20. Письма Меримера с тайнами короля

— Какой приказ⁈ — я почти кричала, пытаясь вырваться, но стражники держали крепко, тащили по коридору, как непослушного ребёнка, которого ведут к зубному, а он отчаянно цепляется за всё, что попадается под руку. — Я должна идти к принцу! Мне нужно увидеть Релиана!

Они игнорировали мои протесты, вели через коридоры, мимо удивлённых слуг, которые шарахались в стороны, мимо придворных, которые перешёптывались и показывали на меня пальцами, как будто я была преступницей, которую ведут на казнь.

Отличное шоу для публики, ничего не скажешь.

Во дворе ждала закрытая карета с гербом короны на дверце, лошади нервно топтались на месте, кучер сидел на козлах с таким видом, будто готовился к долгой дороге, и это было последнее, что я хотела видеть прямо сейчас.

Капитан открыл дверь, жестом пригласил меня внутрь, и в его глазах промелькнуло нечто похожее на извинение, но оно исчезло так быстро, что я не была уверена, не показалось ли мне.

— Прошу, миледи.

— Я никуда не поеду! — я упёрлась ногами в землю, вцепилась в раму кареты, как будто это была последняя соломинка, способная спасти меня от утопления. — Мне нужно к принцу Релиану!

Капитан вздохнул, покачал головой, как учитель, который устал объяснять непослушному ученику элементарные вещи.

— Боюсь, у вас нет выбора, миледи.

Стражники буквально заталкивали меня в карету, я царапалась, кричала, пыталась вырваться, но их было четверо, а я одна, и силы были явно не на моей стороне.

Дверь захлопнулась с таким звуком, который напоминал крышку гроба, закрывающуюся над твоей головой, и я бросилась к окну, стучала в стекло кулаками, пытаясь привлечь внимание кого-нибудь, кто мог бы остановить этот абсурд.

— Отпустите меня!

Карета дёрнулась, тронулась с места, набирая скорость, и я упала на сиденье, ударившись плечом о спинку. Внутри, кроме меня, сидела пожилая дама-компаньонка, которая смотрела на меня с таким сочувствием, что хотелось заплакать, и капитан стражи, который снял шлем, положил его на колени и посмотрел на меня так, словно готовился произнести речь, которую репетировал всю дорогу сюда.

— Простите за грубость, леди Индара.

Я смотрела на него в ярости, чувствуя, как руки дрожат от злости и бессилия.

— Объясните. Немедленно.

Капитан достал из-за пояса свиток с королевской печатью, развернул его, начал читать официальным тоном, который заставил меня вспомнить судебные заседания, где зачитывают приговоры, от которых нет апелляции.

— Графиня Индара Каривера обязана немедленно отбыть в своё родовое поместье до разрешения дела о наследстве и завершения траура по мужу. Срок траура — три месяца, согласно закону о вдовах высокородных. На время траура графине запрещено покидать поместье, принимать гостей и вести переписку.

Я вырвала свиток из его рук, читала сама, и с каждой строкой холод внутри становился сильнее, пока не превратился в ледяной панцирь, который сковывал грудь и не давал дышать.

Печать короля.

Подпись.

Всё законно, всё правильно, всё по книжке.

Меня изгоняют.

Официально, легально, без возможности оспорить.

И Релиан не против… Это конец.

— Обратно во дворец вас не пустят до окончания срока траура. Таков закон, миледи.

Я сжала бумагу так сильно, что она хрустнула в пальцах, смотрела на него. Села обратно с полным пониманием того, что говорил король о щедрой оплате, если я уеду.

Складывалась невеселая картина. Король.

Он знал про Каривера.

Знал, что его убьют.

Возможно, даже приказал.

Я посмотрела в окно кареты на удаляющийся дворец, на башни, которые становились всё меньше, всё дальше, и прошептала, не ожидая ответа:

— Король… он знал про Каривера. И королева тоже. Кто из них его отравил?

Капитан молчал, но в его глазах промелькнуло нечто похожее на согласие, как будто он тоже задавался этим вопросом, но не смел произнести вслух. Король приказал Боревейр признаться?

Капитан замолчал, смотрел на меня долго, и наконец кивнул едва заметно, как будто боялся, что кто-то увидит этот жест и донесёт.

