15. Исцеляющая нежность дракона

Показал блокнот, открыл на нужной странице, где столбцы цифр, дат, заметок аккуратным почерком:

— Самые лучшие результаты — после близости с тобой. Когда обнимаешь. Когда прижимаешь. Неважно, в какой я форме.

Голос ровный, но в нём напряжение, словно натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Смотрел в глаза прямо, не отводя взгляда:

— Это не значит, что ты должна.

Сделал шаг назад, руки убрал за спину — дистанция, контроль, попытка не давить, не требовать:

— Но я думаю, ты целительна во всём.

Подбирал слова медленно, с трудом, словно каждое обжигало язык:

— И чем ты ближе, тем целительнее.

Я видела, как он напряжён, как старается не обидеть, хотя слова звучали двусмысленно, почти неприлично, словно он просил меня о большем, чем просто держаться за руки и целоваться у камина.

Улыбнулась, подошла ближе, коснулась его руки легко:

— Что ж.

Голос лёгкий, но в нём теплота, нежность, которую я не могла скрыть полностью:

— Раз мне это тоже доставляет удовольствие, почему нет?

Милый принц, мне почти пятьдесят. Эта девушка не стесняется своих желаний. Релиан смотрел на меня долго, в глазах облегчение, благодарность, что-то ещё — тёплое, глубокое, пугающее своей интенсивностью. Я отстранилась, развернулась к окну, голос стал спокойным, почти формальным, словно мы обсуждали план лечения, а не наши чувства:

— Но помните, ваше высочество.

Смотрела на рассвет за окном, на розовеющее небо, на птиц, кружащих над башнями:

— Я только лекарь. У вас есть невеста. А я — уйду.

Внутри Релиана дракон взревел яростно, громко, до боли в голове, до звона в ушах. Я не слышала, но чувствовала — он напрягся весь, кулаки сжались, дыхание стало тяжёлым, прерывистым, словно боролся с чем-то внутри, сильным, неукротимым.

Дракон бился в груди, царапал изнутри когтями, рычал отчаянно:

— НАШЕ СОКРОВИЩЕ! НЕ ОТПУСКАТЬ! ДЕРЖАТЬ! ПРЯТАТЬ! НЕ ДАДИМ УЙТИ!

Бился, как зверь в клетке, требовал схватить меня, прижать, не дать сделать шаг к двери, запереть в башне навсегда, чтобы никто не забрал, не увёл, не украл его сокровище.

Релиан сжимал кулаки до боли, ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы, дышал напряжённо, борясь с драконом, с инстинктом, который орал, требовал, клянчил. Сказал вслух ровно, сдержанно, каждое слово давалось с трудом, словно он поднимал тяжеленный груз:

— Конечно, Индара.

Голос мягкий, понимающий, но внутри всё горело, разрывалось на части:

— Как ты скажешь, как будет удобно.

Сделал паузу, собрался с силами, выдавил из себя слова, которые резали изнутри, как острые осколки стекла:

— Мы должны понять, куда ты захочешь уйти после моего исцеления.

Смотрел на меня, лицо спокойное, закрытое, но глаза тёмные, почти чёрные от расширенных зрачков:

— Где тебе будет безопасно.

Я сделала вид, что мне всё равно, пожала плечами небрежно, словно мы обсуждали выбор платья, а не моё будущее, наше расставание:

— Да, об этом надо подумать.

Голос лёгкий, но сердце сжималось болезненно, острая боль пронзила грудь, словно кто-то воткнул нож и медленно проворачивал его.

Внутри Релиана дракон тихо заскулил, жалобно, отчаянно, словно раненый зверь, брошенный умирать в одиночестве:

— Что ты делаешь⁈ Держи её! Держи! Скажи ей! Скажи, что она наша! Что не отпустим никогда!

Клянчил, молил, царапал изнутри когтями, пытался вырваться наружу, взять контроль, сделать то, что должен делать дракон — защищать своё сокровище, держать его крепко, не дать никому забрать. Релиан молчал, смотрел в окно, челюсть напряжена, скулы выступили резко под кожей. Я видела, как ему тяжело, как он борется, но не понимала с чем — с собой?

