Глава 15

— Барон фон Штальберг сообщил, что у вас есть интересный клинический случай. Магическая кома у молодой девушки? — голос в трубке был глубоким, бархатным, с едва уловимым аристократическим акцентом.

Быстро. Барон сработал оперативнее, чем я ожидал. Или… этот Серебряный сам ждал повода, чтобы связаться. Нужно быть начеку.

— Да, Магистр. Девушка двадцати пяти лет, кома после аварии.

— Любопытно. Магическая кома после аварии — большая редкость. Обычно врожденная Искра блокирует попытки носителя причинить себе вред. У нее она есть?

— Сомневаюсь. Именно поэтому мне и требуется ваша консультация. Случай нетипичный.

— Понимаю. Барон также упомянул, что вы желаете обсудить… альтернативные формы оплаты?

— Пятьдесят тысяч имперских рублей — неподъемная сумма для нашей больницы, — прямо сказал я.

— Но не слишком большая за жизнь и разум молодой девушки, не так ли? — его голос оставался мягким, но в нем прозвучали стальные нотки.

Классический манипулятор. Бьет по самому больному — чувству вины и врачебному долгу. Расчет на то, что я начну оправдываться и соглашусь на любые условия. Не сработает.

— Если бы у меня или у больницы были такие деньги, этот разговор бы не состоялся, — ответил я ровным тоном, как о простом факте. — Но их нет. Это данность.

— Хм. И что же вы можете предложить взамен, господин лекарь?

— Услугу за услугу, — я перешел к деловому предложению. — Вы — Магистр в своей области. Я — специалист в своей. У вас наверняка есть пациент с редкими соматическими патологиями, которые не поддаются магической диагностике или лечению. Я готов предоставить свои услуги в обмен на ваши.

Равноценный обмен. Я ставил себя с ним на один уровень — уровень уникального специалиста, чьи услуги так же ценны, как и его.

В трубке повисла долгая, тяжелая пауза. Я ждал, не нарушая тишины.

— Интересное предложение, — наконец произнес он, и тон его изменился. В нем появилось любопытство. — Вы же тот самый Разумовский? Илья из Мурома?

— Да.

— Я наслышан о вас. Навели, говорят, немало шороху и во Владимире, и в своем Муроме.

— Было дело.

— Любопытно. Очень любопытно. Знаете что? — он снова сделал паузу. — Я приеду в Муром через неделю. Посмотрю на вашу пациентку. И на вас. А там и решим, стоят ли ваши услуги моих.

— Спасибо, Магистр.

— Не благодарите заранее. Я еще ничего не обещал, — отрезал он. — До встречи, господин лекарь.

В трубке раздались короткие гудки.

— Ура! — подпрыгнул на моем плече Фырк. — Получилось! Менталист едет! Может, теперь получится спасти девчонку!

Возможно. Он согласился на «посмотреть». Это не победа. Это — начало следующего, очного раунда переговоров. И он не выглядит человеком, который легко идет на уступки. Но, по крайней мере, это шанс.

Что ж будем ждать. Время у Яны еще есть.

Я посмотрел на часы. Время близилось к одиннадцати. Пора было идти в операционную. Начинался новый бой.

Предоперационная встретила меня привычным запахом хлорамина и волной нервного напряжения.

У операционного стола уже шла работа: Артем Воронов сосредоточенно проверял контуры аппарата ИВЛ, опытная медсестра Валентина методично раскладывала блестящие инструменты, а в углу, нервно переминаясь с ноги на ногу, стоял бледный Семен Величко, которому сегодня предстояло впервые ассистировать на такой сложной операции.

На каталке лежал наш пациент — Николай Семенович Бубнов, восемьдесят два года. Худой, с пергаментной кожей, впалыми щеками и синеватым оттенком губ — классический портрет тяжелого сердечника.

Вот он, мой сегодняшний вызов.

Сама по себе паховая грыжа — операция первого года ординатуры, технически простая. Но не у пациента с таким «букетом». Здесь хирург — лишь один из факторов. Главную роль будет играть мастерство анестезиолога и толика удачи.

Я подошел к каталке и активировал Сонар, проводя быструю, но тотальную оценку его состояния.

Сердце: выраженная дилатация левого желудочка, стенки истончены. Фракция выброса на критически низком уровне — не больше тридцати пяти процентов. Постоянная форма мерцательной аритмии.

