Глава 12

Ашот медленно повернул ко мне голову.

На мгновение его лицо озарилось искренней, детской радостью. Но эта вспышка тут же погасла, сменившись тяжелой тоской человека, запертого в собственном теле.

Он открыл рот. Я видел, как напряглись мышцы на его шее, как вздулись вены на висках. Лицо начало медленно краснеть от чудовищного усилия.

— Н-но… — первый слог дался ему с таким трудом, словно он выталкивал через горло невидимую каменную пробку. — Р-ма…

Классическая моторная афазия Брока.

Понимание речи сохранено, но продукция нарушена. Связь между центром планирования речи и моторными центрами коры головного мозга была разорвана гематомой.

Он знал, что хочет сказать «нормально», но не мог отдать приказ речевому аппарату. Больше он не смог выдавить ни звука.

Два жалких, искаженных слога вместо простого слова. Ашот зарычал от злости — низкий звук раненого зверя. Его левая, здоровая рука сжалась в кулак и с силой ударила по матрасу.

БУХ!

Потом еще раз.

БУХ!

И еще.

БУХ! БУХ! БУ-Х!

В его глазах заблестели слезы. Это были слезы не от боли. От унижения, от бессилия, от слепой ярости на предавшее его тело.

— Бедняга! — сочувственно покачал головой Фырк. — Представь себе, все слова в голове крутятся, хочешь сказать, а рот не слушается! Я бы тоже психанул!

Я быстро подошел к кровати, сел на ее край и положил руку ему на плечо. Под моей ладонью ощущались твердые, как камень, мышцы — даже недели неподвижности не смогла полностью атрофировать мускулатуру бывшего бойца.

— Тихо, тихо, — мой голос был спокойным и уверенным. — Не надо так. Я все понимаю. Абсолютно все.

Он посмотрел на меня с недоверием. Как ты можешь понимать? Ты здоров, ты можешь говорить!

— Знаешь, твоя злость — это хорошо, — продолжил я.

Ашот удивленно приподнял левую бровь. Правая осталась неподвижной.

— Серьезно, это отличный знак, — я говорил как лектор, объясняющий простую истину. — Злость означает, что ты не сдался. Не смирился. Что ты борешься. Знаешь, что происходит с мышцами после тяжелой тренировки в зале?

Он слабо, неуверенно кивнул.

— Они болят. Горят. Кажется, что вот-вот разорвутся. Но именно так они растут и становятся сильнее. Мозг — такая же мышца. Только гораздо сложнее. Эта твоя злость, это напряжение, эти отчаянные попытки говорить — все это признаки того, что твой мозг работает. Он пытается проложить новые пути. Обходные маршруты вокруг поврежденных участков.

Нейропластичность — величайшее открытие современной неврологии. Мозг не статичная структура. Он способен к реорганизации. Наша задача дать ему правильный стимул и не позволить отчаянию запустить процессы атрофии.

— Давай-ка позанимаемся, — я взял с тумбочки книгу, которая лежала тут. Видимо, кто-то из неврологов занимался с ним или только собирался. — Принес тебе кое-что особенное.

Я положил яркую, красочную книжку ему на колени. Он уставился на нее с полным недоумением.

Недоумение на его лице быстро сменилось обидой, даже оскорблением.

Для сильного, взрослого мужчины это унизительно. Нужно немедленно объяснить логику, пока он не замкнулся в себе.

— Стоп, — я поднял руку, видя его реакцию. — Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. «Это для младенцев, а я не младенец». Верно?

Он мрачно кивнул.

— Так вот, послушай меня внимательно. После травмы твой мозг в области, отвечающей за речь, — действительно как у младенца. Все нейронные связи разорваны, привычные пути нарушены. И восстанавливать их нужно точно так же, как ребенок учится говорить — с самого начала. С простых звуков, потом слоги, потом слова.

Я открыл первую страницу. Огромный, сочный красный арбуз и буква «А» размером с мою ладонь.

— Забудь все сложные слова. Сейчас мы начнем с самых основ. Смотри на мои губы. А-а-а…

Я утрированно, как логопед, артикулировал, широко открывая рот и показывая, как должны работать губы и язык.

— А-а-а… Видишь? Рот открыт широко, язык лежит плоско. А-а-а…

Ашот все еще смотрел на меня с обидой, но в его глазах уже появилась упрямая решимость. Он облизал пересохшие губы, сглотнул и открыл рот.

