18. Не наше сокровище

Я вошла без стука, потому что стучать в дверь к человеку, который называет себя твоим мужем, но на самом деле является каким-то мерзавцем с документами, казалось идиотизмом, неуместной вежливостью, которая здесь не требуется. Закрыла дверь за спиной тихо, но твёрдо, как врач, который входит в палату к пациенту и знает, что сейчас будет неприятный разговор, но его нельзя избежать, потому что от него зависит жизнь.

Каривер обернулся медленно, улыбка расползлась по лицу, как масляное пятно по воде, растеклась, заняла всё пространство от уха до уха, показывая зубы, белые, ровные, как у актёра, который продаёт зубную пасту в рекламе:

— Индара. Как я рад, что ты пришла. Мы должны поговорить, как цивилизованные люди, без посторонних глаз и ушей.

Голос мягкий, обволакивающий, как бархат, которым пытаются задушить, прижав к лицу, чтобы не кричал.

— Кто вы? На самом деле. Без театра, без улыбок, без игры для короля и его двора.

Каривер прошёл к двери, закрыл её на ключ, звук щелчка замка прозвучал громко, как выстрел в тишине, как финальный аккорд в похоронном марше.

Улыбка исчезла с лицом мгновенно, как будто её стёрли тряпкой, оставив только холодную маску, которая больше не притворялась дружелюбной. Развернулся, посмотрел на меня оценивающе, как мясник смотрит на тушу, решает, куда резать, чтобы получить лучшие куски:

— Твой муж. Неужели забыла? Хотя, учитывая, что тебя чуть не сожгли заживо, провалы в памяти вполне объяснимы.

Голос стал другим, жёстким, без всей той приторной мягкости, которую он демонстрировал в тронном зале. Прошёл к креслу, опустился в него небрежно, закинул ногу на ногу, как босс мафии в фильме, который знает, что он главный, и все остальные — просто пешки на его доске:

— Три года назад мы поженились. Красивая церемония, гости, музыка, всё как положено. Твой отец, Меример Риан, был советником короля. Уважаемый человек, связи, деньги, влияние. Я женился на тебе ради этого, если честно.

Я стояла неподвижно, слушала, складывала информацию в голове, как пазл, который начинает обретать форму, но картинка получается мерзкой, отвратительной, как опухоль, которую вскрываешь и видишь гной, некроз, разложение.

Каривер посмотрел на меня оценивающе, как профессор смотрит на студента, которого экзаменует, решает, сдал он или провалился:

— Отец твой умер через месяц после свадьбы. Сердце, говорят. Как удобно, правда? Советник короля, здоровый мужчина, внезапно падает замертво за завтраком. Никаких следов магии, никаких подозрений. Просто несчастный случай.

Пауза, в которой повисла тишина, тяжёлая, липкая, как кровь, которая сочится из раны и не останавливается, сколько ни прижимай.

Я нахмурилась, мозг заработал на автомате, врачебная привычка — анализировать симптомы, искать причину смерти, проверять версии. Внезапная остановка сердца у здорового мужчины, через месяц после выгодной свадьбы дочери — слишком удобное совпадение, слишком подозрительное, чтобы быть случайностью:

— Вы избавились от меня сразу после его смерти? Зачем тогда вообще жениться? Если цель была в отце, а не во мне?

Каривер пожал плечами, жест небрежный, как будто мы обсуждали погоду, а не убийство и выброшенную на улицу жену:

— Зачем мне жена без связей и денег? Твой отец умер, все перешло тебе, а теперь — под моим управлением, уже мое, понимаешь. Зачем ты мне? А ты — ведьма. Плохая репутация. Могущественная целительница — это, конечно, хорошо, но три года назад ты была никем, девчонкой, которая едва контролировала свою силу и боялась собственной тени.

Встал резко, движение быстрое, как удар змеи, прошёл ближе, остановился в паре шагов, посмотрел сверху вниз, как хозяин смотрит на слугу, который провинился и теперь ждёт наказания:

— Выгнал тебя в деревню на моих землях. Глухое место, нищета, грязь, никаких удобств. Думал, умрёшь тихо, без лишнего шума. Болезнь, голод, несчастный случай — в таких местах люди дохнут, как мухи, никто не спрашивает почему.

Голос стал мягче, почти задумчивым, как у человека, который вспоминает старые времена и удивляется, как всё изменилось:

— Но ты выжила. Более того, прославилась. Лекарь, который исцеляет принца от Серого покрова. О тебе уже легенды ходят. Ты стала ценностью. Больше не бесполезная девчонка, а настоящий актив, который можно использовать.