Легкие: картина застойной пневмонии в нижних долях, жидкость в плевральных синусах.

Почки: снижение перфузии, явные признаки хронической почечной недостаточности.

— Ого, двуногий! — Фырк, запрыгнув на край каталки, с тревогой разглядывал пациента. — Да этот дедушка — ходячая пороховая бочка! Чихнешь рядом слишком громко — и бабах!

Точное сравнение. Любой стресс, любая гипотония или гипоксия могут стать той искрой, которая приведет к детонации. Один неверный шаг — и мы потеряем его прямо на столе.

Артем подошел ко мне, его лицо было предельно серьезным.

— Илья, — он понизил голос, — я честно скажу: мне страшно давать ему анестезию. Давление скачет от девяноста до ста семидесяти, держим его только на препаратах. Сатурация — восемьдесят восемь процентов на фоне кислородной поддержки. Дыхание жесткое, я выслушиваю влажные хрипы в нижних отделах с обеих сторон.

— Спинальная анестезия же? — уточнил я.

— Только она, — его ответ был безапелляционным. — Общий наркоз он просто не переживет. Сердце встанет еще на вводном. Так что пациента я уже предупредил и согласие взял. Обещал помалкивать и не мешать.

Артем прав. Выбор анестезии был единственно верным.

Наша задача — провести операцию максимально быстро, атравматично и с минимальной кровопотерей, чтобы не дать его хрупкому организму ни единого повода для срыва в декомпенсацию.

Это будет не просто операция. Это будет спринт по минному полю.

Из соседней комнаты, предназначенной для переодевания, вышел лекарь. Сергей Сергеевич Лебедев — дежурный хирург смены. Мужчина лет пятидесяти, с усталым, одутловатым лицом и хроническими мешками под глазами — типичный портрет врача, живущего в больнице. Увидев меня, он буквально просиял.

— Илья! Слава богу, ты здесь! — он подошел ко мне быстрым шагом и крепко пожал руку. — Я как увидел карту этого пациента, сразу понял — без тебя мы здесь не справимся!

— Что, так все плохо? — спросил я, хотя и так уже знал ответ. Вопрос был скорее для порядка.

— Плохо? — Лебедев нервно рассмеялся. — Да ты просто посмотри! — он ткнул пальцем в раскрытую на столике историю болезни. — ИБС, постинфарктный кардиосклероз — два обширных инфаркта за последние пять лет! Постоянная форма мерцательной аритмии, недостаточность кровообращения второй «Б» степени, ХОБЛ третьей стадии, сахарный диабет второго типа на инсулине, хроническая почечная недостаточность! Это не пациент, это ходячий учебник по внутренним болезням для старших курсов!

М-да… Каждый из этих диагнозов по отдельности — серьезнейший анестезиологический риск. Все вместе — это практически противопоказание к любой плановой операции. Удивительно, что он вообще дожил до восьмидесяти двух лет с таким набором.

— И какая у него грыжа? — поинтересовался я.

— Огромная пахово-мошоночная, размером с хороший кулак! Невправимая! Болит уже третий день, есть все признаки начинающегося ущемления!

— Вот это комбо! — присвистнул Фырк. — Старик-развалина с грыжей размером с дыню! Будет весело!

— Понятно, — кивнул я. — Будете ассистировать?

— С огромной радостью! — в голосе Лебедева прозвучало неприкрытое облегчение. Он явно был рад, что не ему придется вести эту операцию. — Ты — главный хирург, я — на подхвате. Как скажешь, так и сделаем. И давай на «ты». Не до формальностей здесь.

Умный ход. Лебедев — хороший хирург «средней руки», но он знает свои пределы. Он не лезет на рожон там, где не уверен в успехе, и без боя отдает лидерство более компетентному специалисту. Это признак профессионализма, а не трусости.

Я кивнул ему и повернулся к Величко. Тот стоял бледный, как больничная простыня, и нервно теребил край своего халата, слушая наш разговор.

— Семен, — позвал я.

Он вздрогнул.

— Да, Илья?

— Сегодня ты не просто зритель. Ты — мои вторые руки.

Глаза Величко округлились от ужаса.

— Что? Но я же… я никогда… грыжи у таких пациентов… это же так сложно!