— А… — первая попытка вышла хриплой, едва слышной.

— Хорошо! Еще раз! Громче!

— А… а… — уже лучше, звук стал четче.

— Отлично! Получается! Теперь следующая!

Я перелистнул страницу. Большой баран с закрученными рогами, буква «Б».

— Смотри — губы сначала сжимаем плотно-плотно, — я показал, — потом резко размыкаем. Как будто воздушный шарик лопается. Б-б-б…

— О, смотри, он реально старается! — подпрыгнул на тумбочке Фырк. — Губами так смешно работает, как рыба!

Ашот сосредоточенно повторил движение моих губ:

— Б… б-ба…

— Молодец! Двигаемся дальше!

Следующие десять минут были для него настоящей пыткой. Мы методично проходили алфавит.

После каждых трех-четырех звуков приходилось останавливаться. Его лицо покрывалось потом, дыхание становилось тяжелым.

Речевые мышцы, отвыкшие от работы, уставали, как после марафонского забега.

Удивительно, как мы не замечаем, какая это сложная, ювелирная работа — говорить. Десятки мышц должны работать в идеальной синхронизации. Язык, губы, гортань, диафрагма. И все это контролирует мозг, посылая тысячи нервных импульсов в секунду.

К середине занятия пижама Ашота промокла от пота. Но он упрямо, стиснув зубы, продолжал. И к концу…

— Дом, — произнес он. Медленно, с огромным усилием, но абсолютно четко.

— Сын, — второе слово далось ему уже легче.

— Да, — и третье.

Я с улыбкой закрыл книгу и хлопнул его по здоровому плечу.

— Вот видишь? Три полноценных, осмысленных слова за одно занятие! Это огромный прогресс!

В глазах Ашота впервые за все это время мелькнула надежда. Он попытался улыбнуться — вышло криво из-за пареза правой стороны лица, но абсолютно искренне.

— Завтра мы добавим еще три слова. Послезавтра — еще. Через неделю ты сможешь строить простые фразы. Через месяц — говорить целыми предложениями. А через три месяца вернешься на свою работу и будешь также щебетать с покупателями как и раньше!

Он с сомнением покачал головой.

— Не веришь? — я наклонился к нему ближе. — А зря. Я видел десятки случаев восстановления после тяжелой афазии. И знаешь, что их всех объединяло? Упрямство. Те, кто упрямо, через боль и слезы, занимался каждый день, — восстанавливались. Те, кто сдавался и жалел себя, — оставались немыми. Ты из какой категории, боец?

Ашот медленно поднял левую руку и сжал ее в крепкий кулак. Ответ был очевиден.

Теперь можно было переходить к серьезным вещам.

— А теперь другая тема, — мой тон стал серьезнее. — Я знаю, что произошло. Кто тебя избил. И почему.

Лицо Ашота мгновенно потемнело. В его глазах вспыхнула былая ярость.

— Мкртчян все еще в нашей больнице. Под охраной. Как только его выпишут — а это случится уже совсем скоро — его заберет полиция. Будет суд. Будет приговор. Он ответит за все.

По щекам Ашота медленно потекли слезы. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, напрягаясь всем телом:

— Сп… сп…

«Спасибо». Он хотел сказать «спасибо».

— Не нужно, друг, — я остановил его. — Не утруждайся. Береги силы для восстановления. Мы обо всем позаботимся.

Я встал, собираясь уходить. Уже у двери я обернулся.

— Завтра в это же время к тебе придет невролог. Занимайся с ним также как со мной. Будь упорным. И не забывай — ты сильный. Ты справишься. И еще…

Я сделал паузу.

— Твои дети ждут, когда папа снова заговорит с ними. Не подведи их.

Он решительно кивнул, вытирая слезы тыльной стороной левой руки.

Я вышел из палаты. В коридоре Фырк запрыгнул мне на плечо.

— Знаешь, двуногий, а ты хороший лекарь. Не только тело лечишь, но и душу.

Иногда душа нуждается в лечении гораздо больше, чем тело.

Я спустился этажом ниже, в родное хирургическое отделение. Коридор был оживлен — медсестры катили каталки с пациентами, ординаторы бегали с историями болезней, из открытой двери процедурной доносился резкий запах спирта и йода.

