не открывая глаз.

— То, что я увидел сегодня в операционной…

Он сделал паузу. Затем открыл глаза и посмотрел прямо на меня.

Его взгляд был странным — в нем не было привычной враждебности, не было подозрительности. Просто пустой, усталый взгляд побежденного человека.

— Это было невероятно. Просто невероятно. За тридцать лет работы в Гильдии я присутствовал на сотнях операций. Видел работу лучших хирургов Империи — Мастеров-целителей из столичных клиник, профессоров из Военно-медицинской академии, даже дважды присутствовал на операциях, которые проводил личный лекарь Его Императорского Величества.

Он откинулся в кресле, уставившись в потолок.

— Но то, что сделали вы сегодня… Само по себе извлечение паразита из артерии — это уникальный случай, который войдет во все учебники. Таких достоверно описанных случаев в медицинской литературе — от силы пять-шесть за всю историю. Но то, КАК вы это сделали…

Я молчал, не показывая никаких эмоций, хотя внутри все было напряжено до предела. Я ждал. Ждал, где будет подвох. Такие, как он, не делали комплиментов. Они расставляли ловушки.

Журавлев медленно покачал головой, словно пытаясь отогнать наваждение.

— Этот… паразит… он же сам прыгнул вам в пинцет. Я стоял в трех метрах, за стеклом, и видел это своими глазами на большом мониторе. Это было похоже на… на какую-то форму целительской магии. Хотя я знаю из вашего досье, что вы не маг.

Не маг. Просто у меня есть ручной, невидимый бурундук-загонщик. Деталь, которую в досье почему-то не указали.

— А потом, — продолжил Журавлев, и его голос начал набирать силу от переполнявших его эмоций, — разрыв артерии. Я, честно говоря, подумал, что все, конец. Пациент умрет, вы провалились, можно писать рапорт о вашей профнепригодности и закрывать это дело. Но вы… вы просто заткнули разрыв пальцем и продолжили оперировать. Одной рукой! Вы наложили сосудистую заплатку, работая одной, чтоб её, левой рукой!

Его голос дрогнул. В нем прозвучала смесь профессионального шока и благоговейного ужаса.

— Вы знаете, сколько хирургов в нашей Империи способны на такое? Может быть, трое. Максимум пятеро. И все они — живые легенды с сорокалетним стажем. А вам сколько лет? Двадцать пять?

— Двадцать четыре, — ровным голосом поправил я.

— Двадцать четыре! — Журавлев всплеснул руками. — В двадцать четыре лет — техника и хладнокровие уровня Грандмастера!

Он наклонился вперед через стол, сцепив пальцы в замок. Его взгляд был прикован ко мне.

— Поэтому, Разумовский, я делаю то, чего никогда в своей жизни не делал. — Он произносил слова медленно, с трудом, словно выталкивая их из себя. — Я беру свои слова и свои действия в отношении вас обратно. Все. Полностью. Категорически.

В кабинете повисла мертвая тишина. Я услышал, как Кобрук в углу беззвучно открыла рот от изумления. Я же сохранял полную невозмутимость, хотя внутри все было напряжено до предела.

Журавлев, «цепной пес Гильдии», признает ошибку? Это не просто неожиданно. Это аномально.Как если бы крокодил решил стать вегетарианцем и пришел извиняться перед антилопами. Что-то здесь было не так.

— Вот это поворот! — раздался в моей голове восторженный визг Фырка. — Толстяк извиняется! На камеру это надо было снимать! В историю войдет!

— Мне тяжело это признавать, — продолжил Журавлев, потирая переносицу. — Господи, вы даже не представляете, КАК мне это тяжело. Моя гордость сейчас корчится в агонии. Но…

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах появилась новая, странная, почти фанатичная решимость.

— … но такому таланту, такому уникуму, как вы, нужно не палки в колеса вставлять, а всячески содействовать. Помогать. Расчищать дорогу от бюрократической шелухи и завистливых бездарей.

Это был поворот не на сто восемьдесят градусов. Это был поворот на триста шестьдесят с выходом в другое измерение.

В чем был подвох? Какую новую, еще более хитрую игру он затеял теперь? Я активировал Сонар, направляя тонкий, невидимый луч на Журавлева.