— Именно поэтому ты и будешь учиться, — мой голос был спокойным, но не допускающим возражений. — Настоящая хирургия — это не вырезание аппендиксов у здоровых подростков. Это — вот такие случаи. Я буду говорить, что делать, ты — будешь делать. Быстро, четко, без паники. Твоя задача — держать крючки, подавать инструменты, следить за гемостазом. Справишься?

Величко сглотнул. Секунду он смотрел на меня испуганными глазами, потом его взгляд стал осмысленным. Он выпрямился.

— Справлюсь! — потом, запнувшись, добавил: — То есть… постараюсь! То есть… да, готов!

Хорошо. Страх — это нормально. Главное, чтобы он не перерос в панику. Он боится, но не отказывается. Из таких и получаются настоящие хирурги. Сегодняшний день станет для него настоящим боевым крещением.

— Отлично. Артем, начинай анестезию.

Я обвел взглядом всю команду.

— Все готовы?

— Готовы! — раздался нестройный, но решительный хор голосов.

Команда была сформирована. Роли распределены. Каждый знал свою задачу. Теперь все зависело от нашей слаженности и от запаса прочности этого старого солдата.

Одиннадцать часов тридцать минут. Операционная номер три.

Пациент лежал на правом боку, согнувшись в позу эмбриона. Артем, уже надевший стерильные перчатки, аккуратно обрабатывал его спину спиртом и йодом, готовясь к спинномозговой пункции.

Спинальная анестезия у пожилого пациента с выраженным остеохондрозом и спондилезом — это отдельное искусство.

Межпозвонковые промежутки сужены, связки кальцинированы, то есть покрыты слоями кальция. Попасть в субарахноидальное, находящееся под паутинной оболочкой спинного мозга, пространство с первой попытки — признак высокого мастерства.

Но Артем справится.

— Николай Семенович, — я подошел к голове пациента и наклонился, чтобы он меня слышал. — Сейчас анестезиолог сделает небольшой укол вам в спину. Будет не больнее укуса комара. После этого ваши ноги онемеют, и мы начнем операцию. Вы ничего не будете чувствовать ниже пояса, но будете в сознании и сможете с нами разговаривать.

— Понял, господин лекарь, — прохрипел старик, не поворачивая головы. — Только вы это… аккуратнее там. А то я уже старый, рассыплюсь еще на вашем столе.

— Не рассыплетесь, — я ободряюще положил руку ему на плечо. — Мы вас соберем лучше прежнего.

Артем взял тонкую, длинную иглу для спинальной анестезии. Уверенным, отточенным движением он ввел ее между остистыми отростками третьего и четвертого поясничных позвонков.

Легкий провал, и из павильона иглы начали капать прозрачные, как хрустальные слезы, капли спинномозговой жидкости. Попадание было идеальным. Он медленно ввел десять миллилитров маркаина.

Чистая работа. С первой попытки. Артем — анестезиолог высочайшего класса. С таким можно идти на любую, даже самую безумную операцию.

— Готово, — сказал он, извлекая иглу и заклеивая место прокола стерильной наклейкой. — Через пять минут можно начинать.

Пока анестезия начинала действовать, и пациента укладывали на спину, я подошел к инструментальному столу. Это был мой ритуал. Я не проверял сестру, я настраивал себя. Мои пальцы в перчатках легко скользили по холодному металлу скальпелей, пинцетов, зажимов, иглодержателей. Каждый инструмент был на своем месте.

— Эй, двуногий, а почему ты решил возиться с этим Пончиком? — Фырк устроился на полке с перевязочным материалом, откуда ему все было видно. — Он же криворукий! Уронит еще что-нибудь тебе в рану!

— Потому что система не готовит хирургов, — мысленно ответил я. — Она готовит исполнителей протоколов. Величко не безнадежен. Он просто продукт этой системы — запуганный, неуверенный, боящийся малейшей ответственности. Но у него есть потенциал. И моя задача — раскрыть его. Мне нужны не просто ассистенты. Мне нужны бойцы, которые в будущем смогут прикрыть мне спину.

— Проверяем уровень анестезии, — вслух сказал я.

Артем взял иглу и легко кольнул пациента в области операционного поля.

— Чувствуете что-нибудь, Николай Семенович?

— Нет, сынок, ничего не чувствую! Хоть отрезайте!

— Начинаем, — я занял свое место у стола. — Семен, становись напротив меня, в позицию первого ассистента. Лебедев, слева от меня, будешь вторым. Валентина, инструменты подаете мне и Семену. Все готовы?