Наклонился ближе, запах дорогого парфюма, смешанный с чем-то ещё, химическим, неприятным, как запах формальдегида в морге, ударил в нос, заставил отступить на шаг, чтобы не задохнуться:

— Теперь ты вернёшься ко мне. И будешь полезной. Будешь лечить тех, кого я скажу. Богатых клиентов, влиятельных людей. Они заплатят хорошо, а я получу связи, деньги, власть. Ты — мой билет наверх, дорогая. И я не собираюсь упускать этот шанс.

— Король знал, кто я? Знал про отца, про брак, про то, что вы меня выбросили в эту деревню умирать?

Каривер усмехнулся, вернулся к креслу, сел обратно, откинулся на спинку, как человек, который наслаждается представлением и знает, что финал будет зрелищным:

— Про отца — конечно, знал. Меример служил ему двадцать лет, был верным советником, другом даже, если верить слухам. Айлен всё помнит, всё знает. И о цвете твоих волос он тоже знает, между прочим.

Пауза, в которой он смотрел на меня с удовольствием, как кот смотрит на мышь, которая попала в ловушку и теперь пытается найти выход:

— Но он молчит. Почему? Вопрос интересный. Может, неудобно признавать, что советник короля умер при загадочных обстоятельствах, а его дочь была выброшена мужем на произвол судьбы. Может, просто не хочет вспоминать старые истории. А может, ему выгоднее, чтобы ты вернулась ко мне, потому что так проще.

Или он не хочет, чтобы Релиан выжил.

— Но закон на моей стороне, дорогая. Ты моя жена. Документы подлинные, свидетели готовы подтвердить. Неделя пройдёт быстро, разбирательство закончится в мою пользу, и ты вернёшься домой. Туда, где тебе место.

— Я не вернусь к вам. Никогда. Ни добровольно, ни под принуждением.

Каривер рассмеялся, звук вышел громким, искренним, как будто я сказала что-то невероятно смешное, анекдот, который он услышал впервые и не ожидал такого поворота. Встал медленно, прошёл к окну, посмотрел на двор, где гуляли придворные, играли дети, сновали слуги, занятые своими делами:

— Выбора нет, дорогая. Или вернёшься добровольно, сохранишь остатки достоинства, будешь вести себя как послушная жена, и я, возможно, буду с тобой обходиться прилично. Или силой, после того как король вынесет решение, и тогда всё будет намного хуже, потому что я не забываю обид, и трёхлетнее неудобство, которое ты мне причинила, просто выжив, требует компенсации.

Обернулся, посмотрел на меня прямо, глаза холодные, как лёд, который не тает даже летом, как глаза акулы, которая смотрит на добычу и не чувствует ничего, кроме голода:

— Но вернёшься. Это факт. Неделя — всего лишь формальность. Корона не будет нарушать закон ради беглой жены графа, даже если эта жена спасла жизнь принцу.

Дверь в его покои была приоткрыта, узкая полоска света пробивалась в коридор, как приглашение войти, но я знала, что это не приглашение, а просто забывчивость, усталость, нежелание запираться от мира, который и так уже причинил достаточно боли. Я толкнула дверь тихо, вошла бесшумно, как входила в палаты к тяжёлым пациентам, когда боялась потревожить, разбудить, причинить лишнюю боль движением, звуком, присутствием.

Релиан стоял у окна, спиной ко мне, плечи напряжены так сильно, что мышцы выступали под тонкой тканью рубашки, руки опущены вдоль тела, кулаки сжаты, как у человека, который держит себя из последних сил, пытается не сломаться, не закричать, не разнести всё вокруг в щепки.

— Релиан.

Голос вышел тихим, неуверенным, как у студента, который входит в операционную впервые и боится сказать что-то не то, сделать неверный шаг, показать своё невежество перед профессором, который смотрит оценивающе, ждёт ошибки, готовится к критике.

Он не обернулся, даже не шевельнулся, как будто я не произнесла ни слова, как будто меня здесь нет, как будто я — просто призрак, иллюзия.

Голос прозвучал холодным, ровным, как голос судьи, который выносит приговор и не сомневается в его справедливости:

— Зачем пришла?