Начал считывание базовых физиологических параметров. Сердцебиение — семьдесят два удара в минуту, ровное, синусовый ритм. Дыхание — шестнадцать вдохов в минуту, глубокое, спокойное. Микровибрации голосовых связок при речи… соответствовали искренней, не лживой интонации.

Данные Сонара были однозначны. Физиологических признаков лжи не было. Но это не означало, что он говорит правду. Опытный оперативник или высокопоставленный маг мог контролировать свою физиологию.

Нужен был другой метод.

— Фырк, — мысленно позвал я. — Проверь его. Ныряй внутрь, посмотри, что там.

— Не могу! — тут же пришел ответ. — У него на груди амулет висит, под рубашкой! Мощный! Создает вокруг него защитный барьер, как кокон! Я сквозь него не пройду!

Понятно. Гильдейские инспекторы высшего ранга носят персональные защитные артефакты от ментального и эфирного воздействия. Логично.

— Тогда просто понаблюдай за его аурой. Врет или нет?

Фырк спрыгнул с моего плеча, невидимой тенью подбежал к столу Журавлева и встал на задние лапки прямо перед ним, внимательно вглядываясь в его энергетическое поле.

— Не врет, двуногий! — через секунду доложил он. — Вот это да! Толстяк честно кается! Поле ровное, чистое! Чудеса в решете!

— Понимаю, вы в шоке, — Журавлев криво усмехнулся, видя наши с Кобрук ошеломленные лица. — Учитывая мои действия последних дней — слежку, допросы, откровенные попытки дискредитации. Но поверьте, на все это были свои причины.

— Какие причины? — прямо спросил я.

Журавлев помолчал, явно подбирая слова.

— Были… определенные обязательства. Как говорит непреодолимой силы, — он говорил медленно, взвешивая каждое слово. — И эта сила надо сказать…

— Что надо сказать? — уточнил я.

— Это не так важно теперь, — он посмотрел на меня абсолютно серьезно. — Но сейчас, после вашей сегодняшней операции, эти обязательства можно считать исчерпанными. Я выполнил то, что должен был — я проверил вас до самого предела. И моя проверка показала, что вы — гений. А с гениями не борются. С ними сотрудничают.

Интересная логика. Меня заказали.

Он был исполнителем, «инквизитором», который должен был найти повод для моего профессионального устранения. Но результат «проверки» оказался настолько ошеломляющим, что он решил… сменить сторону?

Или его «заказчики», увидев мой потенциал, изменили свой план с «уничтожить» на «перевербовать»? Второй вариант был более вероятен.

— И что теперь? — уточнил я.

— А теперь мы можем работать честно. Открыто. С этого момента вы получаете мое полное и безоговорочное содействие. Никаких проверок, никаких придирок, никаких подковерных игр. Более того…

Он полез в ящик стола и достал оттуда тонкую папку с гербом Гильдии.

— Это мой предварительный отчет о проверке нашего с вами… инцидента. Можете ознакомиться.

Я взял папку. Пробежал глазами по тексту, написанному сухим канцелярским языком.

«…целитель Разумовский Илья Григорьевич в ходе сложнейшей, уникальной операции проявил себя как выдающийся специалист, владеющий инновационными хирургическими техниками… бла-бла-бла… Учитывая проявленный уровень мастерства, считаю целесообразным рассмотреть вопрос о присвоении ему внеочередного звания…»

— Вы рекомендуете присвоить мне внеочередное звание? — я поднял глаза от документа. — Я лишь недавно стал целителем третьего класса.

— Мастера-целителя, — с нажимом произнес Журавлев. — Минуя второй и первый класс. Это беспрецедентный случай в истории Гильдии, но ваш сегодняшний уровень работы это полностью оправдывает.

Кобрук ахнула. Тихо, но так, что это было слышно в оглушительной тишине кабинета. Такого в истории муромской медицины еще не было. Никогда. Да что там, в Империи не было.

— Завтра утром я сворачиваю работу комиссии, — добавил Журавлев, поднимаясь. — И возвращаюсь во Владимир. Этот отчет будет на столе у председателя Центрального округа послезавтра.

Он обошел стол и направился к выходу.

— А теперь извините, мне нужно подготовить итоговые документы. Много бумажной работы. Анна Витальевна, Илья Григорьевич, хорошего вам вечера.