С драконом? Со мной?

Ушла тихо, закрыла дверь за собой осторожно, чтобы не хлопнула, спустилась по лестнице медленно, держась за перила, потому что ноги дрожали, колени подгибались.

Релиан начал ходить без трости — сначала по покоям, осторожно, держась за мебель, потом по коридорам, увереннее, спина выпрямилась, походка стала ровной, сильной. Потом по саду, и там я видела, как он дышал полной грудью, наслаждаясь свежим воздухом, солнцем на лице, свободой движения, которой был лишён так долго.

Часто брал меня с собой (вообще чаще, чем следовало, если честно, он хотел быть рядом постоянно), протягивал руку, когда видел в коридоре или библиотеке:

— Составите компанию?

Голос формальный, вежливый, но в глазах просьба, почти мольба, словно боялся отказа, боялся, что я скажу «нет» и оставлю его в одиночестве.

Я соглашалась каждый раз, не могла отказать, не хотела. Шла рядом, наши плечи касались иногда — случайно? Намеренно? Не знала, но не отстранялась, наслаждалась этим прикосновением, таким невинным, таким тёплым.

Прогуливались по дворцовым залам, садам, террасам, Релиан рассказывал о дворцовой архитектуре, истории, традициях — о камнях фундамента, заложенных прадедом, о фресках на потолке, изображающих битву с древним чудовищем, о розах в саду, привезённых из южных земель два столетия назад. Я слушала, кивала, но замечала другое — лица придворных вокруг. Некоторые радовались, кланялись принцу с улыбками, искренними, тёплыми, словно видели чудо собственными глазами.

Но другие хмурились, отворачивались, смотрели с недовольством, губы сжимались в тонкую линию, брови хмурились, глаза темнели от злости, разочарования, страха. Шептались за нашей спиной, смолкали при приближении, но я слышала обрывки фраз, ядовитых, злобных: «Не должен был выздороветь», «Всё было решено», «Теперь что делать?»

Думала яростно: не все рады выздоровлению принца. Потому что его уже похоронили мысленно, да? Распределили власть, земли, влияние после его смерти. А он жив, ходит, улыбается, и всё рушится для них, все планы, надежды, амбиции. Смотрела на Релиана — он шёл рядом, спина прямая, взгляд уверенный, голова высоко поднята, как и подобает принцу, наследнику престола. Думала яростно: он жив, и он мой.

Вздрогнула от собственных мыслей — откуда это «мой»? Он не мой, никогда не будет. Я временная помощница, которая уйдёт, как только он исцелится полностью. А сейчас как никогда понятно, что это возможно. Серое уступает золотому. Все хорошо.

Услышала внутри голос — глубокий, тёплый:

— Да, наше сокровище, да.

Голос дракона Релиана, узнала сразу — я слышала его рычание, урчание внутри принца, когда лечила, когда касалась его кожи, но никогда так чётко, так ясно, словно он говорил прямо в моё ухо.

Продолжил довольно, почти мурлыкающе:

— Ты понимаешь. Ты наша, мы твои.

Интонация удовлетворённая, спокойная, словно констатировал очевидный факт, неоспоримую истину. Я остановилась резко, сбита с толку окончательно, сердце колотилось, дыхание сбилось. Релиан обернулся, посмотрел обеспокоенно:

— Что-то не так?

Я качала головой быстро, слишком быстро:

— Нет, просто… задумалась.

Пошли дальше, но дракон продолжал внутри, голос спокойный, объясняющий, почти учительский:

— Не пугайся, это связь. Которую ты укрепляешь каждую ночь.

Пауза, потом тише, теплее:

— И которая исцеляет нас.

Я слушала молча, шла рядом с Релианом механически, ноги двигались сами, не думая о направлении, о дороге. Дракон продолжал терпеливо:

— Он прав — самые лучшие результаты после близости.

