Глава 10

Если нельзя захватить его снаружи, нужно заставить его двигаться изнутри. Выгнать. Как зверя из норы. Но чем? У меня нет инструментов, которые могли бы проникнуть в артерию за ним.

Но у меня есть инструмент, который может проникнуть куда угодно.

— Фырк, — мысленно позвал я. — Мне нужна твоя помощь. Срочно.

— Какая еще помощь? Я же сказал, он скользкий!

— Ты полезешь внутрь артерии.

— ЧТО⁈ — его мысленный вопль был оглушительным. — Ты спятил⁈ В эту слизь⁈ К этой мерзкой твари⁈ Ни за что!

Слушай внимательно, — мой мысленный голос был холодным, как сталь. — Ты нематериальный, можешь пройти сквозь стенку сосуда. Твоя задача — загнать паразита прямо в мой пинцет. Как пастух загоняет упрямую овцу в загон.

Фырк на секунду замолчал, осмысливая план.

— Это же… это же гениально! — наконец выдал он. — Операция «Загонщик»! Я буду твоим секретным, нематериальным хирургическим инструментом!

— Именно. Я сейчас введу пинцет в разрез и раскрою бранши максимально широко. Создам ловушку. Твоя задача — ударить паразита сзади, заставить его двигаться вперед, ко мне.

— Понял! Ныряю!

Для всех присутствующих в операционной я просто замер на несколько секунд, держа раскрытый пинцет внутри артерии.

— Разумовский, что ты делаешь? — нетерпеливо спросил Киселев. — Время идет!

— Жду подходящего момента, — спокойно ответил я.

Но внутри артерии в этот момент разворачивалась невидимая битва. Фырк без труда просочился сквозь стенку сосуда. Внутри было темно, тесно и склизко. Впереди, в глубине протока, извивалась темная тень врага.

— Ну, держись, червяк! — Фырк собрал свою энергию и ударил.

Он не коснулся его. Он создал за ним мощную энергетическую волну — концентрированное ощущение угрозы, страха, отторжения. Паразит дернулся.

Его примитивный инстинкт самосохранения сработал безупречно — он рванул вперед, прочь от невидимой опасности.

Прямо в мои раскрытые бранши.

Я почувствовал легкий, но отчетливый тактильный толчок, который передался от кончиков пинцета по металлу к моим пальцам.

— Есть контакт, — произнес я вслух.

Мои пальцы плавно, но твердо сжались, закрывая атравматичные бранши пинцета. Захват был произведен.

Паразит отчаянно забился, извиваясь всем своим скользким телом, пытаясь вырваться, но я держал его крепко, чувствуя его отвратительную, упругую силу.

— Начинаю экстракцию!

Миллиметр за миллиметром я начал вытягивать его из разреза в артерии.

Под двадцатикратным увеличением микроскопа это выглядело как рождение инопланетного монстра. Сначала из темной крови показалась уплощенная голова с мощной ротовой присоской, затем — широкое, листовидное тело, покрытое переливающейся слизью.

Сантиметр… три… пять…

— Боже мой, — потрясенно прошептал Киселев, следя за изображением на мониторе. — Он огромный!

Десять сантиметров… двенадцать… пятнадцать… Наконец, его хвостовой конец показался из разреза. Одним быстрым, но аккуратным движением я извлек его полностью и перебросил в металлический лоток с физраствором, который тут же подставила сестра.

Тварь отчаянно билась в лотке, сворачиваясь в тугой клубок и снова разворачиваясь. Пятнадцать сантиметров живого кошмара, который несколько месяцев убивал полковника изнутри.

— Как… — Киселев не мог оторвать взгляд от извивающегося монстра. — Как ты это сделал? Он же сам, он буквально прыгнул тебе в пинцет!

— Хирургическая интуиция, — я пожал плечами. — Иногда нужно просто выждать подходящий момент.

И иметь невидимого помощника. Фырк вынырнул из артерии и материализовался у меня на плече, брезгливо отряхиваясь.

— Фу! Больше никогда! Там такая гадость! Но мы его сделали!

— Десять минут ишемии, — напомнил Артем.

— Ревизия просвета, — скомандовал я, снова склоняясь к окулярам.

Я взял тончайший сосудистый зонд и осторожно ввел его в разрез артерии, проверяя, не осталось ли внутри яиц или более мелких особей.