Но в конце коридора, у палаты номер сорок два, привычная больничная суета резко обрывалась. По обе стороны от двери, как часовые у входа в царские покои, застыли два полицейских в полной форме. Только вместо царя там, за дверью, лежал бандит.

Артур Мкртчян. Оперативные данные: главарь Муромской ОПГ. Специализация: рэкет, вымогательство, наркоторговля. Статус: главный подозреваемый по делу о покушении на убийство Ашота. Текущий статус: мой пациент.

Старший из полицейских — сержант лет сорока с пышными усами — заметил меня издалека и выпрямился по стойке смирно.

— Господин лекарь Разумовский! Доброе утро!

— Доброе утро, сержант…

— Петров, господин лекарь. Сержант Петров. А это — младший сержант Сидоров.

Младший, коренастый парень лет двадцати пяти с бычьей шеей и непроницаемым лицом, коротко кивнул.

— Я лечащий лекарь этого пациента, — представился я. — Могу я взглянуть на его медицинскую карту?

— Конечно, господин лекарь! — Петров тут же достал из-за пояса увесистую папку. — Только внутрь мы вас, извините, пустить не можем. Приказ капитана Громова — никого, кроме специального персонала.

— Специального? — я взял папку.

— Ну да, — Петров понизил голос, словно делился военной тайной. — К нему заходят только особые медработники. Медбрат Кузьма — он в прошлом десантник, в Катаре воевал. И две медсестры — Валентина и Зинаида, обе присланы из Управления.

— Ого! — присвистнул Фырк. — Целый отряд спецназа для одного больного! Боятся, что он сбежит через капельницу? В этом здании вроде только я могу.

— А лекари? — поинтересовался я, открывая карту.

— Господин лекарь Киселев заходит. Но только в сопровождении нашего Кузьмы. Мкртчян — зверь, даже больной.

Поведение соответствует психотипу. Даже в ослабленном состоянии сохраняет агрессию. Типично для хищников, загнанных в угол.

Я углубился в изучение медкарты.

Диагноз, который я ему поставил, — синдром Чарджа-Стросса и вылечил «Эгидой-7» с параличом всего тела…

Я просмотрел анализы в динамике. Динамика была обнадеживающей. После недели агрессивной иммуносупрессивной терапии — преднизолон в ударных дозах, циклофосфамид — и ежедневного плазмафереза показатели пошли на улучшение.

Эозинофилы снизились до восьми процентов. СОЭ — тридцать. Креатинин — сто двадцать, почти норма. Сыпь на коже бледнела, дыхание выровнялось.

Еще два-три дня максимум. Мы вывели его из острого состояния.

Дальше — поддерживающая терапия, которую он сможет получать и в условиях тюремной больницы. Пора передавать его в руки правосудия.

— Хорошие новости, сержант, — я закрыл папку и вернул ее Петрову. — Состояние вашего подопечного стабилизировалось. Через пару дней сможете его забирать.

— Вот это да! — лицо сержанта расплылось в широкой улыбке. — Капитан будет рад! Мы тут уже две недели этого гада караулим!

— Кстати, капитан Громов сюда заглядывает?

— Нет, — покачал головой Петров. — Говорит, не хочет видеть эту рожу до самого суда. Боится, что не удержится и врежет ему прямо здесь. Мы ему каждый день по телефону докладываем.

— Понятно.

Младший сержант Сидоров, до этого молчавший как истукан, вдруг подал голос:

— Господин лекарь, а это правда, что вы вчера червя из артерии вытащили? Размером с карандаш?

Слухи мутируют быстрее, чем паразиты в аномальной зоне. Был плоский гельминт длиной в пятнадцать сантиметров, стал «червь размером с карандаш». Завтра будет «змей размером с удава».

— Не совсем червь. Плоский паразит-описторх. И да, довольно крупный экземпляр, — спокойно подтвердил я.

— Во дает! — искренне восхитился Сидоров, когда я уже уходил от него. — Я бы на вашем месте, наверное, в обморок упал!

— Еще бы! — хихикнул в моей голове Фырк. — Если бы он знал, как я этого «червяка» изнутри гонял!

Я достал телефон и набрал номер Громова. После двух гудков в трубке раздался его бодрый, энергичный голос:

— Алло! Илья Григорьевич! Рад вас слышать! Что там с нашим «подопечным»?