Голос стал теплее, нежнее, словно улыбался:

— А знаешь, почему?

Я не отвечала вслух, но слушала напряжённо, каждое слово впитывала, как губка воду. Дракон говорил медленно, вдумчиво:

— Для меня, твоего дракона, твой великий целительский дар вторичен.

Пауза, тяжёлая, важная:

— Исцеляешь ты. Всей Индарой. Сокровищем.

Голос мягкий, принимающий, без осуждения:

— Твоей душой.

Пауза, потом нежно:

— Ты — наше сокровище. Ты делаешь нас сильнее. Мы благодарны.

Я выдохнула медленно, напряжение спало, плечи опустились, руки разжались. Верила дракону больше, чем людям — звери не умеют врать, не знают лицемерия, интриг, двойных стандартов. Они просты, прямолинейны, честны до жестокости. Релиан не замечал этого разговора двух сущностей, шёл рядом спокойно, рассказывал о дворцовой архитектуре, показывал статуи в нишах, объяснял символику гербов на стенах.

Я слушала вполуха, думала лихорадочно: ну хорошо. Для дракона Релиана я — сокровище, он защитит, не предаст, будет оберегать, как ценный артефакт, как драгоценный камень в короне.

А для самого Релиана? Лекарь? Временное утешение? Удобство, которое можно отпустить, когда надобность отпадёт? Смотрела на его профиль украдкой — серьёзное лицо, крепкая челюсть, серые глаза с золотыми искрами, которые смотрели вперёд, на дорогу, на сад перед нами.

Он говорил о камнях фундамента, но взгляд скользил по мне часто, проверял, смотрит ли я, слушаю ли, рядом ли.

Сумбур какой-то, думала устало. Дракон любит, человек отпускает.

Как с этим жить? Как разобраться, кто из них настоящий Релиан — дракон, который зовёт меня сокровищем, или человек, который спокойно говорит о моём отъезде после исцеления?

Дракон проворчал внутри, голос недовольный, ворчливый:

— Люди сложные. Мы просто: нашли сокровище — охраняем. Они: нашли — отпускают, думают, философствуют. Глупо.

Я улыбнулась невольно, согласилась мысленно: да, глупо. Очень глупо.

Но мы люди, мы не можем иначе. Мы думаем, сомневаемся, боимся, прячем чувства за формальностью, вежливостью, долгом.

Релиан остановился у фонтана, посмотрел на воду, льющуюся из каменной чаши, потом на меня:

— Спасибо, что составили компанию.

Голос мягкий, благодарный, в глазах тепло, которое грело изнутри, как глоток горячего чая в холодный день. Я кивнула. Мы стояли рядом молча, смотрели на воду, на солнечные блики, играющие на её поверхности.

Дракон внутри урчал довольно, тепло, защитно:

— Наше сокровище. Рядом. Живое. Здоровое. Хорошо.

Я слушала его урчание, чувствовала тепло, исходящее от Релиана, стоящего так близко, что рука касалась руки, плечо — плеча. Думала: хотя бы дракон меня любит. Хотя бы одна часть его не хочет отпускать. Это мало.

Но это лучше, чем ничего.

Гораздо лучше.

Слуга принёс записку утром, когда я ещё сидела за завтраком в своих покоях, жевала хлеб с маслом и думала о том, что сегодня нужно проверить чешуйки на спине Релиана, посмотреть, не появились ли новые очаги серого покрова.

Записка была короткой, лаконичной до грубости: «Незамедлительно явиться в королевский кабинет». Почерк чёткий, каллиграфический, каждая буква выведена с нажимом, печать королевская — дракон с короной, вдавленная в воск так сильно, что края треснули.

Тревога сжала грудь холодными пальцами, воздух стал тяжелым, застрял в лёгких. Короля я видела только издалека, за обедами в большом зале — он сидел на возвышении, ел молча, смотрел на придворных холодным взглядом, не улыбался никогда. Высокий, широкоплечий, с такими же серыми глазами, как у Релиана, но без золотых искр, без тепла, без жизни.