— Чисто, — констатировал я через минуту. — Начинаем ушивание.

Два с половиной часа от начала операции. Паразит был извлечен, но это была лишь самая зрелищная часть дела. Теперь предстояло самое сложное — ушить восьмимиллиметровый продольный разрез на артерии диаметром в четыре миллиметра.

Это как зашить дырку в соломинке для коктейля, не сузив при этом ее просвет. С той лишь разницей, что эта «соломинка» была сделана из поврежденной, неэластичной живой ткани, и от качества каждого стежка зависела жизнь человека.

— Пролен семь-ноль, двойная игла, — я протянул руку, не отрывая взгляда от окуляров микроскопа.

Марина Сергеевна подала мне иглодержатель, в котором была зажата нить, на глаз — тоньше человеческого волоса.

Ее официальный диаметр — ноль целых семь десятых миллиметра. На обоих концах сияли крошечные атравматические иглы, изогнутые на три восьмых окружности, каждая длиной не более четырех миллиметров.

— Увеличение на максимум, — попросил я.

Я повернул ручку фокусировки. Сорокакратное увеличение.

Стенка артерии превратилась в детализированный ландшафт — была видна структура каждого коллагенового волокна, каждая клетка эндотелия на внутренней поверхности.

— Пятнадцать минут ишемии, — напомнил Артем. — Осталось максимум пять.

Восемь швов за пять минут. Меньше сорока секунд на один шов. Это включало вкол, выкол, протягивание нити и завязывание трех узлов.

Без права на ошибку, без права на переделку. Первый шов. Я подхватил иглу микропинцетом.

Прокол стенки снаружи внутрь, на расстоянии в один миллиметр от края разреза. Игла прошла через наружную адвентицию, мышечную медию и остановилась в долях миллиметра перед внутренней выстилкой, чтобы не повредить ее.

Легкий, выверенный поворот запястья — игла вышла в просвет сосуда. Я подхватил ее кончик, вывел через противоположный край изнутри наружу. Завязал первый узел — три оборота, плавная затяжка.

— Красиво, — прошептал Киселев, который, забыв о своей роли, с восхищением наблюдал за процессом в ассистентский окуляр микроскопа.

Второй шов. Третий. Четвертый. Я работал как автомат, полностью отключившись от внешнего мира.

За стеклом смотровой комнаты я краем глаза заметил движение. Журавлев подался вперед, практически прижавшись лбом к стеклу, пытаясь рассмотреть детали на мониторе.

Смотри, Журавлев. Смотри внимательно, как работает «неопытный» целитель третьего класса. Запоминай. Такого ты больше нигде не увидишь.

Пятый шов. Шестой.

— Ювелирная работа! — восхищенно пискнул Фырк. — Как Левша блоху подковывает!

Седьмой шов. Осталось два.

Я почувствовал, как мышцы предплечья начинают уставать. Сорок минут непрерывной работы под микроскопом давали о себе знать.

Появился микротремор — едва заметное дрожание, невидимое невооруженному глазу, но под сорокакратным увеличением кончик моего иглодержателя вибрировал, как крыло бабочки.

Спокойно. Дыхание ровное. Пульс под контроль.

Я использовал технику из прошлой жизни. Уперся локтем в специальную подставку на операционном столе, зафиксировал запястье, оставив подвижными только пальцы. Дрожь ушла.

Восьмой, последний шов.

Я аккуратно протянул нить и начал затягивать узел. Не слишком сильно, чтобы не прорезать ослабленную ткань. Не слишком слабо, чтобы обеспечить полную герметичность…

И в этот момент случилась катастрофа.

В момент финальной, самой плавной затяжки, истонченная, поврежденная паразитом и воспалением ткань не выдержала.

Нить, тонкая, но невероятно прочная, прорезала край стенки. На моих глазах, под чудовищным увеличением, по линии шва, прямо от последнего узелка, побежала трещина.

РАЗРЫВ

Алая артериальная кровь, даже при сниженном давлении, ударила тугим, пульсирующим фонтаном прямо мне в лицевой щиток. Теплые, липкие капли потекли по пластику.

— КРОВОТЕЧЕНИЕ! — заорал Артем. — Давление падает! Семьдесят на сорок!

— Зажимай! Быстрее зажим! — Киселев в панике бросился к ране с зажимом Сатинского в руке.

