14. У кого есть мотив?

Я смотрела на него спокойно, не отводя взгляда, лицо непроницаемое, как маска в операционной. Внутри кипело, хотелось ответить резко, больно, но врачебная выдержка взяла верх. Не стоит показывать эмоции хищнику. Это его цель — задеть, разозлить, заставить сорваться.

Ответила ровно, голос холодный:

— Я здесь, чтобы он жил. Остальное не моё дело.

Тайрон усмехнулся, в серых глазах насмешка, презрение, торжество:

— Благородно. И очень наивно.

Выпрямился, оглядел меня сверху донизу медленно, демонстративно презрительно, словно оценивал товар на рынке и находил его крайне некачественным:

— Принцы не женятся на деревенских лекарях.

Опс.

А вот это уже интересно. Вот такой уровень угрозы им видится во мне. Вот так от меня будут защищаться эти люди, которые, судя по библиотечным книгам, уже четыре столетия хотят породниться с королями.

Все опаснее и опаснее.

Вечером я смотрела в покоях в окно.

Я здесь, чтобы снять проклятие с Релиана, а потом… что? Врач во мне подсказывал рационально: нельзя привязываться к пациенту. Это профессиональный грех, который приводит к ошибкам, к эмоциональному выгоранию, к боли.

Но я уже привязалась. Слишком поздно. Слишком глубоко.

Я влюбилась? Глупо, неразумно, безнадёжно. Женщина за сорок, застрявшая в чужом теле, влюблённая в принца с проклятием, который помолвлен с другой и умрёт через несколько месяцев, если я не справлюсь.

Гомерический абсурд. Если бы кто-то рассказал мне такую историю в прошлой жизни, я бы посоветовала хорошего психотерапевта и отпуск на море. Усмехнулась себе под нос. Врачебный юмор. Он спасал всегда, даже когда всё валилось к чертям, даже когда хотелось сдаться и плакать.

Принцы не женятся на деревенских лекарях.

Запомню. Обязательно запомню.

Встала от окна, легла в кровать, закрыла глаза. Сон не шёл долго. Думала о Релиане. Думала о том, что я здесь временно.

Почему это так больно?

Почему я не могу просто делать свою работу и не чувствовать ничего?

Потому что я человек. Потому что сердце не слушается разума.

Потому что я влюбилась в того, кого не могу иметь.

Классика жанра. Печальная, глупая, вечная.

Уснула наконец под утро, когда небо за окном начало светлеть, а мысли устали крутиться в голове, как белка в колесе.

Снилось тепло… Голос дракона, рычащий: «Моё. Драгоценное.»

Проснулась с тяжестью в груди, словно сердце налилось свинцом.

Новый день. Новые проблемы. Новые сеансы с Релианом.

Нужно работать. Снимать проклятие. Спасать его.

Остальное — потом. Если вообще будет «потом».

Глубокая ночь, библиотека освещена одной свечой, пламя дрожит на сквозняке, отбрасывая причудливые тени на стены, на книжные полки, на мой стол, заваленный фолиантами о проклятиях, тёмной магии, драконьих болезнях.

Я склонилась над очередной книгой, пытаясь расшифровать витиеватый почерк автора, который явно писал в состоянии алкогольного опьянения или магического транса — иначе не объяснить такую кашу из букв.

Услышала шаги в коридоре, лёгкие, осторожные, но слышные в ночной тишине. Вздрогнула, сердце ухнуло вниз, как в лифте с оборванным тросом. Быстро закрыла книгу о проклятиях, перевернула её на столе, чтобы не видно было заголовка, схватила первый попавшийся том — травник, толстый, с потрёпанным корешком — открыла наугад.

Шаги приблизились, остановились у двери. Я смотрела в книгу, делая вид, что углублена в чтение, хотя буквы перед глазами прыгали, как блохи на горячей сковороде.

Валейр вошёл в круг света, улыбнулся мягко, дружелюбно, голос тихий, чтобы не нарушать библиотечную тишину:

— Не спится?

Я подняла взгляд, изобразила удивление, словно не ожидала никого увидеть в библиотеке в час ночи:

— Принц Валейр. Да, немного. Решила почитать.

Он подошёл ближе, движения плавные, непринуждённые, словно прогуливался по саду, а не заходил в библиотеку среди ночи. Остановился у стола, посмотрел на разбросанные книги, заметки, чернильницу, которую я случайно опрокинула час назад, пытаясь дотянуться до фолианта на краю стола. Чернильное пятно расползлось по дереву, как кровь из раны.

Валейр улыбнулся шире:

— Я тоже часто здесь бываю. По ночам тише, можно думать.