Я оделась быстро, выбрала самое строгое платье — тёмно-синее, с высоким воротником, длинными рукавами, никаких украшений, никакого кокетства. Собрала волосы в тугой пучок на затылке, проверила лицо в зеркале — бледное, глаза широкие, губы сжаты. Выдохнула, расправила плечи, пошла.

Кабинет короля был огромным — высокие потолки с лепниной, массивный стол из тёмного дерева, больше моего спального ложа, стены завалены картами и документами, прикрученными к панелям латунными кнопками. Пахло пергаментом, чернилами, дымом от камина, чем-то ещё — властью? Угрозой? Не знаю, но мне стало холодно, хотя в кабинете было тепло.

Король Айлен сидел за столом, не поднял глаз, когда я вошла, продолжал писать что-то, перо скрипело по пергаменту мерно, монотонно. Я остановилась у порога, ждала, руки сцепила перед собой, чтобы не дрожали, спину держала прямо, подбородок — высоко. Минута тянулась вечностью, он писал, игнорировал моё присутствие, словно я была мебелью, частью интерьера, не заслуживающей внимания.

Наконец отложил перо, посмотрел холодно — серые глаза без золотых искр, человеческие, жёсткие, как сталь, оценивающие, взвешивающие, приговаривающие. Сказал коротко, без предисловий, без вежливых формальностей:

— Сын стал лучше.

Не вопрос, констатация факта, который не нуждался в подтверждении. Пауза, тяжёлая, давящая, потом добавил ровно:

— Достаточно.

Смотрел прямо, без тепла, без благодарности, без признательности за то, что я вытащила его сына с того света, вернула ему жизнь, здоровье, будущее:

— Уезжай.

Я вздрогнула, не ожидала такой прямоты, такой жестокости, завёрнутой в одно слово. Собралась с мыслями, сказала осторожно, голос вышел ровным, профессиональным, врачебным, который я использовала, объясняя диагноз родственникам пациента:

— Он ещё не здоров полностью. Серый покров отступил, но не исчез. Ему нужно продолжать лечение, наблюдение, поддерживающая терапия.

Король махнул рукой, отмахнулся от моих слов, как от надоедливой мухи, голос стал холоднее, резче:

— Достаточно, чтобы жениться.

Посмотрел в документы снова, голос стал ещё холоднее, если это было возможно:

— Он женится.

Пауза, поднял взгляд, пронзил меня им, как копьём:

— Твоё присутствие мешает.

Я молчала, обдумывала слова, перебирала их в голове, как карты в колоде, пытаясь понять, какая комбинация скрыта под ними. Мешает чему? Свадьбе? Политике? Или чему-то ещё? Король так упорно меня убирает — зачем? Чему я реально мешаю? Его власти? Планам? Или он знает что-то о проклятии, что-то, что не хочет, чтобы я узнала?

Подумала: ага, понятно. Релиан выздоравливает — срочно женим, пока не передумал, пока не сбежал, пока не понял, что его используют как племенного жеребца для политических альянсов.

Сказала медленно, голос твёрдый, хотя колени дрожали, руки потели, сердце билось так громко, что казалось, король его слышит:

— Я останусь, пока наступит полное выздоровление.

Король смотрел долго, тяжело, давил взглядом, пытался заставить опустить глаза, склонить голову, сдаться. Я держалась, смотрела в ответ, хотя внутри всё сжималось от страха, холодного, липкого, который сковывал лёгкие, замедлял сердцебиение.

Король встал, подошёл ближе — высокий, мощный, в короне и мантии выглядел устрашающе, как древний бог, спустившийся с небес карать смертных за непокорность. Остановился рядом, нависал надо мной, как туча перед грозой, сказал тихо, опасно, голос низкий, вкрадчивый, обещающий беду:

— Это не просьба, лекарь Индара.

Наклонился ближе, так близко, что я чувствовала запах его дыхания — вино, мята, что-то горькое:

— Это приказ короля.