Я сделала шаг вперёд, потом ещё один, как шла к операционному столу, когда знала, что пациент на грани, что каждая секунда на счету, что нужно действовать быстро, решительно, без колебаний, иначе всё потеряно:

— Поговорить. Объяснить.

И лечить. Но кто же знал, что ему нужна вся Индара.

Ты лечишь собой, много раз говорил он мне. Собой. Релиан усмехнулся, звук вышел горьким, как полынь, которую разжевал и не можешь выплюнуть, потому что она застряла в горле, отравляет каждый вдох, каждую мысль:

— Объяснить что? Что ты замужем?

Он обернулся медленно, движение было плавным, но в нём чувствовалось напряжение, как у пружины, которую сжали до предела и она вот-вот лопнет, разлетится на части, ранит всё вокруг острыми осколками.

Болезнь вернулась. Я видела это сразу, врачебный глаз не обманешь, не скроешь симптомы, которые кричат о том, что пациент на грани, что времени мало, что нужно действовать немедленно, иначе будет поздно, слишком поздно, безнадёжно поздно.

Я шагнула ближе, протянула руку инстинктивно, как врач тянется к пациенту, чтобы проверить пульс, температуру, оценить состояние, понять, насколько всё плохо, сколько времени осталось:

— Я не помню этого человека. Не помню свадьбы, не помню его лица. Клянусь, Релиан, я вижу его впервые в жизни.

Релиан отступил на шаг, когда моя рука была уже в сантиметре от его плеча, отступил резко, как будто я попыталась ударить его, а не коснуться, как будто моё прикосновение было бы болезненным, невыносимым, отравленным:

— Не надо.

Голос тихий, но твёрдый, как приговор, который нельзя обжаловать, нельзя изменить, нельзя отменить.

— Пожалуйста, позволь мне лечить тебя.

Голос задрожал, слёзы наворачивались на глаза, хотя я пыталась держаться, пыталась быть сильной, профессиональной, холодной. Не выходило.

Релиан покачал головой медленно, движение было механическим, как у марионетки, которую дёргают за ниточки, заставляют двигаться, хотя сама марионетка уже мертва, пуста внутри, без воли, без желаний, без надежды:

— Не хочу.

Пауза, в которой я услышала своё сердцебиение, громкое, оглушающее, как барабан, который бьёт в голове, не даёт думать, не даёт дышать, не даёт жить.

— Не хочу твоего прикосновения.

О, это было больно. И несправедливо. У него, значит, есть невеста, и это нормально, а я…

— Я не обманывала тебя.

Голос задрожал ещё сильнее, слова выходили с трудом, как будто каждое слово было куском стекла, который режет горло изнутри, оставляет кровавые следы, причиняет боль невыносимую:

— Релиан, пожалуйста, поверь мне. Я не знала о браке, не помню его, не хотела скрывать, потому что не знала, что скрывать.

— Ты скрыла, что замужем.

Голос был тихим, но каждое слово било, как молот по гвоздю, забивая его глубже, глубже, пока гвоздь не пробил насквозь, не вышел с другой стороны, оставив дыру, которую нечем заткнуть.

— Позволила мне… поверить…

Я услышала голос внутри него, слабый, печальный, как плач ребёнка, который потерялся в лесу и не знает, как найти дорогу домой, как вернуться к тем, кто любит, защищает, согревает:

— Сокровище обмануло.

Голос дракона был едва слышным, как шёпот умирающего, который не может говорить громко, потому что сил не осталось, дыхание слабое, сердце останавливается:

— Мы не нужны сокровищу. Лучше умереть.

Я закричала мысленно, крик был отчаянным, диким, как крик женщины, которая теряет ребёнка и не может его спасти, не может удержать, не может вернуть:

— Нет! Я не обманывала! Не уходи! Пожалуйста, не уходи!

Но дракон молчал, закрылся, ушёл глубоко внутрь Релиана, спрятался там, где его нельзя достать, нельзя вылечить, нельзя спасти, потому что он не хотел быть спасённым, не хотел жить в мире, где сокровище предало, обмануло, разбило сердце, которое билось только для него.

Я сделала шаг вперёд, потянулась снова, как тянешься к человеку, который стоит на краю обрыва и вот-вот сорвётся вниз, упадёт, разобьётся, исчезнет навсегда:

— Я не люблю его. Не помню его.

Голос дрожал так сильно, что слова едва складывались в предложения, распадались на звуки, на слоги, на хрипы, которые вырывались из горла помимо воли:

— Люблю тебя.