И он вышел, оставив нас с Кобрук в полном, абсолютном ошеломлении.

Он не просто извинился. Он сделал мне предложение, от которого было невозможно отказаться. И теперь главный вопрос — кто стоял за ним? И чего они хотели от меня на самом деле?

Кабинет опустел. Мы с Кобрук остались сидеть в оглушительной тишине, каждый пытаясь переварить услышанное.

— Двуногий, я в шоке! — первым нарушил молчание Фырк, запрыгнув на стол и встав в театральную позу. — Толстяк не просто извинился — он тебя в Мастера продвигает! Это же капитуляция! Полная и безоговорочная сдача с передачей всех знамен!

— Что… что это сейчас было? — Анна Витальевна первой обрела дар речи. Она сняла очки и посмотрела на меня растерянным взглядом. — Илья, видела разные интриги Гильдии, но такого — никогда.

— Это чересчур, — согласился я, медленно прокручивая в голове каждую деталь разговора. — Слишком резко, чтобы все было по-настоящему. На ровном месте такие повороты на сто восемьдесят градусов не происходят.

Журавлев говорил об «обязательствах». Кто-то держал его на очень коротком поводке. И вдруг этот поводок либо ослабили, либо передали в другие, более дружественные мне руки.

Он не сам принял это решение. Ему приказали.

Кобрук поднялась и прошлась по кабинету, остановившись у окна и глядя в темноту.

— Операция, конечно, была выдающаяся. Историческая для нашей больницы. Но одной, пусть и гениальной, операции недостаточно для такой резкой перемены в таком человеке, как Журавлев. На него повлияли. Жестко. Либо надавили сверху, либо, наоборот, сняли предыдущее давление.

— Вы что-то знаете? — я внимательно посмотрел на нее.

Она помолчала, барабаня пальцами по подоконнику.

— У меня есть догадки, — наконец произнесла она, не оборачиваясь. — И мне кажется, я знаю, кто мог вмешаться в эту игру.

— Кто?

Анна Витальевна покачала головой.

— Не могу сказать, Илья. И, поверь, лучше тебе этого не знать. Так будет безопаснее. Для всех нас.

Она знает, но боится говорить. Это значит, что уровень этих влиятельных людей настолько высок, что даже она, главврач областной больницы, предпочитает делать вид, что ничего не понимает.

Ненавижу недосказанность. Но давить на нее было бесполезно. Она не из тех, кого можно разговорить силой.

— Может, это твой барон фон Штальберг? — предположил Фырк. — У него же связи везде! Или граф Ушаков — ты же его сына спас! Они могли замолвить словечко!

— Возможно, — мысленно ответил я. — И барон, и Ушаков имеют серьезное влияние в высших кругах и прямой выход на столицу. Но тем не менее они все же провинциалы. Да и каковы их мотивы? Просто благодарность? В мире большой политики и денег не бывает чистой благодарности. Бывают инвестиции. Они вложились в меня, спасая от Журавлева, и теперь будут ждать дивидендов. Если это все так, то им действительно очень сильно нужен диагностический центр.

— Главное, что непосредственный кризис миновал, — заключила Кобрук. — Можно выдохнуть и работать спокойно, без оглядки на проверяющих.

— Да, — я поднялся, — хотя осадок остался. Кто-то влиятельный хотел меня убрать. И этот «кто-то» никуда не делся. Он просто сменил тактику.

— Но теперь они знают, что ты не просто талант, — Анна Витальевна впервые за вечер улыбнулась. — Ты человек, находящийся под защитой других, не менее влиятельных людей. А после сегодняшней операции твоя репутация взлетит до небес. Тронуть тебя сейчас — это вызвать скандал на всю Империю.

Мы вышли из кабинета. В пустом, гулком коридоре Кобрук остановилась.

— Илья, я хочу сказать… — она говорила искренне, без обычного административного тона. — То, что вы сделали сегодня для пациента, для репутации нашей больницы… Я горжусь, что ты работаешь у меня.

— Спасибо, Анна Витальевна. Это многое значит.

Она кивнула и пошла в сторону своего кабинета. Я направился в хирургическое отделение.

Едва я свернул в знакомый коридор хирургического отделения, как атмосфера резко изменилась. Тишина и напряжение сменились гулом возбуждения.