Все заняли свои места. Я встал справа от пациента, Семен — напротив, в позицию первого ассистента. Лебедев скромно пристроился слева от меня, готовый подавать инструменты и помогать.

Я взял скальпель.

— Семен, смотри внимательно и запоминай, — я начал говорить ровным, лекторским тоном. — Это классический паховый доступ по Бассини. Разрез идет параллельно паховой связке, примерно на два сантиметра выше нее. Длина — около восьми сантиметров. Не больше и не меньше.

Я намеренно комментировал каждый свой шаг. Не для Лебедева, он это и так знал. Не для сестры, ей было все равно. Это было для Семена.

Он должен был не просто видеть, он должен был понимать логику каждого моего движения. Это единственный способ научить его по-настоящему.

Лезвие легко коснулось кожи. Одно плавное, уверенное движение. Кожа разошлась, обнажая желтоватую подкожную клетчатку.

— Видишь? Это подкожно-жировая клетчатка. У пожилых пациентов она очень рыхлая и легко кровоточит из-за хрупкости сосудов. Поэтому работаем здесь предельно аккуратно. Коагулятор.

Валентина подала мне электрокоагулятор. С тихим шипением я прижег несколько мелких кровоточащих сосудов.

— Теперь смотри внимательно, — я пинцетом приподнял тонкую пленку. — Это поверхностная фасция. А вот под ней — апоневроз наружной косой мышцы живота. Видишь эту белесую, блестящую, прочную ткань?

— Вижу, — кивнул Величко, наклоняясь ближе и жадно вглядываясь в рану.

— Запомни ее. Это важнейший анатомический ориентир. Мы рассекаем апоневроз строго по ходу его волокон. Вот так.

Я аккуратно, кончиком скальпеля, рассек апоневроз. Под ним показались красноватые волокна внутренней косой мышцы живота.

— Теперь тупо разводим мышцы. Семен, бери ранорасширитель.

Величко нервно схватил со столика первый попавшийся расширитель — большой, громоздкий, для полостных операций.

— Нет, не так! — я остановил его. Мой голос был строгим, но не злым. — Крючки Фарабефа! Вон те, парные!

Он смущенно покраснел, отложил большой инструмент и взял нужные крючки. Неуверенно, но правильно установил их в рану, растягивая ее и обеспечивая мне доступ.

Руки дрожат, но он старается. Главное — он слушает и выполняет. Это уже половина успеха для ассистента.

— Хорошо. Держи крепко. Теперь мы должны найти семенной канатик. У мужчин он проходит через паховый канал. Вот он.

Я тупым путем аккуратно выделил из окружающих тканей плотный тяж и взял его на резиновую держалку.

— А вот и наш враг. Грыжевой мешок. Видишь это сероватое выпячивание? Это брюшина, которая вышла через расширенное внутреннее паховое кольцо.

— О, мешочек-то какой знатный! — с интересом прокомментировал Фырк. — Там, наверное, кишки намотаны, как спагетти в тарелке!

Я начал аккуратно, выделять грыжевой мешок из окружающих тканей. Работа шла медленно. Из-за того, что грыжа была давней, вокруг мешка образовалось множество плотных спаек и рубцов.

— Семен, аспиратор! — скомандовал я, когда мелкое кровотечение начало мешать обзору. — Не спи! Убирай кровь, мне нужен идеальный обзор!

Величко вздрогнул и схватил трубку отсоса. Его движения были пока неуверенными, слишком резкими, но он старался держать операционное поле сухим.

— Хорошо. А теперь — самый сложный и ответственный этап. Нужно отделить грыжевой мешок от элементов семенного канатика — семявыносящего протока и сосудов. Один неверный шаг, одно неаккуратное движение коагулятором — и мужчина останется бесплодным.

Хотя в восемьдесят два года этот вопрос, вероятно, уже не стоял так остро. Но протокол есть протокол. Хирург должен был сохранить все функции, если это было технически возможно.

Я почти полностью выделил грыжевой мешок из окружающих тканей, когда почувствовал что-то странное. Под пальцами, которыми я натягивал стенку мешка, ощущалась неоднородность. С одной стороны — тонкая, полупрозрачная брюшина. С другой — что-то более плотное, мясистое.