— Не моё дело, миледи. А вы бы прекратили обвинять всех подряд.

Я усмехнулась горько, чувствуя, как внутри поднимается волна истеричного смеха, который угрожал вырваться наружу и превратить меня в клоуна в этом цирке.

— Значит, всё это — спектакль. Убийство, признание, изгнание. От меня избавились. Ну да, король обещал, что награда будет щедрой. Графиня. Не костёр. — Я поймала себя на мысли, что размышляю вслух, но остановиться уже не могла. — Какая удобная версия. Я получила то, что хотела, и теперь должна сидеть тихо, как хорошая девочка, и не высовываться.

Капитан смотрел на меня тихо, голос стал мягче, почти человечным:

— С вами ничего не случится, миледи. Обещаю.

Я смотрела на него долго, пытаясь понять, верить ему или нет, и наконец прошептала:

— А с ним?

Капитан отвёл взгляд, посмотрел в окно, и в его молчании был ответ, который я не хотела слышать.

— Если вы про принца, то он женится через месяц. И все.

И все.

Я отвернулась к окну, чувствуя, как слёзы жгут глаза, как горло сжимается так сильно, что невозможно дышать, и как внутри что-то ломается, разваливается на части, и нет никакого способа собрать это обратно.

Отлично.

Просто отлично.

Я спасала жизни двадцать лет, резала людей, зашивала, вытаскивала с того света, и вот теперь меня везут в какое-то захолустное поместье, где я должна сидеть три месяца и делать вид, что скорблю по мужу, которого терпеть не могла.

Какая ирония. Если бы это была операция, я бы уже потребовала пересмотра диагноза, но здесь диагноз был ясен: меня просто вычеркнули из игры. А Релиан остался там, один.

Три месяца.

За три месяца от него может остаться только пепел.

Женатый, мать его, пепел.

Три дня тряски в карете, три дня молчаливого конвоя, который вёз меня, как ценный груз, через леса, поля и холмы, и вот наконец впереди показалось поместье, раскинувшееся на вершине холма так величественно, что можно было подумать, будто кто-то решил построить здесь мини-версию королевского дворца и просто забыл добавить армию охраны и толпы придворных.

Трёхэтажный особняк из белого камня блестел на солнце, как зуб после профессиональной чистки, ухоженные сады раскинулись вокруг него правильными аллеями, конюшни стояли поодаль, из труб оранжерей поднимался лёгкий пар, намекая, что внутри кто-то выращивает что-то экзотическое и дорогое.

Внизу, у подножия холма, виднелась деревня — та самая, где меня чуть не сожгли за колдовство, когда местные решили, что синие волосы — это достаточная причина устроить публичное барбекю. А вот там, поодаль, обрыв, с которого я кинулась. И получается, мы с Релианом были просто с другой стороны истории.

Какая нелепость.

— Ирония судьбы.

Капитан, который сидел напротив всю дорогу молча, как истукан, посмотрел на меня вопросительно, но я не стала объяснять.

Зачем? Всё равно он не поймёт, как это — сначала тебя пытаются убить, потом делают графиней, а потом отправляют обратно в то самое место, где всё началось.

Карета остановилась у ворот, и я вышла, ощущая, как ноги онемели от долгого сидения, как спина ноет от постоянной тряски, и как всё тело требует нормальной кровати, горячей ванны и хотя бы двух часов сна без кошмаров.

У ворот нас встречал мужчина средних лет, подтянутый, в строгом тёмно-синем камзоле с серебряными пуговицами, волосы аккуратно зачёсаны назад, на лице выражение профессиональной вежливости, которое можно было бы назвать улыбкой, если бы оно достигало глаз.

Он поклонился глубоко, как будто я была королевой, вернувшейся из долгого изгнания.

— Леди Индара, добро пожаловать домой. Мы так рады вам. И рады, что приехали вы, а не граф. Нам уже было письмо из столицы о его безвременной кончине, — мужчина не смог скрыть грустную улыбку и без капли чувства промолвил все с той же грустной улыбкой. — Соболезнуем.

Голос тёплый, искренний, без нот фальши, которые я научилась распознавать за годы работы с пациентами, которые врали о том, сколько они пьют, курят и занимаются спортом.