Сел напротив, не спрашивая разрешения, откинулся на спинку стула, поза расслабленная, открытая, но глаза изучали меня внимательно, слишком внимательно для случайного ночного визита. Взгляд задержался на перевёрнутой книге, которую я прятала, скользнул по заметкам, по моему лицу.

Спросил легко, с любопытством, словно обсуждал погоду:

— Что читаете?

Я показала травник, голос спокойный, уверенный, как на экзамене, когда знаешь ответ наизусть:

— О лекарственных растениях. Хочу быть полезной здесь, изучить местную флору.

Сердце колотилось, как молот по наковальне, но лицо оставалось спокойным, закрытым. Врачебная маска. Спасала меня сотни раз, когда нужно было скрыть страх, усталость, отчаяние.

Валейр кивнул, но в глазах усмешка, лёгкая, едва заметная, словно он знал, что я лгу, но не собирался разоблачать. Не настаивал, откинулся на спинку стула ещё дальше, посмотрел в потолок задумчиво, словно любовался лепниной:

— Травы — это хорошо.

Пауза, долгая, тягучая, как мёд. Он молчал, я молчала, свеча трещала, догорая, тени плясали на стенах.

Наконец он сказал, голос задумчивый, почти мечтательный:

— Знаете, мне повезло в одном.

Я подняла бровь, не понимая, куда он клонит:

— В чём?

Валейр усмехнулся, посмотрел на меня, в глазах что-то странное — облегчение? Удовлетворение? Радость, которую он пытался скрыть за вежливой улыбкой:

— У меня нет драконьей формы.

Говорил буднично, без сожаления, словно констатировал удачу, как человек, которому повезло не попасть под дождь, когда все вокруг промокли до нитки.

Я молчала, не понимая, что ответить. Это же трагедия для королевской семьи — младший принц без дракона, неполноценный наследник, слабое звено. Но он говорил так, словно выиграл в лотерею.

Валейр продолжил, голос стал увереннее, яснее, словно объяснял что-то очевидное:

— Элиан и Релиан — полукровки, драконы в них сильны. Огонь, магия, сила. А я — почти человек. Обычный, слабый, без особых способностей.

Посмотрел на меня прямо, улыбка стала шире, в ней торжество, которое он не мог скрыть полностью:

— Серый покров поражает только драконов. Значит, мне не страшен.

Голос лёгкий, но в нём что-то холодное, чужое, словно он радовался беде братьев, их болезни, их страданиям. Я замерла, мысли понеслись галопом, как кони, сорвавшиеся с привязи. Он радуется. Радуется, что братья болеют, а он нет. Радуется, что они умирают, а он останется жив, здоров, невредим.

Боже мой, он радуется.

Валейр встал, улыбнулся мягко, дружелюбно, словно мы обсуждали рецепт пирога, а не смерть его братьев:

— Не засиживайтесь. Здоровье дороже книг.

Развернулся, пошёл к двери, шаги лёгкие, бесшумные, растворился в темноте коридора, словно призрак, который явился, сказал своё и исчез.

Я сидела неподвижно, смотрела на дверь, пыталась осмыслить услышанное. Валейр. Младший принц, вежливый, мягкий, безобидный на первый взгляд. Но сейчас он показал что-то другое. Что-то холодное, расчётливое, довольное.

Он слишком спокоен для младшего брата умирающих принцев. Вернее, один из них уже умер.

Но… он сам меня позвал к Релиану, там, в море, далеко, на корабле.

А сейчас не спрашивает о здоровье Релиана, не интересуется лечением, не выражает беспокойства. Просто доволен, что ему ничего не угрожает, что он останется невредим, пока Релиан корчится от боли по ночам.

И ещё — он заметил книгу о проклятиях. Взгляд задержался, усмешка промелькнула. Он знает, что я ищу. Качнула головой, вернулась к книгам, но теперь сосредоточиться было невозможно. Мысли крутились вокруг Валейра, его слов, его странной радости, его спокойствия.

Подозреваемый. Ещё один подозреваемый в длинном списке людей, которые хотят смерти Релиана.

Мелисс — из-за брака, который ей не нужен.

Её семья — из-за политики, власти, каких-то своих интересов, которые я не понимала до конца.

Валейр — из-за наследства? Потому что без старших братьев он становится следующим в очереди на трон?