Стоп. Этого не может быть…

Я мгновенно активировал Сонар на максимальную мощность, направляя его луч на аномальную зону. Просканировал содержимое и стенки мешка.

Черт! Так и есть. Скользящая грыжа. Стенкой грыжевого мешка была не только брюшина. К ней была намертво припаяна задняя стенка слепой кишки. Один из самых неприятных и коварных сюрпризов во всей абдоминальной хирургии.

— Эй, двуногий! Тут что-то не то! — встревоженно пискнул Фырк. — Кишка прямо к этому мешку приросла! Как сиамские близнецы!

— Что такое, Илья? — спросил Лебедев, заметив, что я замер и перестал работать.

— Скользящая грыжа, — тихо, почти про себя, сказал я. — Слепая кишка является частью стенки грыжевого мешка.

— Черт! — выругался Лебедев шепотом. — Это же… это очень плохо!

— Что это значит? — не понял Величко, испуганно глядя то на меня, то на рану.

— Это значит, что мы не можем просто отсечь и ушить этот мешок, как обычно, — терпеливо объяснил я, не отрывая взгляда от операционного поля. — Потому что если мы это сделаем, мы отрежем кусок кишки.

Я начал работать еще аккуратнее, еще медленнее, пытаясь отделить тончайший слой брюшины от серозной оболочки кишки. Но ткани были старыми, дряблыми, измененными из-за хронического воспаления. Они рвались от малейшего прикосновения.

И тут случилось то, чего я боялся больше всего.

Послышался тихий, но отвратительный звук рвущейся ткани. И в рану хлынуло густое, желто-зеленое кишечное содержимое с характерным кисловато-гнилостным запахом.

— Перфорация! — вскрикнул Лебедев. — Кишка порвалась!

— Илья, давление падает! — тут же раздался тревожный голос Артема. — Девяносто на пятьдесят! Пульс — сто двадцать! Это реакция на выброс эндотоксинов!

— Перитонит! — Лебедев запаниковал. — Срочно нужно ушивать! Вызывайте Киселева! Вызывайте всех!

Величко застыл с отсосом в руке, с ужасом глядя на вытекающее в рану содержимое. Его лицо стало белым как мел, руки мелко дрожали. Он впал в ступор.

Паника — главный враг хирурга. От нее умирает больше пациентов, чем от скальпеля.

Ситуация: перфорация полого органа, выход содержимого в брюшную полость, начало эндотоксического шока.

Задача: ограничить контаминацию, стабилизировать пациента, ушить дефект.

Действовать. Быстро, четко, по протоколу.

— ТИХО! — рявкнул я. Мой голос, усиленный акустикой операционной, прозвучал как удар хлыста и заставил всех замереть. — Без паники!

Я мгновенно перешел в режим командира.

— Артем, держи давление! Вводи дофамин!

— Лебедев, кишечный зажим Микулича на приводящую петлю кишки! Быстро!

Затем я повернулся к застывшему Величко.

— ВЕЛИЧКО! — мой окрик вывел его из ступора. — Соберись! Аспиратор! Живо! И не просто суй его в рану, а работай! Осушай операционное поле! Мне нужна видимость.

Мой окрик подействовал на Величко как удар дефибриллятора. Он встряхнулся, выходя из ступора, и схватил рукоятку аспиратора покрепче.

Но дальше произошло то, чего я никак не ожидал.

Вместо того чтобы слепо начать откачивать грязное содержимое, заливавшее рану, он бросил трубку отсоса на столик и схватил с полки целую пачку больших марлевых салфеток.

— Что ты делаешь⁈ — в панике крикнул Лебедев. — Откачивай, идиот!

Но Величко его не слышал. Быстрыми, точными, почти автоматическими движениями он начал плотно обкладывать стерильными салфетками зону перфорации, создавая аккуратный белый барьер между поврежденной кишкой и остальной, пока еще чистой, брюшной полостью.

Черт возьми! Он отграничивает инфекционный очаг! Создает барьер, чтобы кишечное содержимое не распространилось дальше! Это первый, самый важный и самый правильный шаг при начинающемся перитоните! Откуда он это знает?

— Ого! — с шоком и уважением пискнул Фырк. — «Хомяк»-то с мозгами! Он же сейчас спасает всю операцию!

Закончив с барьером, Величко снова взял в руки аспиратор и начал методично, сектор за сектором, осушать операционное поле, но теперь уже только внутри созданного им «колодца» из салфеток.