— Здравствуйте, Иван Петрович. Все в порядке. Васкулит под контролем, функция почек практически восстановилась. Через два, максимум три дня, он будет готов к транспортировке.

— Отлично! Превосходно! — голос Громова звучал торжествующе. — А вы знаете, что мы тут натворили, пока вы его с того света вытаскивали?

— Что именно?

— Всю его шайку накрыли! Двенадцать человек! Всех его боевиков повязали!

— Впечатляет.

— И это еще не все! Нашли их общак — три миллиона рублей наличными! Оружейный склад — пятнадцать стволов, две гранаты! И наркотики — почти килограмм кокаина!

Серьезная организация. Годами терроризировали город. И вся эта структура рухнула, потому что ее главарь слег с редчайшей аутоиммунной болезнью. Ирония.

— Но без самого Мкртчяна дело будет неполным, — продолжил Громов. — Он — главарь. Мозг всей организации. Остальные — просто исполнители. Так что ждем его с нетерпением!

— Скоро дождетесь. Он почти здоров. Физически, по крайней мере.

— А морально ему предстоит серьезное испытание! — мрачно сказал Громов. — Покушение на убийство, организация преступного сообщества, вымогательство в особо крупном размере, незаконный оборот оружия и наркотиков. Это минимум пятнадцать лет строгого режима. А с учетом его рецидива — и все двадцать потянут!

— Справедливо.

— Более чем! После того, что он сделал с вашим другом Мурадяном… Кстати, как Ашот? Восстанавливается?

— Потихоньку. Речь возвращается. Медленно, но верно.

— Передавайте ему от меня привет. Скажите — мы отомстим за него. По закону, но очень жестко.

— Передам обязательно.

— Спасибо, господин лекарь! Держите меня в курсе!

Я положил трубку.

На часах — шесть часов вечера. Рабочий день подходил к концу. Я стоял у своего шкафчика, снимая белый халат. Операция прошла успешно, можно было со спокойной душой идти отдыхать. А завтра возвращаться уже к свои аппендэктомиям, герниопластикам и холецистэктомиям.

Рутина. Но после запредельного экстрима эта предсказуемая, понятная работа будет как бальзам на душу. Восстановление порядка во вселенной.

Я повесил халат на крючок и достал свой обычный свитер. Переодевался не спеша — никуда торопиться было не нужно, экстренных вызовов не предвиделось.

В этот момент дверь ординаторской со скрипом распахнулась, и на пороге появились Фролов и Величко, мои «любимые» ординаторы. Но что-то в них было не так.

— Добрый вечер! — неожиданно поздоровался Фролов.

— Добрый вечер! — эхом отозвался Величко.

— Что⁈ «Хомяки» научились говорить «добрый вечер»⁈ — пропищал он у меня в голове. — Это точно конец света! Проверяй, может, у них температура!

— Да, вроде бы виделись уже. Добрый вечер, коллеги, — ответил я, с интересом их разглядывая.

Они выглядели… профессионально. Халаты были на удивление чистыми и даже почти выглаженными. Волосы причесаны. Даже их обувь была начищена.

— Тоже домой собираетесь? — спросил я, натягивая свитер.

— Да, смена закончилась, — кивнул Фролов, открывая свой шкафчик. — Тяжелый день сегодня выдался.

— Правда? — я не смог скрыть легкого удивления. — И что же было тяжелого?

— Три аппендицита подряд! — ответил Величко, и в его голосе звучала неподдельная гордость. — Один из них еще и с начинающимся перитонитом. Еле успели на стол подать.

— И прободная язва у мужика, — добавил Фролов. — Прямо в приемном покое перфорация случилась. Экстренно взяли в операционную.

Они… работали? По-настоящему? Не отсиживались в курилке, не прятались от Киселева, а стояли у операционного стола? Что-то определенно изменилось в этом мире.

— И как, справились? — спросил я.

— Под руководством Игната Семеновича, конечно, — скромно потупился Фролов. — Но да, справились. Я даже сам последний аппендицит ушивал. Игнат Семенович только наблюдал и подсказывал.

— Культю аппендикса ушивал? Сам?

— Кисетным и Z-образным швами, как учили! — гордо отрапортовал он.

— Не может быть! — восхищенно пискнул Фырк. — Суслик научился шить кисетным швом! Это фантастика! Что ты с ними сделал, двуногий⁈

Да эти парни с каждым днем удивляют меня все больше и больше.