Я продолжала, слова лились потоком, неостановимым, как кровь из артерии, которую перерезали и не зажали вовремя:

— Того человека я вижу впервые. Не знаю его, не хочу знать, не хочу быть его женой, не хочу возвращаться к нему. Хочу быть с тобой.

Я коснулась его плеча, пальцы легли на ткань рубашки, почувствовали тепло кожи под ней, почувствовали напряжение мышц, которые сжались под прикосновением, как будто готовясь к удару, к боли, к тому, что сейчас будет что-то плохое, невыносимое.

Релиан вздрогнул, как от электрического разряда, который пробежал по телу, обжёг, причинил боль острую, неожиданную. Отстранился резко, оттолкнул мою руку движением, которое было слишком быстрым, слишком жёстким, слишком полным отвращения, как будто моё прикосновение было ядовитым, заразным, убивающим:

— Не трогай меня.

Голос сорвался, стал громким, резким, как крик, который вырвался помимо воли, выплеснулся наружу, потому что держать внутри было невозможно, боль переполнила, вырвалась, залила всё вокруг.

— Ты принадлежишь другому.

Голос ломался, слова выходили рваными, как куски мяса, которые отрывают от тела, оставляют кровавые раны, не заживающие, гноящиеся:

— Закон на его стороне. Ты его жена. По закону, по документам. Всё легально, всё правильно, всё так, как должно быть в этом мире, где закон важнее чувств, важнее любви, важнее жизни.

— Я не хочу быть его женой. Не хочу. Хочу быть с тобой. Только с тобой.

Релиан усмехнулся, звук вышел горьким, как яд, который пьёшь и знаешь, что он убьёт, но не можешь остановиться, потому что альтернатива — жить с болью, которая хуже смерти:

— Не важно, чего ты хочешь.

Отвернулся, посмотрел в окно снова, спиной ко мне, как стена, которую возвели между нами, непроходимую, каменную, холодную:

— Уйди.

Голос был тихим, но твёрдым, окончательным, как дверь, которую захлопнули и заперли на все замки, не оставив ни щели, ни надежды, ни возможности вернуться.

— Релиан, пожалуйста.

Он не ответил. Застыл как статуя, неподвижная, холодная, высеченная из камня, который не чувствует боли, не знает страданий, существует только как форма без содержания.

Я развернулась медленно, пошла к двери, ноги подкашивались, каждый шаг давался с трудом, как будто шла по болоту, где каждый следующий шаг может стать последним, засосёт трясина, и больше не выберешься.

Вышла, закрыла дверь тихо, осторожно, как закрывают дверь в палату, где лежит умирающий, и знаешь, что больше её не откроешь, что в следующий раз зайдёшь только затем, чтобы констатировать смерть.

Внутри Релиана дракон скулил тихо, жалобно, как щенок, которого бросили на улице в мороз, и он не понимает, почему его больше не любят, что он сделал не так:

— Наше сокровище уходит.

Релиан шепнул, голос вышел глухим, мёртвым, как голос человека, который уже умер внутри, но тело ещё продолжает функционировать по инерции, потому что не получило команды остановиться:

— Пусть. Оно не наше.

Покои герцога Каспара располагались в западном крыле дворца, где стены помнили три столетия интриг, заговоров и тайных убийств, которые никогда не расследовались, потому что власть имущие умеют хоронить неудобные истины глубже, чем мертвецов.

Комната была обставлена с той изысканной роскошью. Тяжёлые шторы из бордового бархата перекрывали дневной свет, оставляя только полосы солнца на ковре.

Герцог Каспар сидел в высоком кресле с резными подлокотниками, спина прямая, как у военачальника. Лицо каменное, глаза холодные, как лёд на горных вершинах, который не тает даже летом, потому что там, на высоте, где разрежен воздух и правят свои законы, тепла не бывает.

Тайрон, племянник герцога, наследник титула и состояния, сидел в кресле слева от Каспара, ноги скрещены, руки на подлокотниках, поза расслабленная, но глаза внимательные, как у хищника.

У окна стояла Мелисс, и на этот раз ей было глубоко противно то, во что ее ввязали. Мало того, что ей приказали выйти за умирающего принца. Сейчас нужно было молчать о том, как разрушается репутация той, что его спасает.

Грязные интриги ее семьи становились все грязнее с каждым шагом.