— Так, Илья? — спросил он, не отрывая взгляда от раны. Его голос дрожал, но в нем звучала неожиданная уверенность. — Ты же нас учил — при перфорации полого органа первое и главное — немедленно отграничить очаг контаминации!

Учил. Говорил об этом как об аксиоме.

Я был уверен, что они пропустили это мимо ушей, думая о пиве и ужине. А он… он не просто услышал. Он запомнил.

И в критической ситуации, когда даже опытный хирург Лебедев запаниковал, его мозг, минуя страх, выдал единственно верный алгоритм.

Молодец, Величко. Просто молодец.

— Отлично, Семен, — мой голос прозвучал ровно, с ноткой профессионального одобрения. — Абсолютно правильно. Продолжай в том же духе.

Благодаря его действиям, у меня появилось относительно чистое операционное поле. Я смог оценить масштаб повреждений. Разрыв слепой кишки был около трех сантиметров в длину. Края рваные, сероватого цвета, некротизированные. Стенка кишки вокруг была дряблой и отечной.

Простое ушивание здесь приведет к стопроцентной несостоятельности швов через пару дней. Нужна резекция нежизнеспособного участка.

— Валентина, скальпель! — я снова перешел в режим командира. — Лебедев, зажимы на сосуды брыжейки!

— Ты что… ты что собираешься делать? — испуганно спросил Лебедев, глядя на меня.

— Резекцию участка слепой кишки с наложением анастомоза «конец в конец», — объявил я план.

— Но это же… у восьмидесятидвухлетнего старика! При его состоянии! Это огромный объем операции!

— Другого выхода нет, — отрезал я. — Ушивание здесь — это просто отложенный смертный приговор. Семен, продолжай отсасывать! И меняй салфетки, как только они пропитаются! Не дай ни одной капле попасть за барьер.

Следующий час был одним из самых напряженных в моей практике за последнее время.

Сначала я полностью мобилизовал слепую кишку, аккуратно выделив ее из плотных, застарелых спаек. Затем, под контролем зрения, Лебедев пережал и лигировал сосуды, питающие пораженный участок.

Я наложил два кишечных жома — выше и ниже зоны перфорации, отсекая ее от остальной кишки. Взял скальпель. Несколько точных движений — и примерно десять сантиметров некротизированной кишки оказались в лотке.

Теперь самое сложное — анастомоз «конец в конец». Нужно соединить два просвета так, чтобы шов был абсолютно герметичным, кровоснабжение не нарушено, а просвет кишки не сужен ни на миллиметр.

Любая ошибка здесь — это несостоятельность швов, каловый перитонит и неминуемая смерть пациента через несколько дней.

— Семен, держи проксимальный конец кишки пинцетом. Вот так. Не дергай, не тяни, просто крепко удерживай.

Я начал накладывать анастомоз.

Это была ювелирная, почти медитативная работа. Сначала первый ряд швов — серозно-мышечные, узловые. Это силовой каркас нашего будущего соединения.

Затем второй, самый ответственный ряд — непрерывный вворачивающий шов по Шмидену, который обеспечивал полную герметичность.

И, наконец, третий, финальный ряд — снова серозно-мышечные швы, для укрепления и перитонизации анастомоза.

— Красота! — с восхищением прокомментировал Фырк. — Как кружево плетешь! Эти твои местные так точно не умеют!

— Артем, как пациент? — спросил я, не отрываясь от работы и завязывая последний узел.

— Стабилен! — тут же отозвался анестезиолог. — Давление сто на шестьдесят, пульс девяносто. Держится, старый солдат!

— Отлично. Семен, промывание! Физраствор, много!

Величко, который все это время, затаив дыхание, следил за моими руками, встрепенулся. Панику он преодолел. Теперь работал как автомат.

Это было правильное состояние для хирурга в критической ситуации — отключить эмоции, включить протокол. Он уверенно взял большой флакон теплого физраствора и начал обильно промывать брюшную полость.

Литр, второй, третий — пока жидкость, которую я отсасывал, не стала абсолютно прозрачной.

— Хорошо. Теперь вернемся к тому, с чего начали. Сергей Сергеевич, держи грыжевой мешок.

После резекции кишки рутинная пластика грыжевых ворот казалась детской задачкой. Я быстро ушил дефект внутреннего пахового кольца, укрепил заднюю стенку пахового канала по классической методике Бассини, восстановив нормальную анатомию.