Пауза, тяжёлая, как надгробная плита:

— Через три дня соберёшь вещи и уедешь.

Выпрямился, усмехнулся холодно, без юмора, без радости, улыбка больше похожа на оскал хищника:

— Награда будет щедрой. Поместье, земли, золото.

Наклонил голову, посмотрел сверху вниз, словно на насекомое, которое можно раздавить ботинком и не заметить:

— Только уезжай.

Развернулся, вернулся к столу широкими шагами, сел, взял перо, начал писать снова, бросил через плечо равнодушно:

— Свободна.

Я вышла из кабинета короля и шла по коридору, не видя дороги, ноги двигались сами, автоматически, мозг отключился, работал на минимальных оборотах, как компьютер в режиме энергосбережения. Слёзы жгли глаза, собирались под веками горячими, тяжёлыми, готовыми пролиться в любую секунду, но я не позволяла им упасть — не здесь, не сейчас, не при свидетелях, которые разнесут новость по всему дворцу: целительница плакала после разговора с королём, значит, её выгоняют, значит, принц больше не нуждается в ней.

Услышала голос, мягкий, обеспокоенный, знакомый:

— Индара?

Обернулась — королева Акивия стояла у окна, смотрела на меня.

Подошла быстро, лёгкими шагами, юбка шуршала по полу, остановилась рядом, заглянула в лицо:

— Что случилось?

Я качала головой, пытаясь собраться, выдавить из себя что-то нейтральное, безопасное:

— Ничего, ваше величество.

Голос дрожал, выдавал ложь с головой, предавал меня, как шпион в тылу врага. Акивия нахмурилась, губы сжались в тонкую линию, взгляд стал острым, проницательным:

— Ты была у короля?

Я кивнула молча.

Акивия поняла всё, лицо затвердело, челюсть сжалась, глаза сузились:

— Он приказал уехать?

Я снова кивнула, ком в горле стал больше, тяжелее, душил меня, не давал дышать. Акивия обняла меня крепко, неожиданно, притянула к себе, и я почувствовала тепло её тела, запах лаванды от волос, мягкость шёлка под щекой. Сказала твёрдо, решительно, голос звучал как клятва:

— Не слушай его. Я не дам тебя выгнать.

Я замерла в её объятиях, не веря своим ушам, не понимая, как это возможно — противостоять королю, идти против его воли, рисковать его гневом. Начала неуверенно:

— Но ваше величество, король…

Акивия отстранилась, держала меня за плечи, смотрела в глаза серьёзно, непреклонно:

— Король не всесилен.

Усмехнулась, в уголках глаз появились морщинки, которые делали её лицо живым, человечным, не парадным портретом, а настоящей женщиной:

— Он мой муж, но я тоже королева. И у меня есть своё слово, свои права, свои способы влиять на решения.

Голос стал мягче, теплее, почти материнским:

— Релиан нуждается в тебе. Это вижу я, это видят все.

Пауза, улыбнулась шире, в глазах мелькнуло что-то лукавое, почти озорное:

— Кроме него самого, конечно. Мужчины бывают слепы к тому, что лежит прямо перед носом.

Сжала мои руки в своих, крепко, тепло, передавая силу, уверенность:

— Обещай, что не уедешь. По крайней мере, пока Релиан не выздоровеет полностью. Дай ему шанс, дай себе шанс, дай нам всем шанс увидеть, как всё может сложиться.

Я колебалась, сомнения грызли изнутри, как крысы корабельный трюм — остаться значит идти против короля, рисковать гневом, изгнанием, возможно, чем-то худшим. Уехать значит бросить Релиана на полпути, оставить его с серым покровом, который может вернуться, усилиться, убить его медленно и мучительно.

Я кивнула, сначала себе, потом Акивии, голос вышел тихим, но решительным:

— Хорошо.