Зажим раздавит и так поврежденную стенку. Это конец. Нужно другое решение. Прямое пальцевое прижатие. Немедленно.

— СТОП! — рявкнул я. Мой голос, усиленный акустикой операционной, прозвучал как выстрел и заставил всех замереть. — НЕ ТРОГАТЬ!

Я молниеносно прижал разрыв подушечкой указательного пальца левой руки. Фонтан крови мгновенно иссяк.

Пульсация артерии теперь отдавалась прямо в мой палец. Я был пробкой в этой пробоине.

— Тихо, — сказал я уже спокойнее. — Всем тихо и слушать только меня.

Паника убивает пациентов быстрее, чем кровотечение. Первоочередная задача — восстановить управление командой. Дать каждому четкую, выполнимую задачу.

— Игнат Семенович, отсос в правую руку. Убирай кровь, мне нужен идеальный обзор. Артем, давление на минимум — шестьдесят систолическое. Держи на этой грани, но ни миллиметром ниже.

— Но это может вызвать ишемию мозга!

— Делай! Марина Сергеевна, заплатка из аутовены, которую мы заготовили. Срочно!

— Какого размера?

— Пять на три миллиметра. И пролен восемь-ноль, четыре нити на отдельных иглах.

Простой шов уже не сработает. Ткань не держит.

Нужна реконструкция, укрепление всей зоны с помощью аутовенозной пластики. Сложнее, дольше, но это единственный надежный вариант.

Пока сестра готовила заплатку, я, не отрывая взгляда от раны, аккуратно перехватил разрыв большим пальцем той же левой руки, освобождая указательный и средний для манипуляций.

— Семнадцать минут ишемии, — голос Артема дрожал.

— Знаю. Работаем быстро.

Марина Сергеевна подала мне на кончике пинцета крошечный, почти невесомый овальный лоскут вены.

А теперь самое сложное. Пришить заплатку одной рукой, в то время как другая рука прижимает артерию.

— Игнат Семенович, — я посмотрел на Киселева. — Сейчас вы будете моей второй рукой. Делайте в точности то, что я скажу.

— Готов, — он сглотнул, но в его глазах появилась былая сосредоточенность.

— Держите заплатку микропинцетом. Позиция — точно над разрывом, ориентация продольная.

Он выполнил. Его рука, на удивление, не дрожала.

— Теперь прокалывайте иглой край заплатки. Я проведу иглу через стенку артерии.

Началась работа, похожая на танец двух скорпионов. Киселев держал заплатку. Я, изловчившись, одним движением пальцев левой руки подхватывал иглу, проводил ее через стенку артерии и выводил наружу.

Он перехватывал иглу и под моим контролем завязывал узел.

Первый фиксирующий шов. Второй. Заплатка легла на место.

— Теперь я уберу палец, — предупредил я. — Игнат Семенович, готовьте отсос.

Я медленно, миллиметр за миллиметром, начал ослаблять давление большого пальца. Кровь просочилась по краям заплатки, но уже не фонтаном, а ленивой струйкой.

— Быстро заканчиваем!

Теперь, работая двумя руками, я наложил оставшиеся швы с невероятной скоростью. Непрерывный обвивной шов — стежок за стежком, я герметично пришивал заплатку к стенке артерии.

Последний стежок. Затяжка. Узел.

— Девятнадцать минут тридцать секунд, — выдохнул Артем. — Еще чуть-чуть, и начались бы необратимые повреждения…

— Снимаем турникеты. Восстанавливаем кровоток, — скомандовал я.

Это был момент истины. Киселев медленно ослабил сначала дистальный, потом проксимальный турникет.

Артерия наполнилась алой, пульсирующей кровью. Венозная заплатка натянулась, но выдержала. Швы держали. Подтекания не было.

— Держит, — констатировал я. — Кризис преодолен.

В операционной повисла оглушительная тишина. Все, затаив дыхание, смотрели на маленькое чудо — пульсирующую артерию с аккуратной белесой заплаткой.

Киселев первым нарушил молчание. Его голос был полон шока и благоговения.

— Это было… Я никогда не видел, чтобы кто-то шил артерию одной рукой. Это… это невозможно.

— Возможно, если нет другого выбора, — я устало откинулся от окуляров микроскопа.

— Ты герой! Ты супергерой! — восторженно завопил в моей голове Фырк. — Ты заткнул дырку пальцем и зашил ее одной левой.