Он выпрямился, смотрел на меня, будто действительно был рад моему возвращению, и это меня насторожило больше, чем если бы он встретил меня с холодным равнодушием.

— Меня зовут Ренар Свифт, управляющий поместья. Я служил вашему отцу двадцать лет и буду счастлив служить вам, миледи.

Я смотрела на него настороженно, пытаясь понять, что он от меня хочет, какую игру ведёт, потому что за последние недели я научилась не доверять никому, кто улыбался слишком широко и говорил слишком правильные вещи.

— Вы меня помните?

Ренар улыбнулся теплее, и в этой улыбке было что-то отеческое, что заставило меня почувствовать укол совести за подозрительность.

— Конечно, миледи. Вы были любимицей вашего отца. Он очень гордился вами. Мы все так рады вашему возвращению.

Он протянул руку, помогая мне выйти из кареты полностью, и я приняла помощь, чувствуя, как ноги подкашиваются от усталости.

— Прошу, позвольте проводить вас в дом.

Я пошла по широкой аллее к особняку, и по обе стороны выстроились слуги — садовники, горничные, конюхи, повара — все в чистой форме, все с улыбками на лицах, как будто мой приезд был событием года, а не принудительным изгнанием по королевскому указу.

Они кланялись, некоторые вытирали слёзы, и я чувствовала себя актрисой в странной пьесе, где все знают свои роли, кроме меня.

Пожилая женщина в строгом чёрном платье с белым фартуком вышла из толпы слуг, подошла ко мне так быстро, что я даже не успела отступить, и обняла крепко, по-матерински, как обнимают детей, которые вернулись домой после долгого и опасного путешествия.

— Милая моя девочка, наконец-то дома!

Голос дрожал от эмоций, и я застыла в объятиях незнакомки, не зная, что делать, как реагировать, потому что последний раз меня так обнимали лет двадцать назад, когда мама была ещё жива, а я не была хирургом, который видел столько смертей, что забыл, как это — просто принимать чужую заботу без подозрений.

Женщина пахла яблоками и корицей, тепло и по-домашнему, и что-то внутри меня дрогнуло, растаяло, как лёд под солнцем. Я осторожно обняла её в ответ, чувствуя, как руки дрожат, как горло сжимается от слёз, которые я не хотела показывать.

— Спасибо, — прошептала я, и голос предательски дрожал.

Женщина отстранилась, вытерла глаза краем фартука, улыбнулась сквозь слёзы.

— Я Лира, ключница. Служила вашей матушке, потом вам. Если что нужно, миледи, обращайтесь. Я всё устрою.

Я кивнула, не в силах говорить, и Ренар мягко тронул меня за локоть, направляя к входу.

Мы вошли в холл, и я замерла, глядя на огромное пространство — мраморная лестница вела на второй этаж, потолки расписаны фресками с изображением драконов и северных лесов, на стенах висели портреты в золочёных рамах, люди в богатых одеждах смотрели на меня со всей серьёзностью аристократов, которые знают себе цену.

Я остановилась перед одним портретом — молодая женщина с синими волосами и добрыми глазами улыбалась мне с холста, одетая в бледно-голубое платье с серебряной вышивкой, на шее ожерелье из сапфиров, в руках книга, раскрытая на какой-то странице с заклинаниями.

— Ваш портрет, миледи, — тихо произнёс Ренар, остановившись рядом. — Написан пять лет назад. Граф Риан, ваш отец, заказал его лучшему художнику столицы. Он очень гордился вами.

Я отвернулась, сглотнула комок в горле.

— Прошу, следуйте за мной, — Ренар продолжил экскурсию, ведя меня через анфиладу комнат.

Библиотека — стены от пола до потолка заставлены книгами, кожаные кресла у камина, стол для письма у окна. Гостиная — светлая, с большими окнами, выходящими в сад, мягкие диваны, столик для чая, картины с пейзажами северных гор.

Зимний сад — стеклянная крыша, экзотические растения, фонтан в центре, птицы поют в клетках, развешанных между пальмами.

Всё было идеально ухоженным, как будто хозяйка ушла вчера и могла вернуться в любой момент, и всё будет готово к её приезду.

На втором этаже Ренар остановился у двойных дверей из тёмного дерева с резными драконами на панелях, положил руку на ручку, посмотрел на меня с выражением человека, который собирается показать что-то важное.