Мелисс это не нравилось. Есть черта, за которую не хотелось заходить. После сцены в библиотеке, на которую ее сподвиг Тайрон, она уже чувствовала себя гадко.

Но тут…

Напротив семьи, через массивный дубовый стол, полированный до зеркального блеска, сидел граф Каривер, муж Индары, человек, который пришёл сюда не с визитом вежливости, а с деловым предложением, которое в нормальном мире назвали бы шантажом.

— Итак, господа, — начал Каривер, голос был мягким, обволакивающим, как у адвоката, который защищает клиента в суде и знает, что дело выиграно, потому что все улики на его стороне, — я пришёл сюда не для того, чтобы создавать проблемы вашей уважаемой семье. Напротив, я хочу решить ситуацию мирно, как принято среди людей нашего круга.

Тайрон усмехнулся, звук вышел тихим, но в нём слышалась насмешка:

— Мирно? Вы явились во дворец, заявили права на женщину, которая спасла жизнь принцу, и теперь хотите обсудить условия, на которых готовы увезти её? Звучит не как мирное решение, а как торговля на базаре, граф Каривер.

Каривер не смутился, улыбка стала шире:

— Назовите это как угодно, Тайрон. Вы хотели этого. Король вынесет решение в мою пользу через неделю, максимум полторы, если затянет процесс для видимости справедливости. И тогда она вернётся ко мне. Или не вернется, и все ваши планы рухнут. Не дать ли свободу крошке? Она через столько прошла.

Герцог Каспар наклонился вперёд слегка, руки легли на подлокотники кресла, пальцы сжались, кончики побелели, но голос вышел ровным, спокойным:

— Что вы хотите, граф?

Каривер откинулся назад, как человек, который добился того, чего хотел:

— Компенсацию. За моральный ущерб, за испорченную репутацию, за то, что мне пришлось ехать во дворец и выглядеть дураком, который не может найти собственную жену, пока она не стала знаменитой и не начала лечить принца.

— Какую сумму вы имеете в виду?

Каривер улыбнулся, улыбка была широкой, довольной:

— Пятьсот тысяч золотых. Наличными. В течение трёх дней.

Тишина упала на комнату, тяжёлая, придавливающая. Тайрон вскочил резко, кресло упало назад с глухим стуком:

— Пятьсот тысяч⁈ Вы сошли с ума⁈

Голос был громким, резким, лицо покраснело, вены вздулись на шее.

Каривер не дрогнул, посмотрел на Тайрона спокойно:

— Нисколько. Я трезво оцениваю ситуацию. Индара — лекарь, который исцеляет безнадёжных. Принц от неё зависим, без её лечения он умрёт. Король начинает сомневаться в своём решении относительно Релиана, видел, как тот смотрит на Индару. Исчезновение Индары — мощнейший рычаг давления на короля…

Каривер прошёлся по комнате медленно, руки за спиной, словно профессор читал лекцию студентам, которые должны были записывать каждое слово:

— Или вы хотите, чтобы Индара осталась во дворце, лечила принца, возможно, вышла за него замуж, стала принцессой, а потом королевой?

Он остановился у окна, посмотрел на сад, где цвели розы, красные, белые, жёлтые:

— Пятьсот тысяч золотых — это цена того, что я забираю Индару и увожу её из столицы навсегда. Король получит решение в мою пользу, я заберу жену, и ваша прелестная Мелисс сможет спокойно выйти замуж за принца Релиана. Без конкуренток, без помех, без лекарки, которая смотрит на него так, будто он единственный мужчина в королевстве.

Он развернулся к ним, улыбка стала жёстче:

— Конечно, принц будет страдать. Возможно, даже попытается найти Индару, но я увезу её так далеко, что он не найдёт. А со временем привыкнет, влюбится в Мелисс, как и положено хорошему жениху. Ну и конечно, вовремя отдаст душу богам.

Пауза, тяжёлая, как свинцовое одеяло.

— Ну а если нет, — голос Каривера стал тише, но от этого не менее опасным, как шёпот змеи перед броском, — то я выдаю всю схему с Индарой непосредственно королю. Рассказываю, как ваша семья планировала использовать её исчезновение, чтобы укрепить позиции Мелисс. Как вы торговались со мной, предлагали деньги, чтобы я увёз жену и освободил место для вашей племянницы. Репутация вашей семьи будет уничтожена за одну ночь, герцог.