Акивия обняла меня снова, крепко, долго, прижала к себе, как дочь, как подругу, как союзницу в битве, которая только начиналась. Прошептала в волосы:

— Спасибо. Ты дала мне надежду увидеть сына счастливым. Настоящим, живым, таким, каким он был до болезни, до этой тьмы, которая съедала его изнутри.

Отпустила, улыбнулась тепло, матерински, глаза блестели от непролитых слёз:

— А теперь иди. Всё будет хорошо. Я верю в это, и ты должна верить тоже.

Я ушла, чувствуя тепло от объятий, которое согревало грудь, плечи, руки, разливалось по телу приятной волной. Но сомнения оставались, холодные, липкие, не отпускали до конца. Думала, шагая по коридору: королева добра, искренна, любит сына, хочет для него лучшего. Но сможет ли она противостоять королю? Хватит ли у неё сил, влияния, упрямства, чтобы защитить меня, когда он решит действовать?

И главное — хочет ли сам Релиан, чтобы я осталась? Или он согласен с отцом, просто не говорит мне об этом в лицо, слишком вежлив, слишком воспитан, чтобы прямо сказать: уезжай, ты мне больше не нужна?

Релиану признаться, что меня выгоняют, я собиралась пару часов.

То откладывая разговор, то понимая, что завою в его прекрасной башне.

В общем, никакая сила меня не держала. Доктор Инга Громова расплескалась лужицей. До комичного сильно привязалась к своему красивому и мужественному пациенту. И хоть вой.

Дошла до двери, постояла перед ней, собираясь с духом, выравнивая дыхание, пытаясь привести лицо в порядок, чтобы не выглядеть как героиня мелодрамы после сцены расставания. Подняла руку, чтобы постучать, но дверь распахнулась раньше, чем костяшки коснулись дерева.

Релиан стоял на пороге, глаза почти золотистые, горящие. Схватил меня за запястье, втянул внутрь одним резким движением, дверь захлопнулась за моей спиной, и я даже не успела вздохнуть, как он прижал меня к этой двери, тело горячее, тяжёлое, руки по обе стороны от моей головы, запирая меня в клетку из мышц и желания.

Начал целовать — губы, щёки, лоб, виски, везде, куда мог дотянуться, поцелуи быстрые, жадные, отчаянные, словно он боялся, что я исчезну, если хоть на секунду оторвётся. Прошептал между поцелуями, голос хриплый, почти рычащий:

— Никуда не уедешь. Никуда. Ни за что. Останешься.

Спустился к шее, губы горячие, влажные, оставляли жгучий след на коже, зубы слегка прихватывали, не больно, но достаточно, чтобы я задрожала, прижалась к нему ближе, руки сами потянулись к его плечам, вцепились в рубашку.

— Никому не позволю тебя забрать.

Осыпал поцелуями плечи, стянул рукава платья вниз, обнажая кожу, и я почувствовала, как мурашки побежали волнами по рукам, по спине, по животу, жар поднимался изнутри, затоплял разум, смывал все мысли о короле, приказах, трёх днях, оставляя только здесь и сейчас, только его губы на моей коже, только его дыхание у моего уха, только его руки, которые скользили по талии, бёдрам, притягивали ближе, ближе, ближе.

Опустился на колени перед мной, взял мою руку в свои, поднёс к губам, начал целовать пальцы — каждый отдельно, медленно, с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание, защипало в носу, в глазах снова собрались слёзы, но уже не от горя, а от чего-то другого, тёплого, острого, невыносимо сладкого.

Целовал подушечки, костяшки, ладонь, запястье, каждый поцелуй длился вечность, он целовал так, будто мои руки были чем-то священным, драгоценным, единственным в мире. Прошептал, губы у моего запястья, где пульс бился как сумасшедший:

— Эти руки спасли меня. Эти руки вернули меня к жизни.

Поцеловал снова, долго, жарко:

— Как я могу отпустить их?