Прошло почти четыре часа с момента первого разреза. Самое опасное было позади. Теперь оставалась «рутина».

«Рутина» в кавычках, разумеется. Холедохотомия на фоне токсического гепатита и остаточной коагулопатии — это сама по себе операция повышенной сложности.

— Переходим к санации желчных путей, — объявил я. Атмосфера в операционной разрядилась, напряжение спало. — Игнат Семенович, выделите общий желчный проток.

Это был жест доверия. Я возвращал Киселеву его роль хирурга.

Он молча кивнул и аккуратно выделил из окружающих тканей холедох — трубку диаметром около восьми миллиметров, по которой желчь течет из печени в двенадцатиперстную кишку. При пальпации под пальцами ощущались мелкие, плотные неровности — скопления паразитов внутри.

— Холедохотомия, — скомандовал я. — Продольный разрез, десять миллиметров.

Киселев взял скальпель номер одиннадцать с тонким, заостренным кончиком и сделал аккуратный разрез по передней стенке протока.

И оттуда полезли они. Десятки, сотни мелких, плоских, похожих на огуречные семечки описторхов. Извивающийся, шевелящийся клубок омерзительной паразитической жизни хлынул в рану вместе с густой, темной желчью.

— Господи, — молоденькая операционная сестра отшатнулась. — Сколько же их там!

— Штук восемьдесят, может, сто, — прикинул я на глаз. — Целая колония.

— Детский сад паразитов! — присвистнул Фырк. — Ясли для червяков!

— Промывание, — скомандовал я. — Литр теплого физраствора с бетадином.

Я взял большой, 200-миллилитровый шприц Жане, подсоединил к нему тонкий катетер и ввел его в проток. Мощная струя антисептического раствора под давлением начала вымывать паразитов. Они вылетали из разреза потоком жидкости, падая в подставленный лоток.

— Еще литр.

Я промывал снова и снова, пока из протока не пошла абсолютно чистая, прозрачно-янтарная жидкость без малейшей примеси паразитов.

— Холедохоскопия для контроля, — попросил я.

Сестра подала мне тонкий, гибкий эндоскоп диаметром всего три миллиметра. Я ввел его в разрез, осматривая проток изнутри. На мониторе появилась картинка: розовая, но во многих местах изъязвленная от присосок паразитов слизистая. Но она была чистой.

— Санация завершена. Ушиваем холедохотомию.

Нить викрила четыре-ноль. Непрерывный шов. Герметичность проверил, введя в проток физраствор — ни капли не просочилось.

— Устанавливаем дренаж по Керу, — решил я. — На всякий случай.

Дренаж — это моя страховка. Если внутри остались единичные, незамеченные особи или яйца, они выйдут с током желчи наружу, а не попадут в кишку, что предотвратит рецидив.

Т-образная трубка легла на место.

— Дренирование брюшной полости.

Две широкие силиконовые трубки — одну я подвел к ложу печени, другую установил в малый таз. Для оттока любого раневого отделяемого.

— Начинаем ушивание раны, — объявил я финальный этап.

Это была методичная, почти медитативная работа.

Послойное восстановление анатомии. Брюшина — непрерывный шов викрилом.

Мышцы — отдельные узловые швы, чтобы не нарушить их кровоснабжение. Апоневроз, каркас передней брюшной стенки, — особенно тщательно, прочной, нерассасывающейся нитью, П-образными швами.

— Внутрикожный косметический шов, — сказал я сестре, когда мы дошли до кожи.

Он — полковник. Человек, который ценит порядок и эстетику. Стандартный узловой шов оставит грубый, уродливый рубец-«гусеницу». Внутрикожный косметический шов — это дань уважения пациенту. Хирургия не только спасение жизни, но и качество этой жизни после.

Я взял тонкую нить монокрила три-ноль. Стежок за стежком, я сшивал края кожи изнутри. Снаружи оставалась лишь тонкая, идеально ровная линия. Когда шов будет снят, останется едва заметный, тонкий рубец.

— Асептическая повязка.

Час пятьдесят минут дня. Прошло пять часов и пятьдесят минут с начала операции.

— Последний шов, — объявил я, завязывая финальный узел и обрезая нить.

Я отступил от стола.

Руки мелко дрожали от колоссальной усталости. Спина, напряженная почти шесть часов, казалась каменной. Но в голове была звенящая пустота и глубокое удовлетворение. Мы справились.