Мотив есть. Возможность тоже — он живёт во дворце, имеет доступ ко всему, к еде, к напиткам, к покоям братьев. Но доказательств нет. Только подозрения, интуиция, врачебное чутьё, которое кричало: «Что-то не так! Копай глубже!» Но как копать, когда я не детектив, а хирург? Когда я привыкла лечить раны, а не искать убийц? Когда все вокруг улыбаются, лгут, играют в игры, правил которых я не знаю?

Хотелось послать всё к чертям, вернуться в свои покои, лечь спать, забыть об этом дворце, об интригах, о проклятиях. Но нельзя. Релиан зависит от меня. Дракон зависит от меня. Их жизни — в моих руках. Врачебный долг. Спасай, даже когда кажется безнадёжным, даже когда все против тебя, даже когда хочется сдаться.

Вернулась к книге о проклятиях, перевернула обратно, продолжила читать. Глаза слипались, голова тяжёлая, но я заставляла себя двигаться дальше, строчка за строчкой, страница за страницей.

Я снова склонилась над книгами, свеча догорала, оплывая воском, фитиль трещал и дымил, отбрасывая тусклый свет на страницы. Глаза резало от усталости, буквы расплывались, сливались в одно чёрное пятно, но я заставляла себя читать дальше, строчку за строчкой, пытаясь найти хоть что-то полезное, хоть намёк на способ снять проклятие. Услышала шаги, твёрдые, уверенные, ну плюс я научилась, о боги, различать стук трости, а потому узнала их сразу — Релиан. Сердце ухнуло вниз, потом взлетело вверх, как на американских горках, когда не знаешь, радоваться или бояться следующего поворота.

Он вошёл в библиотеку, остановился у моего стола, посмотрел сверху вниз, лицо строгое, брови сдвинуты, руки за спиной — поза принца, властная, неприступная, а не пациента, который приходит за помощью.

Релиан смотрел на меня долго, молча, изучал лицо так внимательно, словно читал диагноз по моим глазам — круги под ними, бледность, усталость, которую я пыталась скрыть, но безуспешно.

Сказал коротко, без предисловий, голос ровный, но твёрдый, как приговор судьи:

— Покиньте библиотеку.

Я подняла голову, нахмурилась, раздражение вспыхнуло мгновенно, как спичка в темноте:

— Я занята.

Релиан прищурился, в золотых глазах что-то опасное заплясало, дракон зашевелился под кожей, чувствуя моё сопротивление:

— Вижу. Третью ночь подряд сидите при свечах до изнеможения.

Наклонился, оперся руками о стол, лицо стало ближе, так близко, что я чувствовала запах его кожи — дым, корица, что-то тёплое, дразнящее, от чего кружилась голова:

— Больше не делайте этого.

Я вскочила, стул скрипнул и откатился назад, сердце колотилось от близости и раздражения одновременно, смесь такая взрывная, что хотелось и ударить его, и притянуть ближе:

— Иначе что?

Голос резкий, вызывающий, потому что я устала, напугана открытиями о Валейре, о Мелисс, о всех этих интригах, и не выношу приказного тона, даже от принца, даже от того, кто заставляет моё сердце биться быстрее. Релиан прищурился ещё сильнее, но в глазах не злость, а что-то тёплое, почти нежное, как будто моё сопротивление его не злило, а радовало, забавляло, грело.

Усмехнулся односторонне, уголок губ приподнялся:

— В башне запру.

Пауза, тяжёлая, тягучая, он дал словам повиснуть в воздухе, потом голос стал тише, но не менее твёрдым, почти интимным:

— И поверьте, она вам не понравится.

Выпрямился, посмотрел сверху вниз, скрестил руки на груди, поза непреклонная, но в глазах теплилась насмешка, игра, словно он проверял, насколько далеко я зайду в своём упрямстве.

Я смотрела на него, не веря ушам — он шутит? Серьёзен? Действительно запрёт в башне, как в средневековой сказке, где принцессу держат взаперти ради её же блага?

Немного Рапунцель в моей и без того прекрасной жизни.

В груди вспыхнула смесь шока и радости, такой острой, режущей, что перехватило дыхание. Он заботится. Грубо, по-княжески, через приказы и угрозы, но заботится. Заметил мою усталость, мои круги под глазами, пришёл сюда, чтобы выгнать меня из библиотеки, заставить спать, отдыхатьЯ не понимаю. Он то носит маску. То она трещит по швам, как сейчас. Он как ртутный столбик — то вверх, то вниз, непредсказуемый, изменчивый, сводящий с ума.

И только его дракон — ну абсолютно прямолинеен. И кстати, не исключено, что подсказал ему, в каком я состоянии. Но сердце стучит так громко, что он наверняка слышит, наверняка видит, как я краснею, как дрожат руки, когда собираю книги.