— Контроль гемостаза, — скомандовал я. — Семен, осуши рану.

Величко работал уже как опытный ассистент — быстро, четко, предугадывая мои дальнейшие действия.

Невероятная трансформация. За один час он прошел путь от испуганного студента, впадающего в ступор, до толкового, надежного помощника. Стресс — лучший учитель. Сегодня он получил больше практического опыта, чем за весь предыдущий год ординатуры.

— Чисто, сухо, — доложил он.

— Дренаж к месту анастомоза. Ушиваем рану послойно.

Еще двадцать минут ушло на послойное ушивание раны. Кетгутом — мышцы и апоневроз. Шелком — кожа.

— Готово, — выдохнул я, обрезая последнюю нить и снимая окровавленные перчатки.

Часы в операционной показывали час дня. Операция длилась полтора часа вместо запланированных сорока минут.

— Николай Семенович, — я наклонился к пациенту, которого Артем уже начал выводить из-под действия анестезии. — Все прошло хорошо. Были определенные сложности, но мы с ними справились.

— Спасибо… господин лекарь… — прохрипел старик, с трудом открывая глаза. — Я уж думал, все…

— Не все. Вы крепкий. Выкарабкаетесь.

После всего мы сидели в ординаторской — я, Лебедев и Величко. Усталые, вымотанные, но с чувством глубокого профессионального удовлетворения. Операция прошла успешно. Пациент был переведен в реанимацию, его состояние было стабильным.

Я повернулся к Величко, который молча пил свой остывший чай, все еще переживая события последних двух часов.

— Семен, я хочу тебе сказать спасибо.

— За что? — он удивленно поднял на меня глаза.

— За то, что ты сегодня показал в операционной, — я говорил серьезно, как при официальном разборе. — Ты был не просто ассистентом. В критический момент ты думал, принимал самостоятельные решения и действовал на опережение. Твоя реакция с салфетками в момент перфорации — это было мышление настоящего, хладнокровного хирурга.

Величко густо покраснел.

— Я… я просто вспомнил нашу лекцию про перитониты. Ты тогда говорил, что первое и главное дело — немедленно локализовать инфекционный очаг.

— Одно дело — помнить теорию в тихом кабинете. И совсем другое — применить ее в условиях тотального стресса, когда вокруг все кричат, а пациент умирает. Я тобой горжусь.

— Да, «хомяк» сегодня был молодцом! — с одобрением пискнул Фырк. — Может, из него и правда еще что-то толковое получится!

Лебедев по-отечески хлопнул Величко по плечу.

— Парень, Илья прав. Ты сегодня реально спас эту операцию. Если бы не твои салфетки, мы бы получили разлитой перитонит, и старик бы его точно не перенес.

Величко буквально светился от счастья. Это был его звездный час. Момент, когда он из неуверенного «Пончика» на глазах превращался в полноправного члена хирургической команды.

Идиллию нарушила дверь, которая распахнулась без стука с такой силой, что ударилась о стену. В комнату влетел Киселев. Его лицо было багрово-красным, глаза странно блестели, зрачки были расширены.

Мгновенно включился мой внутренний диагност.

Так. Что это? Алкогольное опьянение? Нет, запаха нет. Наркотическое? Картина похожа на стимуляторы — амфетамин или кокаин. Расширенные зрачки, психомоторное возбуждение, немотивированная агрессия. Или… острая психотическая реакция на фоне

— Разумовский! — рявкнул он, и его голос был незнакомо высоким и срывающимся. — Какого черта ты тут командуешь⁈

— Что вы имеете в виду, Игнат Семенович? — я оставался абсолютно спокойным, намеренно используя официальное обращение, чтобы подчеркнуть его неадекватность.

— Ты распределяешь операции! Ты раздаешь указания моим ординаторам! Ты строишь из себя начальника! — он подошел ко мне вплотную и с силой ткнул пальцем мне в грудь. — Ты забыл, что ты всего лишь целитель третьего класса⁈ А я — Мастер и заведующий этим отделением!

Похоже, он в неадекватном, измененном состоянии.

— О, а этот обкурился! — с тревогой и интересом прокомментировал Фырк. — Или таблеток каких-то запрещенных наглотался! Смотри, как его колбасит! Сейчас драться полезет.