— Ваши покои, миледи.

Он открыл двери, и я вошла в светлую спальню с высокими потолками, огромной кроватью с балдахином из белого шёлка, балконом, выходящим в сад, видом на аллеи, фонтаны, и дальше — на деревню у подножия холма.

Всё было готово к моему приезду — свежие цветы в вазах, камин горел, наполняя комнату теплом, на кровати лежало новое платье из тёмно-синего бархата с серебряной вышивкой, подходящее для траура, но не мрачное, скорее элегантное и дорогое. Я медленно прошла по комнате, трогала вещи — мягкий ковёр под ногами, шёлковые занавески на окнах, книги на прикроватной тумбочке, выбранные кем-то, кто знал вкусы настоящей Индары.

Ренар стоял у двери, наблюдал за мной спокойно.

— Если что-то не так, миледи, прикажите изменить. Мы хотим, чтобы вы чувствовали себя как дома.

Я покачала головой, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, но сдерживаясь изо всех сил.

— Всё прекрасно. Спасибо.

Ренар поклонился.

— Отдохните с дороги, миледи. Ужин подадут в восемь. Если понадобится что-то раньше, мы тут.

Я подошла к балкону, открыла двери, вышла на свежий воздух, и холодный ветер ударил в лицо, принося запах сосен, цветов, дыма из труб деревенских домов.

А еще я увидела стражу у собственных ворот. Королевскую стражу.

Меня заперли. На три месяца.

Ужин прошёл в тишине — я сидела одна за длинным столом в столовой, где могли бы разместиться человек двадцать, ела суп из лесных грибов и жаркое, которое таяло во рту, пила вино, которое стоило, вероятно, больше, чем я зарабатывала за месяц работы хирургом, и всё это время чувствовала себя актрисой на сцене, где публика ушла, но спектакль продолжается по инерции.

Лира суетилась рядом, меняла блюда, подливала вино, спрашивала, всё ли в порядке, и я кивала, улыбалась, говорила, что всё прекрасно, хотя внутри было пусто, холодно, как в операционной после того, как пациента увозят, и ты остаёшься один среди инструментов, крови и тишины.

После ужина я вернулась в свои покои, намереваясь лечь спать пораньше, потому что три дня в карете выжали из меня все силы, но только я успела снять туфли и распустить волосы, как в дверь постучали тихо, вежливо, как стучат врачи перед тем, как войти в палату с плохими новостями.

— Войдите.

Дверь открылась, и вошёл Ренар с небольшой стопкой писем и конвертов в руках, его лицо было серьёзным, озабоченным, как у человека, который несёт груз, от которого хотел бы избавиться, но не может, потому что это его долг.

— Простите за беспокойство, миледи, — он поклонился. — Но есть несколько вопросов, требующих вашего внимания.

Я вздохнула, села на край кровати, жестом пригласила его подойти ближе.

— Что там?

Ренар положил письма на столик рядом с кроватью, начал перебирать их профессионально, как почтовый служащий, сортирующий корреспонденцию.

— Распоряжения по поместью — нужно утвердить бюджет на следующий квартал, ремонт северного крыла, закупку семян для весеннего посева. Счета от поставщиков — вино, ткани, корм для лошадей. Дела, требующие вашей подписи…

Он выкладывал письма стопками, и я кивала механически, понимая, что сейчас мне придётся изучить всё это, вникнуть в цифры, подписи, договоры, как будто я действительно была графиней, которая управляет имением, а не хирургом, который понятия не имеет, сколько стоит мешок овса и зачем нужен ремонт северного крыла.

А потом Ренар достал особенный конверт — пухлый, тяжёлый, запечатанный красным сургучом и положил его передо мной так осторожно, как будто это была бомба, способная взорваться в любой момент.

— И это, миледи.

Я посмотрела на конверт, потом на Ренара, который стоял неподвижно, глядя на меня с таким выражением, что стало ясно — внутри что-то важное, что-то, что изменит всё.

— Что это?

Ренар помолчал, выбирая слова, и наконец произнёс тихо, почти шёпотом:

— Ваш отец, граф Риан, хотел, чтобы вы знали его тайну. Он велел передать вам это после его смерти. Но… вы исчезли. Я не успел вручить вам этот конверт. Который граф доверил мне. Теперь, когда вы вернулись, считаю своим долгом исполнить его волю.