Из ординаторской тут же выскочил Славик Муравьев, словно только и ждал моего появления. Лицо его было взволнованным, а глаза горели лихорадочным любопытством.

— Илюха! Наконец-то! — он подбежал ко мне. — Что там происходит? Вся больница гудит как растревоженный улей!

— В смысле гудит? — я остановился.

— Ну как же! — Славик всплеснул руками, не в силах сдержать эмоции. — Сначала все только и говорили, что про вашу операцию! Мол, такого еще никто никогда не видел — паразита из артерии достали, одной левой рукой сосуд зашили, да так, что шва не видно! Медсестры из операционной всем рассказывают, чуть ли не по минутам!

Закон больничной физики. Скорость распространения информации обратно пропорциональна ее достоверности. Через пару часов окажется, что я оперировал с завязанными глазами, а паразит был размером с анаконду.

— Потом, — Муравьев понизил голос до заговорщического шепота, — по отделению пронесся слух, что магистр Журавлев вызвал тебя к себе! Сразу после операции! Все думали — ну все, сейчас начнется публичная казнь!

— И?

— И тишина! — Славик снова всплеснул руками. — Полная, зловещая тишина! Уже почти час! Никто ничего не знает! Журавлев молчит, Кобрук молчит, ты пропал! Народ уже ставки делает, чем все закончится!

— Вот это да! — с самодовольством прокомментировал Фырк. — Ты теперь местная суперзвезда! Скоро у твоей палаты будут дежурить поклонницы с цветами и плакатами!

— Слава, успокойся, — я положил руку ему на плечо. Этот жест был не только успокаивающим, он возвращал его с небес на землю. — Все в порядке. Магистр Журавлев завтра утром сворачивает работу комиссии и уезжает.

— Правда⁈ — глаза Муравьева стали круглыми, как блюдца. — Совсем? Насовсем?

— Насовсем. Проверка закончена, претензий к нашему отделению и больнице в целом нет.

— Ура! — Славик не сдержался и подпрыгнул на месте. — Слава богу! Можно наконец расслабиться! Больше никаких проверяющих, никаких комиссий!

— Можно, но не нужно, — я остудил его энтузиазм. — У нас есть пациенты. У нас есть работа. Расслабляться некогда.

Нужно было немедленно гасить эту эйфорию. Расслабленный персонал — источник ошибок. Пока мы в больнице, мы на войне. Передышка это не повод для праздника, а время перезарядить оружие.

— Да-да, конечно, Илюха, ты прав, — тут же посерьезнел он. — Кстати, о пациентах! К Яне, ну, к той девушке из ординаторской, родители приехали! Из самого Владимира примчались, как только им сообщили. Уже третий час у нее в реанимации сидят.

Яна. Магическая кома. Я запустил поиск специалиста через барона, но это займет время. А родители здесь и сейчас. Это усложняет ситуацию. Разговор с ними будет тяжелым.

— И еще, — добавил Славик. — Мурадяна перевели сегодня из реанимации в неврологическое отделение. Говорят, он в сознании, но с речью какие-то проблемы, никого не узнает.

А это уже отличные новости. Пока меня не было жизнь в отделении текла, как бурная река. Все знали свое дело и хорошо выполняли его. Ну и положительная динамика Ашота не может не радовать.

— Понятно. Спасибо за информацию, Слава. Пойду проверю пациентов.

Палата номер четыреста восемнадцать. Женское терапевтическое отделение. Четыре часа тридцать минут. Я тихо, стараясь не скрипнуть, приоткрыл дверь.

Яна лежала все в той же неестественно-спокойной позе — на спине, руки аккуратно уложены поверх одеяла, лицо безмятежно. Если не знать, что это глубокая кома, можно было подумать, что девушка просто спит после тяжелого дня.

Рядом с ее кроватью на двух стульях сидели мужчина и женщина лет пятидесяти. Интеллигентные, осунувшиеся лица, усталые глаза, дорогая, но неброская одежда.

Мать держала безвольную руку дочери в своих и что-то тихо, безостановочно ей нашептывала. Отец сидел чуть поодаль и вполголоса читал вслух книгу.

— Добрый день, — я вошел, стараясь, чтобы мои шаги звучали как можно тише. — Я господин лекарь Разумовский, лечащий врач Яны.