Каривер поднялся с кресла медленно, неторопливо, как человек, который закончил дела и теперь может позволить себе уйти с чувством выполненного долга. Он поправил манжеты рубашки, пригладил волосы, взял со стола перчатки, которые положил туда в начале разговора, и натянул их на руки аккуратно, палец за пальцем, не торопясь, словно время принадлежало ему и только ему.

— Итак, господа, — произнёс он, голос был бодрым, почти весёлым, как у человека, который только что заключил выгодную сделку и теперь направляется праздновать, — я жду вашего решения завтра к полудню. Если согласны на условия — присылайте слугу в мои покои. Если нет — я направлюсь прямиком к королю и изложу ему всю ситуацию.

Он направился к двери, шаги размеренные, уверенные, ботинки стучали по паркету ровно, как метроном. У порога он обернулся.

— Приятного вечера, — бросил он и вышел, прикрыв дверь за собой с тихим щелчком.

Тишина.

— Очень много знает, — произнёс герцог наконец, голос был тихим, но в нём слышалась сталь, холодная, твёрдая, которая не гнётся и не ломается под давлением. — Слишком много для человека его положения.

Вечерний свет пробивался сквозь витражи башни косыми лучами, окрашивая каменные стены в оттенки красного и золотого, словно комната горела изнутри медленным огнём. Я поднималась по винтовой лестнице, держась за холодные перила, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать ровно.

«Гениально, Инга, — думала я, цепляясь за перила. — Сейчас скажешь принцу, что ты попаданка из другого мира, и он либо решит, что ты сошла с ума, либо вызовет экзорциста. Хотя, учитывая, что он сам наполовину дракон, может, и поверит. Или просто прикажет выбросить из башни за безумие. Оба варианта одинаково малоприятны».

Дверь была приоткрыта, узкая полоска света падала в коридор. Я остановилась на пороге, услышала тяжёлое дыхание — неровное, с хрипом, которого не было ещё вчера. Толкнула дверь, вошла.

Релиан стоял у окна, спиной ко мне, опирался на подоконник обеими руками, голова опущена, волосы падали на лицо. Я не видела его в драконьей форме, но подозреваю, что серый покров расползался по коже, как плесень по влажной стене. Плечи были напряжены так, что мышцы проступали сквозь тонкую ткань рубашки, дыхание шло тяжело, со свистом на выдохе.

«Хуже, — отметила врачебная часть моего мозга холодно, как скальпель. — Намного хуже, чем было утром. Он отказывается от лечения? Или я что-то упустила?»

— Сказал же — уходи, — произнёс он, не оборачиваясь, голос был усталым, измотанным, как у человека, который провёл бессонную ночь, борясь с болью. — Не хочу тебя видеть. Не хочу слышать. Не хочу притворяться, что всё в порядке, когда я знаю, что ты…

Он осекся, не закончил фразу, потому что слова застряли где-то в горле, вместе с той болью, которую он не хотел показывать.

Я шагнула в комнату, закрыла дверь за собой, прислонилась к ней спиной, собирая остатки храбрости, которой хватало на операции, на реанимации, на работу с умирающими, но которой катастрофически не хватало на разговор с мужчиной, чьё мнение обо мне стало важнее, чем я была готова себе признать.

— Мне нужно сказать правду, — начала я, голос дрожал на первых словах, но потом выровнялся, стал твёрже. — Я не помню этого мужчину, потому что вижу его впервые в жизни. Графа Каривера. Я действительно не знаю его. Не помню свадьбы. Не помню ничего из той жизни, которой жила Индара до того момента, как я проснулась в её теле.

Релиан обернулся резко, движение было таким быстрым, что воздух свистнул. Глаза смотрели на меня с недоверием, в котором читалось что-то ещё — надежда? страх? желание поверить, которое боролось с разумом?

— Что ты сказала? — Голос был тихим, опасно тихим, как перед грозой, когда воздух становится плотным и электрическим. — Повтори. Медленно.

Я сглотнула, рот пересох так, что язык прилип к нёбу, но заставила себя говорить, потому что отступать было некуда, потому что это был единственный шанс объяснить ему то, что невозможно было объяснить логикой этого мира.

— Я попала в это тело, — произнесла я, слова падали в тишину комнаты тяжело. — Из другого мира. Из Санкт-Петербурга. Это большой город. Ветреный, дождливый. Совершенно другой. Была хирургом по имени Инга. Двадцать лет практики, пять операций в день, кофе литрами, сон урывками. Проснулась в теле Индары, на меня бежали с вилами и кричали «Ведьма». Через минуту я прыгнула с обрыва, через полчаса нашла тебя на берегу. Моя жизнь началась с этого момента.