Встала медленно, с достоинством, как королева, покидающая трон после проигранной битвы, собрала книги, уложила в стопку аккуратно, чтобы скрыть дрожь в пальцах:

— Вы деспотичны, ваше высочество.

Голос насмешливый, но губы предательски дрожали, пытаясь сдержать улыбку, которая рвалась наружу, тёплая, глупая, влюблённая.

Релиан наклонил голову, в глазах вспыхнуло торжество, словно он выиграл важную партию в шахматах:

— Деспотичен. И настойчив. Идёмте.

Протянул руку, не приказывая, но предлагая, ладонь открыта, большая, сильная, ждущая.

Я смотрела на его руку долго, слишком долго, взвешивала, оценивала, понимала, что если положу свою ладонь в его, это будет больше, чем просто жест вежливости. Это будет признанием. Согласием. Принятием его заботы, его тепла, его странной, непонятной привязанности ко мне.

Положила свою руку в его, пальцы сомкнулись крепко, тепло разлилось по коже, побежало вверх по руке, осело в груди, как глоток горячего чая после долгой зимней прогулки.

Он повёл меня из библиотеки, не отпуская, словно боялся, что я сбегу обратно к книгам, как только он отвернётся.

Шёл быстро, уверенно, я едва поспевала за ним, почти бежала, но не просила замедлить шаг, потому что не хотела отпускать его руку, не хотела разрывать это тепло, эту связь, которая натянулась между нами, как невидимая нить.

Думала: он сумасшедший, невозможный, холодный и жаркий одновременно. И я схожу с ума, потому что мне нравится его рука в моей, его забота, его упрямство, его странные приказы, которые звучат как угрозы, но чувствуются как объятия.

Молчали всю дорогу до моих покоев, но молчание было тёплым, почти уютным, словно мы шли не по холодным дворцовым коридорам, а по парку в летний вечер, когда не нужны слова, чтобы понимать друг друга.

У дверей он остановился, отпустил мою руку медленно, словно неохотно, пальцы разжались, и я почувствовала холод там, где секунду назад было тепло.

Сказал тихо, голос мягче, чем раньше, почти уязвимый:

— Спите. Вы нужны мне живой и здоровой.

Я смотрела в его глаза — золотые искры в зелени, дракон близко к поверхности, смотрел на меня жадно, требовательно, словно хотел утащить к себе, спрятать, защитить от всего мира.

Кивнула, не доверяя голосу, потому что боялась, что он сорвётся, выдаст слишком много:

— Спокойной ночи, ваше высочество.

Зашла в комнату, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, закрыла глаза, пыталась успокоить сердце, которое скакало, как сумасшедшее, как будто я пробежала марафон, а не просто прошлась по коридору, держась за руку принца.

Слышала, как он стоит за дверью долго, не уходит, дышит тяжело, словно борется с чем-то внутри себя.

Потом шаги, удаляющиеся медленно, неохотно, словно каждый шаг давался ему с трудом.

Улыбнулась в темноту, прошептала тихо:

— Деспот.

Но улыбка была нежной, тёплой, счастливой, как у девчонки после первого поцелуя, как у влюблённой дурочки, которая знает, что её чувства безнадёжны, но не может перестать надеяться.

Проснулась утром отдохнувшей, впервые за три дня. Голова ясная, тело не ломит, глаза не режет. Релиан прав. Мне нужен был сон. Отдых. Забота. Даже если она приходит в форме приказов и угроз запереть в башне.

Улыбнулась своему отражению в зеркале, пока Нилли расчёсывала мои волосы:

— Деспотичный, невозможный принц.

Нилли промолчала. Мудрая девочка.

Я пришла в башню ночью, как обычно теперь — это стало ритуалом, негласным, но таким же важным, как утренний осмотр, проверка чешуек. Поднималась по винтовой лестнице медленно, считала ступени, чтобы отвлечься от того, как колотится сердце, как потеют ладони, как в животе порхают бабочки, словно я школьница, идущая на первое свидание, а не опытный врач, направляющаяся к пациенту.

Релиан ждал у окна, смотрел на звёзды, спина прямая, руки за спиной, поза напряжённая. Обернулся при звуке моих шагов, взгляд смягчился мгновенно, словно я была тёплым солнечным лучом, пробившимся сквозь тучи.

Сказал тихо, голос низкий, интимный:

— Ты пришла.

Не вопрос, констатация, но в голосе слышалось облегчение, словно он боялся, что я передумаю, останусь в своих покоях, не приду к нему в эту ночь.

Я кивнула, подошла ближе, шаги лёгкие, бесшумные по каменному полу:

— Обещала.