— Похвально, — ровно кивнул я. — Рад, что вы серьезно относитесь к своей профессии.

— Илья, — Фролов подошел ко мне ближе и понизил голос. — Можно личный вопрос?

— Давай.

— Как ты все-таки сделал тот фокус с паразитом? Ну, когда он сам к вам в пинцет прыгнул? Мы с Семеном весь день голову ломали, так и не смогли понять!

— Профессиональный секрет, — я позволил себе легкую улыбку.

— Ну хоть намекните!

— Скажем так, — я посмотрел на них. — Иногда нужно просто выждать правильный момент. И добыча сама придет в руки охотника.

Они переглянулись, явно ничего не поняв.

— Загадками говоришь, как древний мудрец, блин — вздохнул Величко.

— Может, когда-нибудь расскажу подробнее. Когда вы будете к этому готовы.

— А когда мы будем готовы? — с надеждой спросил Фролов.

— Когда сможете самостоятельно, без моей помощи и помощи Киселева, выполнить резекцию желудка по Бильрот-2.

— Резекцию желудка⁈ — ахнул Величко. — Это же высший пилотаж!

— Вот именно. Есть, к чему стремиться.

Мы вышли из ординаторской вместе. У главного входа в больницу наши пути разошлись — они повернули налево, а я — направо, к своему дому.

Фырк, который всю дорогу молчал, устроился поудобнее на моем плече.

— Знаешь, двуногий, а может, из них еще что-то и получится? Если они и дальше так стараться будут?

Может быть. Мотивация — великая сила. А шоковая терапия в виде демонстрации настоящей, высшей хирургии лучший мотиватор из всех. Посмотрим. Время покажет.

Вечером моя уютная квартира после больничной суеты казалась настоящим оазисом покоя. Высокие потолки, толстые стены, глушившие шум улицы, большие окна, выходившие в тихий двор.

Мы с Вероникой устроились на широком диване в гостиной. По телевизору шли местные новости — диктор монотонным, убаюкивающим голосом рассказывал про рекордный урожай свеклы в Муромском районе.

Рекордный урожай свеклы. Самая важная новость дня. И это было хорошо. Это означало, что большой мир живет своей, нормальной жизнью, пока мы в своем маленьком мирке сражаемся с мутировавшими паразитами и гильдейскими интригами.

Хорошо, что про мою операцию не рассказывают по телевизору.

Вероника прижалась ко мне, положив голову мне на плечо. В ее руках была большая кружка с дымящимся травяным чаем, от которого по комнате плыл умиротворяющий аромат мяты и ромашки.

— Знаешь, а вся больницы только о тебе и говорит, — сказала она тихо, поглаживая мою руку.

— Правда? И что же говорят?

— О! — она тут же оживилась, села ровнее. — Я сегодня забежала к девчонкам в приемное отделение. А там такое творится! Сидят Галя и Света, две наши главные сплетницы, и на полном серьезе обсуждают. Галя говорит: «Слышала, наш Разумовский червя из артерии достал! Мне Марина из операционной рассказала, говорит, размером точно с карандаш был!» А Света ей отвечает: «Да что карандаш! Мне санитарка тетя Люба, которая операционную мыла, по секрету сказала — он был как змея, не меньше полметра длиной, и шипел!»

— Полметра! Ха-ха-ха! — Фырк, дремавший на спинке дивана, расхохотался. — Через неделю будет метр, а через месяц — удав!

— Да-да, — мысленно усмехнулся я. — Я же говорю — скоро анакондой станет.

Закон гиперболы. Любое значимое событие в замкнутом социуме обрастает мифическими деталями. Люди не хотят верить в сложную, скучную правду. Им нужна легенда. Что ж, пусть будет.

— Больничные легенды рождаются быстро, — усмехнулся я.

— Но ведь это правда? — она посмотрела на меня с любопытством. — Ты действительно одной рукой оперировал?

— Ну… технически да. Но это была вынужденная мера.

— Вынужденная! — она шутливо ткнула меня кулачком в плечо. — Ты герой, а еще и стесняешься! Таким гордиться надо!

— Я просто делал свою работу, — это была чистая правда.

— Ой, какой скромный! — Вероника отставила кружку на столик и повернулась ко мне всем телом. Ее взгляд стал серьезным. — Знаешь что? После такого стресса, после такой операции, тебе совершенно точно нужен настоящий отдых.