Я отдалась этой нежности, сдалась полностью, без остатка, без сопротивления. Руки легли на его волосы, зарылись в них, мягкие, прохладные, как шёлк под пальцами. Прошептала, голос дрожащий, едва слышный:

— Релиан…

Он встал, поднял меня на руки одним плавным движением, понёс к драконьей подстилке — шкуры, мягкие, тёплые, пахнущие солнцем и чем-то диким, первобытным. Опустил осторожно, лег рядом, смотрел в глаза долго, серьёзно, золото в зрачках пульсировало, расширялось, сужалось в такт сердцебиению.

— Я хочу тебя.

Голос низкий, хриплый, не оставляющий сомнений в том, что это не просто слова, а обещание, клятва, которую он собирается выполнить прямо сейчас.

Он раздевал меня медленно, терпеливо, каждый слой одежды снимал с такой осторожностью, будто разворачивал хрупкий подарок, боялся повредить, сломать. Целовал открывающуюся кожу — ключицы, грудь, живот, бёдра, везде, где губы могли коснуться, оставляя огненные отметины, которые жгли приятно, сводили с ума.

Я тоже раздевала его, руки дрожали, неловко тянула рубашку через голову, расстёгивала пояс, спускала штаны, открывая тело, которое никогда не видела так — как мужчину, которого хотела, которого желала всеми клетками своего существа.

Мышцы под кожей перекатывались плавно, кожа горячая, пахнущая лесом, дымом, чем-то пряным, что кружило голову лучше любого вина. Дракон. Это красиво, это сильно.

Когда он вошёл в меня, я выдохнула резко, задержала дыхание. Он замер, смотрел в глаза, искал разрешения продолжать, и я кивнула, обхватила его ногами, притянула глубже, забыв о страхе, боли, неловкости, помня только это — как он заполняет меня полностью, как тепло разливается по телу волнами, как дракон внутри меня урчит довольно, счастливо, наконец-то получив то, чего жаждал с первой встречи.

Релиан двигался медленно сначала, осторожно, давая мне почувствовать каждое движение, каждое изменение угла, глубины, темпа. Потом быстрее, глубже, сильнее, и я видела, как дракон проявлялся в нём — глаза полностью золотые, без следа серого, зубы чуть острее, когда он прихватывал мою шею, плечо, не сильно, но достаточно, чтобы оставить следы, пометить как свою.

Чувствовала его эмоции через связь, которая натянулась между нами тугой, вибрирующей струной — счастье невероятное, огромное, всепоглощающее, радость такая острая, что граничила с болью, облегчение, что наконец-то, наконец-то он получил своё сокровище, коснулся его, удержал, сделал своим. Дракон в нём ликовал, рычал, урчал, пел на своём языке, который я не понимала словами, но чувствовала каждой клеткой — моё, моё, моё, никому не отдам, останешься, будешь рядом, навсегда, навсегда.

Я кончила первой, неожиданно для себя, волна накрыла резко, сильно, вырвала крик из горла, который он заглушил поцелуем, глубоким, жадным, проглотил мой голос, мой воздух, мою душу, казалось. Он последовал за мной через несколько мгновений, застыл, напрягся всем телом, выдохнул моё имя хрипло, надломленно, как молитву, как проклятие, как благословение.

Мы лежали после, переплетённые, липкие от пота, дыхание постепенно выравнивалось, сердца замедлялись, возвращаясь к нормальному ритму.

Релиан гладил мою спину длинными, медленными движениями, от затылка до поясницы, рисовал узоры на коже кончиками пальцев, и я таяла под этими прикосновениями, превращалась в довольную лужицу.

Сказал наконец, голос ещё хриплый, но твёрдый, уверенный:

— Ничего не бойся. Я говорил с отцом.

Я замерла, мысли вернулись резко, холодно, как ледяная вода на разгорячённую кожу. Подумала про себя: ну конечно. Как я могла забыть?

Король — мастер двойных стандартов. Сыну говорит одно, мне — другое. Не мог же он в глаза сказать Релиану, что хочет избавиться от лекаря, потому что не верит в его выздоровление и хочет использовать как племенного жеребца. Он, конечно, мудак, но у всего есть границы. Я промолчала, только прижалась ближе к Релиану, положила голову на его грудь, слушала сердцебиение — ровное, спокойное, живое.