Мы сели на диван у камина, огонь потрескивал уютно, отбрасывал золотые блики на стены, на его лицо, делая зелёные глаза ещё ярче, ещё теплее. Релиан протянул руку, большую, с длинными пальцами, ладонь открыта, ждёт.

Я положила свою руку в его, пальцы переплелись естественно, словно так было всегда, словно мы держались за руки годами, а не днями. Сидели молча, смотрели в огонь, плечи касались, и от этого прикосновения, такого невинного, такого простого, по коже бежали мурашки, тепло разливалось в груди, оседало где-то глубоко внутри.

Я чувствовала тепло его тела рядом, ровное дыхание, спокойное сердцебиение под рёбрами, такое размеренное, такое надёжное, что хотелось прижаться ближе, положить голову ему на плечо, закрыть глаза и просто быть.

Релиан повернулся ко мне, свободной рукой коснулся моей щеки легко, так осторожно, словно я была фарфоровой статуэткой, которая могла разбиться от неловкого движения. Провёл большим пальцем по скуле медленно, изучающе, смотрел в глаза долго, так глубоко, что казалось, он читает мои мысли, видит все страхи, надежды, сомнения, которые я прятала за улыбками и шутками.

Наклонился медленно, давая время отстраниться, отвернуться, остановить его. Я не отстранилась. Замерла, сердце колотилось так громко, что звенело в ушах, заглушая треск огня, шум ветра за окном, даже собственные мысли.

Губы коснулись моего лба нежно, задержались на мгновение, словно он целовал что-то священное, драгоценное. Потом нос, щека, уголок губ — медленно, осторожно.

Я закрыла глаза, дышала неровно, воздух застревал в лёгких, выходил рывками, пальцы сжали его руку крепче, держась за него, как за спасательный круг в бушующем море.

Релиан поцеловал мои губы наконец — мягко, почти целомудренно, но в поцелуе было столько тепла, столько нежности, что перехватило дыхание, слёзы подступили к горлу, острые, неожиданные.

Отстранился, прижался лбом к моему лбу, дыхание смешалось, горячее, неровное:

— Прости.

Голос хриплый, виноватый, словно он сделал что-то непростительное, переступил черту, которую не имел права переступать. Я открыла глаза, посмотрела в его, такие близкие, что видела золотые вкрапления в зелени, тёмные ресницы, напряжение в уголках:

— За что?

Релиан усмехнулся горько, в улыбке боль, отчаяние, что-то тёмное и глубокое:

— За то, что не могу удержаться.

Поцеловал снова, глубже, жарче, руки обняли меня крепко, прижали к себе так сильно, что рёбрам стало тесно, но мне было всё равно, потому что я хотела ещё ближе, ещё сильнее, хотела раствориться в нём, забыть обо всём — о проклятиях, интригах, неизвестном будущем.

Я отвечала на поцелуй, теряясь в нём, руки скользили по его плечам, шее, зарывались в волосы, мягкие, густые, пахнущие дымом и корицей.

Мы сидели так долго, целовались медленно, нежно, без спешки, словно время остановилось, замерло, давая нам этот момент, эту ночь, эту близость.

Потом заснули на диване, обнявшись, укрытые пледом, огонь догорал, превращаясь в тлеющие угли, отбрасывающие мягкий красноватый свет. Я засыпала, слушая его сердцебиение под ухом, ровное, спокойное, убаюкивающее, как колыбельная.

Утром проснулась от того, что стало холодно — Релиан ушёл, оставив меня на диване одну. Открыла глаза, потянулась, мышцы затекли от неудобной позы, но внутри было тепло, уютно, счастливо.

Посмотрела по сторонам, увидела его у зеркала, спиной ко мне, рубашка снята, обнажая широкие плечи, спину, покрытую чешуёй — золотой, блестящей, здоровой. Их было больше, чем вчера, намного больше, целые участки кожи превратились в броню, крепкую, защищающую.

Он хмурился, листал записную книжку, губы шевелились, словно считал что-то, сопоставлял, анализировал. Закрыл блокнот резко, посмотрел на меня долго, лицо непроницаемое, но в глазах что-то тревожное, напряжённое.

Я встала, подошла сонная, зевая, накинула плед на плечи, чтобы скрыть мятое платье:

— Как чувствуете себя?

Релиан обернулся, посмотрел серьёзно, в глазах решимость, словно он принял какое-то важное решение:

— Лучше. Намного лучше.

Пауза, тяжёлая, он подбирал слова осторожно, взвешивал каждое:

— Я вёл статистику.