Артем начал выводить пациента из наркоза.

— Прекращаю подачу севофлурана. Ввожу антидот миорелаксантов.

Через пять минут на мониторе появились первые самостоятельные вдохи. Еще через пять полковник Обухов открыл глаза.

— Операция завершена успешно, — сказал я ему, склонившись над его лицом. — Паразиты удалены. Все чисто.

Он слабо улыбнулся и снова закрыл глаза, погружаясь в целительный послеоперационный сон.

Комната отдыха хирургического отделения. Маленькая, обшарпанная комнатушка со старым продавленным диваном, хромающим столом и вечным запахом дешевого кофе. Но после шести часов непрерывного напряжения в стерильном аду операционной она казалась настоящим раем.

Мы сидели втроем — я, Киселев и Артем.

На столе дымились три кружки с растворимым кофе, но никто к ним не прикасался. Все молчали, пытаясь переварить и осознать то, что только что произошло.

Киселев сидел, уставившись в свои большие, сильные руки хирурга. На его лице было выражение человека, который только что увидел настоящее чудо и теперь отчаянно пытался в него поверить.

Артем, откинувшись на спинку стула, медленно массировал виски. Шесть часов непрерывного балансирования на грани между жизнью и смертью пациента вымотали его до предела.

Я же просто сидел, откинувшись на спинку дивана, и закрыл глаза. Внутри была абсолютная пустота.

— Эй, герой! Ты чего там? — Фырк, невидимый для остальных, устроился у меня на коленях. — Мы же победили!

Первым тишину нарушил Киселев. Его голос был тихим, без привычного начальственного апломба.

— Я до сих пор не понимаю, как ты поймал того… первого. Он же сам, он буквально прыгнул тебе в пинцет. Я стоял в метре и видел все своими глазами на мониторе. Это было невозможно.

— Иногда, когда долго смотришь в бездну, она начинает тебе помогать, — философски ответил я, не открывая глаз.

Артем усмехнулся.

— А я до сих пор в шоке от того разрыва артерии, — сказал он. — Я был на сто процентов уверен — все, мы его потеряли. А ты просто заткнул дырку пальцем и продолжил шить. С таким спокойствием, будто штопаешь старый носок.

— Главное правило хирурга: в операционной паникует только пациент, — произнес я как аксиому. — Все остальные — работают.

Мы снова замолчали. Но тишина изменилась. Из напряженной и тяжелой она стала спокойной, почти умиротворенной. Тишина товарищества.

Киселев медленно повернулся ко мне.

— Знаешь, Разумовский, я сорок лет в хирургии. Думал, что видел все. Пересадку почки, операцию на открытом сердце, сшивание оторванных конечностей. Но сегодня… сегодня я понял, что ничего не знаю, — он говорил медленно, подбирая слова. — Ты использовал техники, о которых я только читал в столичных журналах. Ты провел операцию уровня лучшей университетской клиники Империи. Ты… ты хирург. С большой буквы хирург!

Если бы ты только знал, насколько ты прав, Игнат Семенович.

— Вот так! Пусть знают наших! — с гордостью пискнул Фырк. — Хирург из будущего и его гениальный пушистый ассистент!

Киселев медленно встал, подошел к старому, обшарпанному шкафчику в углу. Порывшись в нем, он достал пыльную, запечатанную сургучом бутылку.

— Мой «эН-Зэ», — пояснил он. — Имперский коньяк, двадцатилетней выдержки. Берег для особого случая. Думаю, сегодня он наступил.

Он нашел три пыльные рюмки, сполоснул их под краном и разлил янтарную, пахнущую ванилью и дубом жидкость.

— Я не знаю, как ты это сделал. И, честно говоря, не хочу знать, — он поднял свою рюмку. — Но сегодня я видел не просто операцию. Я видел настоящее искусство. За искусство!

Мы молча чокнулись. Коньяк обжег горло и разлился горячей, живительной волной по уставшему телу.

В этот момент в дверь комнаты отдыха тихо постучали. Вошла Кобрук. Она выглядела уставшей, но в ее глазах горел огонь. Она все знала.

— Илья Григорьевич, можно вас на минуту?

Я поставил рюмку и поднялся. Киселев тут же встал следом.

— Нет, Игнат Семенович, — мягко, но твердо остановила его Кобрук. — Разговор только с Ильей Григорьевичем.