Думала: может, он прав. Может, королю достаточно было выпустить пар, высказаться, напугать меня, показать, кто здесь главный. Может, после разговора с сыном он передумал, отступил, согласился оставить меня до полного выздоровления. А может, он просто более тонкий игрок, чем я думала. Сказал сыну одно, мне другое, королеве третье, и теперь сидит в своём кабинете, потирает руки и ждёт, когда мы все запутаемся в собственных верёвках, повесимся без его участия.

Дракон внутри урчал недовольно, настороженно:

— Старый дракон опасен. Не доверяй словам. Доверяй действиям.

Я мысленно кивнула:

— Я знаю. Я буду осторожна.

Релиан целовал макушку, вдыхал запах моих волос, прошептал тихо, почти для себя:

— Я не отпущу тебя. Что бы ни случилось. Ты останешься. Обещаю.

Я хотела поверить. Боже, как я хотела поверить, что его обещаний достаточно, что любовь побеждает политику, что принц может защитить лекаря от гнева короля.

Но врач внутри молчал скептически, и дракон урчал тревожно, и сердце сжималось от предчувствия, что впереди буря, которая сметёт всё на своём пути, и мы можем не удержаться, не выстоять против неё вдвоём.

Но сейчас, в этот момент, лёжа в его объятиях на драконьих шкурах, я позволила себе забыть о страхах, о королях и проклятиях, о трёх днях до изгнания. Позволила себе просто быть здесь, с ним, чувствовать его тепло, его дыхание, его сердцебиение под щекой.

Позволила себе быть счастливой.

Хотя бы на несколько минут.

Потому что завтра начнётся новая битва.

И я ещё не знала, выйду ли из неё живой.

Меня вызвали в большой зал через два дня после той ночи с Релианом, и я сразу почувствовала неладное — вызов пришёл официальный, через королевского глашатая, который постучал в дверь моих покоев и торжественно объявил, что моё присутствие требуется немедленно для «важного мероприятия при дворе». Тон был такой, будто меня приглашали на собственную казнь, только с музыкой и закусками.

Это пахнет засадой.

Причём плохо спланированной, но от этого не менее опасной.

Я мысленно кивнула, натягивая парадное платье — тёмно-синее, строгое, с высоким воротом, минимум украшений. Одеваться для битвы надо скромно, чтобы не давать лишних поводов для нападок. Я посмотрела на себя в зеркало — бледная, круги под глазами, губы сжаты в тонкую линию. Выгляжу как обвиняемая на суде. Что, в общем-то, недалеко от правды.

Я вошла в большой зал и сразу поняла, что мои дурные предчувствия оправдались с лихвой. Двор собрался почти в полном составе — король на троне, чуть ниже Релиан в парадной форме, лицо непроницаемое, маска принца на месте, глаза холодные, ни намёка на то, что два дня назад мы занимались любовью на драконьих шкурах до полного изнеможения. Справа от трона стояла семья Мелисс.

Придворные расступились, когда я шла к центру зала, и в этой тишине мои шаги звучали как удары молота по наковальне — громко, отчётливо, каждый шаг отсчитывал расстояние до места казни. Остановилась в положенном месте, склонила голову, сделав реверанс.

Герцог Каспар шагнул вперёд, голос громкий, напыщенный, рассчитанный на аудиторию:

— Ваше величество, мы с семьёй обеспокоены слухами о чудесном исцелении принца Релиана.

Пауза для драматического эффекта, взгляд скользнул по мне с плохо скрытым презрением:

— Говорят, что некая целительница из провинции совершила невозможное, вылечила серый покров, который считался неизлечимым.

Ещё пауза, теперь смотрит на короля:

— Но как мы можем быть уверены, что это не обман? Что Индара не шарлатанка, которая пользуется доверием королевской семьи для собственной выгоды?