Мужчина тут же поднялся и протянул мне руку. Рукопожатие было крепким, уверенным.

— Смирнов Петр Васильевич. А это моя жена, Ольга Николаевна. Мы родители Яны.

— Очень приятно. Вас не было видно сразу?

— Мы были в отъезде, за границей, — ответила мать, не выпуская руку дочери. Ее голос дрожал от сдерживаемых слез. — Узнали только вчера, когда вернулись… Нам сказали, что Яночка в коме… после… после аварии…

Отец положил руку ей на плечо, поддерживая.

— Мы сразу же примчались, — продолжил он уже более твердо. — Господин лекарь, скажите нам честно — какие у нее шансы?

Главное правило в общении с родственниками в такой ситуации — предельная честность, но без жестокости. Нельзя давать ложных надежд, но и нельзя убивать последнюю.

Нужно сместить акцент с расплывчатых шансов на конкретный план действий. Люди легче переносят плохие новости, если видят четкий алгоритм.

— Физически состояние Яны абсолютно стабильно, — начал я. — Все ее органы работают как часы. Проблема, как я и предполагал изначально, не в теле, а в сознании. Это кома магической природы. Стандартная терапия здесь, к сожалению, бессильна. Нам нужен специалист — целитель-менталист.

— Менталист? — отец нахмурился. Он был явно осведомлен. — Но их же единицы на всю Империю! Найти такого практически невозможно!

— Я знаю, — подтвердил я. — Но я уже начал поиски. У меня есть определенные связи, которые могут помочь в этом вопросе.

Я, как бы между делом, достал телефон и проверил сообщения. От барона пока тишина. Нужно будет завтра утром позвонить ему лично и напомнить. Дам ему еще один день на поиски.

— Мы читаем ей, — тихо сказала мать. — Нам сказали, что пациенты в коме иногда могут слышать.

— Это абсолютно правильно, — я ободряюще кивнул ей. — Контакт очень важен. Звук родных голосов, знакомые интонации — все это может стать тем якорем, который поможет ее сознанию удержаться и вернуться.

— Красивая девушка. Жалко ее… — пропищал в моей голове Фырк, который подлетел к кровати и с любопытством разглядывал Яну. — Может, мне попробовать до нее достучаться? Нырнуть в ее сознание, растормошить?

— Категорически нет, — мысленно отрезал я. — Это не обычное бессознательное состояние. Это магическая ловушка. Не зная ее устройства, ты можешь не помочь, а навредить. Не лезь.

— Господин лекарь, — мать подняла на меня глаза, полные слез и отчаянной надежды. — Вы же поможете? Вы же ее спасете?

Я посмотрел ей прямо в глаза. Мой голос прозвучал твердо.

— Я сделаю для этого все возможное. И, если потребуется, невозможное тоже. Я вам это обещаю.

Я подошел к кровати и активировал Сонар для контрольного осмотра.

Физиологические показатели — без динамики. Мозговая активность на минимальном, стволовом уровне. Определенно, нужен менталист. Моих сил недостаточно.

— Как только найду специалиста, мы немедленно начнем лечение., — сказал я, завершая осмотр.

Они благодарно кивнули. Я тихо вышел из палаты, оставив их наедине со своей дочерью и своей надеждой.

Неврологическое отделение на втором этаже было тихим местом. Палата номер двести три находилась в самом конце длинного, залитого тусклым вечерним светом коридора.

Я коротко постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. Ашот полулежал на функциональной кровати, основательно обложившись подушками. И выглядел он несравнимо лучше, чем в реанимации.

Положительная динамика была очевидна. Организм крепкий, отлично справлялся с последствиями травмы. Обширные синяки на лице превратились в расплывчатые желто-зеленые пятна, страшный отек полностью спал, и его черты лица снова стали четкими.

Но были и тревожные признаки, которые я заметил сразу, с первого взгляда. Его правая рука лежала на одеяле неестественно, чуть согнутая в локте, а пальцы были сведены в характерной позе — легкий, но очевидный спастический парез.

Правый уголок рта был едва заметно опущен, а носогубная складка сглажена — парез лицевого нерва. Очаговая неврологическая симптоматика. Левое полушарие.

— Привет, чемпион, — я подошел к кровати и сел на стул рядом. — Ну как ты?