— Отдых?

— Помнишь, мы собирались на рыбалку? Еще неделю назад планировали?

Рыбалка. Точно. В этой круговерти событий я совсем про нее забыл. Простая, нормальная жизнь. Удочка, озеро, костер. Это казалось чем-то из другого мира. Из прошлой жизни, в которой я так и не находил на это времени.

— Помню, конечно.

— Так давай на этих выходных поедем! — ее глаза загорелись энтузиазмом. — Уедем за город, на Оку. Там такие места красивые! Палатку поставим, костер разведем, рыбу будем ловить!

— Ночью? А ты не замерзнешь?

— Ну и что! Оденемся потеплее! Зато никого не будет, тишина, покой. Только ты, я и природа. Никаких пациентов, никаких операций, никаких паразитов в артериях!

— О! Рыбалка! Я тоже хочу! — подпрыгнул Фырк. — Буду рыбу загонять тебе прямо на крючок! Это я умею теперь.

Идея была невероятно заманчивой. После недели абсолютного безумия — просто сидеть с удочкой на берегу реки.

— Знаешь что? — решился я. — А поехали! В субботу с самого утра выдвигаемся!

— Правда⁈ — Вероника просияла. — Ура! Ты согласился!

Она бросилась мне на шею, осыпая мое лицо градом счастливых, сумбурных поцелуев.

— Ой, я так рада! Я тебя обожаю! Ты самый лучший на свете!

Вот ради чего все это. Не ради славы, не ради званий. А ради того, чтобы видеть ее такой — счастливой, живой, беззаботной. Это и есть главный результат, главная награда.

— Эй, эй! — смеялся я, пытаясь увернуться. — Я же еще ничего не сделал!

— Ты согласился! Для тебя это уже подвиг! Ты же такой занятой у меня всегда!

Она вскочила с дивана и побежала к шкафу.

— Так, нужно немедленно все спланировать! Где мой блокнот?

Найдя блокнот и ручку, она уселась за стол и с видом генерала, планирующего наступление, начала писать, бормоча вслух:

— Палатка — возьму у Нинки. Спальники — две штуки, у меня есть. Котелок, посуда — найдем. Удочки… удочки нужно будет проверить и почистить. Они у меня от отца остались. Давно в чулане лежат. Наживка — червей купим по дороге. Продукты… О, продукты!

Следующий час она с заразительным энтузиазмом планировала нашу поездку. Список продуктов занял две страницы.

— Хлеб, тушенка — пять банок, крупы — гречка, рис, перловка, картошка для ухи, лук, морковь, масло, соль, сахар, чай, кофе, печенье…

— Ника, мы на два дня едем, а не на месяц в сибирскую тайгу!

— Мало ли! Вдруг проголодаемся! На свежем воздухе аппетит зверский!

Я смотрел на нее — взволнованную, счастливую, полную жизни и энтузиазма. Да, отдых нам определенно не помешает. Особенно если мы выживем после такого количества тушенки. Нам обоим.

На следующее утро в восемь часов я как обычно уже был на работе.

Центральная Муромская больница жила своей обычной, лихорадочной утренней жизнью. Я едва переступил порог ординаторской, как на меня буквально налетел взволнованный Величко.

Глаза его горели, руки слегка подрагивали, а лицо было красным от возбуждения и быстрого бега по коридору.

— Илья! Илья! Я знаю! Я все знаю! — выпалил он, едва переводя дух.

— Доброе утро и тебе, Семен, — я спокойно обошел его, подошел к своему шкафчику и повесил куртку на крючок. Моя невозмутимость резко контрастировала с его состоянием.

— Да какое тут доброе! — он подскочил ко мне. — Ты даже не поверишь, что я узнал!

— О, «хомяк» что-то разнюхал! — с любопытством пискнул Фырк у меня в голове. — Интересно, интересно!

— Ну, давай, выкладывай, — я начал расстегивать рубашку, чтобы надеть медицинскую форму. — Что ты там такое узнал, что не мог дождаться утренней пятиминутки?

Величко нервно оглянулся на дверь, убедился, что в ординаторской, кроме нас, больше никого нет. Затем подошел ко мне вплотную и зашептал так, словно сообщал государственную тайну:

— Я знаю, что на самом деле магистр Журавлев от тебя хочет!