Я шагнула к нему, руки развела в стороны, ладони открыты, как у человека, который показывает, что у него нет оружия, нет угрозы:

— Не знаю, как попала сюда. Не знаю, почему именно в это тело. Не знаю, что случилось с душой настоящей Индары, где она, жива ли, или я заняла место мертвеца, как кукушка занимает чужое гнездо. Я помню свою жизнь там, помню операционную, запах дезинфекции, свет ламп, голоса коллег, лица пациентов. Ты знаешь, что такое лампы, принц? Электричество? В твоем языке даже нет названия тем вещам, которые я знаю.

Релиан слушал, лицо было каменным, непроницаемым, как маска, которую он носил при дворе. Но глаза смотрели так пристально, так глубоко, словно он пытался заглянуть внутрь меня, добраться до самой сути, до той части, которая не лжёт.

— Это безумие, — произнёс он наконец, голос был тихим, осторожным. — То, что ты говоришь… это невозможно. Другие миры, перемещения душ… это сказки, легенды.

Я рассмеялась коротко, резко, смех вырвался помимо моей воли:

— А Серый покров — это тоже сказка? А драконья кровь? А твоя болезнь, которая убивает тебя медленно, разрушая магию изнутри? Ты веришь в это, живёшь с этим, борешься с этим, но то, что я говорю, кажется тебе невозможным? Синеволосые целители? Ты уверен, что цвет волос определяет дар?

Я подошла ближе, встала перед ним, посмотрела в глаза, не моргая:

— Откуда у графини, которая никогда не училась медицине, знания по хирургии? Я каждый день применяю то, чего не знает ни один целитель в этом королевстве. Я вижу твой организм так, как не способен увидеть ни один врач здесь. Я понимаю, что происходит внутри тебя, понимаю, как работают органы, как взаимодействуют системы, потому что у меня есть знания, до которых здешней медицине ещё века три ползти. Ты же сам видел результат — ты перестал пользоваться тростью, боль отступила, ты стал лучше спать. А все почему? Потому что мои знания соединились с целительством, с магией этого тела, понимаешь?

Релиан смотрел на меня долго, взгляд был таким пристальным, что я чувствовала, как он буквально ощупывает меня изнутри, ищет ложь, обман, фальшь. Руки сжались в кулаки, потом разжались, пальцы задрожали слегка, едва заметно.

— Дракон говорит, что ты не лжёшь, — произнёс он медленно, каждое слово давалось с усилием. Лицо стало жёстким, закрытым, маска вернулась на место:

— Даже если это так… даже если ты говоришь правду, даже если ты действительно из другого мира и попала в это тело… ты всё равно замужем. Закон не изменится от того, что душа внутри другая. Тело принадлежит графу Кариверу. Брачный контракт подписан, печати поставлены, свидетели были. И если король решит, что ты должна вернуться к мужу, то ты вернёшься, потому что закон сильнее любых объяснений, любых чувств.

Я качнула головой, чувствуя, как внутри всё сжимается:

— Может быть. Но я хочу, чтобы ты знал — я не обманывала тебя специально. Я сама не понимала, что происходит. Да и объяснять такое…

Слова застряли в горле, вместе с той эмоцией, которую я не умела называть.

Релиан отвернулся, подошёл к окну, посмотрел на город, где огни зажигались один за другим:

— Не знаю, во что верить, — произнёс он, голос был глухим, усталым. — Дракон кричит, что ты говоришь правду, что ты не та, за кого себя выдавала. Но человек… человек помнит, что ты замужем. Человек помнит, что закон не на нашей стороне. Человек помнит, что отец, кажется, уже принял решение, и это решение…

Он не закончил, сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели.

— Уйди, — сказал он, не оборачиваясь, плечи поникли. — Мне нужно подумать. Мне нужно понять, что делать. Мне нужно… время.

Я стояла, не двигаясь, смотрела на его спину. Хотелось подойти, обнять, сказать, что всё будет хорошо, что мы найдём выход. Но я промолчала, потому что врачи знают, когда пациенту нужно дать время, когда нужно отступить, чтобы не навредить.

«Ну вот, Инга, — подумала я горько. — Влюбилась в принца с душой дракона и не знаешь, как его спасти. Как себя спасти. Поздравляю, ты официально идиотка».