Я взяла конверт, ощущая тяжесть не столько физическую, сколько эмоциональную, как будто держала в руках что-то опасное, что-то, что нельзя открывать, но и нельзя не открыть.

— Что там?

Ренар покачал головой.

— Не знаю, миледи. Граф запечатал это лично и велел никому не показывать, кроме вас.

Он поклонился, направился к двери.

— Если понадоблюсь, позовите. Спокойной ночи, миледи.

Дверь закрылась тихо, и я осталась одна с конвертом в руках, который лежал на коленях, как приговор, ожидающий оглашения.

Итак, одно хорошо, теперь я понимаю, что если граф, мой отец, который желал мне явно исключительно хорошего, доверил Ренару семейные тайны, значит, и вникать в цифры почти что необязательно.

С Ренаром все хорошо.

Боги, после дворца это такое… странное ощущение. Там я могла верить только Релиану.

Я долго смотрела на печать, потом сорвала её одним движением, достала толстую пачку документов, писем, старых пожелтевших бумаг, которые пахли пылью, временем и чем-то горьким, как старые воспоминания.

Первый документ был написан аккуратным почерком, явно официальным, с печатью королевской канцелярии, и я начала читать, чувствуя, как с каждой строкой мир вокруг меня начинает трещать по швам, разваливаться на части, как плохо сшитая одежда под натиском реальности.

Свидетельские показания о предполагаемой измене королевы Акивии Северной, представленные семьёй Архайн.

Далее шли даты, имена, описания встреч королевы с неким придворным, намёки на связь, рождение детей, которые якобы не были детьми короля. Два принца из трёх — не от него.

Король Айлен подозревал жену в измене.

Я перевернула страницу, и следующий документ заставил моё сердце остановиться на мгновение.

Все это аккуратно сшито в единый документ. И все это — исключительно по свидетельствам того самого Каспара.

Погодите-погодите.

Релиан не его сын? Поэтому — на заклание?

Поэтому пусть дохнет.

Боже.

Но дальше было страшнее. Намного страшнее.

Переписка Каспара Архайна с неизвестным адресатом.

«План сработал лучше, чем я ожидал. Король поверил. Акивия в опале. Осталось лишь дождаться, когда он избавится от неё окончательно. Дети… ну что ж, дети — всего лишь побочный ущерб. Король думает, что Релиан и Элиан — не от него. Я позаботился о том, чтобы он в этом не сомневался. Единственный настоящий наследник, по его мнению, — Валейр. А он, как ты знаешь, любимая, пострадал еще в утробе матери. У него нет и не будет дракона. Как забавно наблюдать, как он мучается, не зная, что все три принца — его кровь. Но зачем говорить правду, когда ложь работает так хорошо?»

Я уронила письмо, чувствуя, как руки дрожат, как внутри поднимается волна ужаса, холодная и тяжёлая.

Каспар подставил королеву. Все дети — законные. Но король в это не верит. Я быстро перелистала следующие страницы — старые документы, записи о попытке поджога королевских покоев, приказ короля, отданный тайно, через доверенное лицо.

Он пытался избавиться от Акивии.

Сжечь её.

Убить.

А потом король выяснил, что она беременна. От него. И была беременна во время поджога.

Я застыла, глядя на следующую строку, написанную рукой самого графа Риана, отца Индары.

«Король Айлен узнал о беременности слишком поздно. Поджог уже был организован. Он пытался остановить, но не успел. Акивия пережила, но ребёнок родился слабым. Король винит себя. Но не может признаться, что сам приказал убить её. Он убеждён, что Релиан — бастард. Что единственный его настоящий ребенок — Валейр. Остальные — ошибки. Последствия измены, которой не было.»

Дорогая Индара.

Если ты читаешь это, и Ренар уже переложил мой груз на твои хрупкие плечи, значит, меня с тобой нет. Я обнимаю тебя в этот час, когда ты узнала, что наши правители не безгрешны. Меня отослали из дворца, Айлен не может смотреть в мою сторону, потому что я спас из огня Акивию и его дитя. А он — нет. Королева не знает, и боги, пусть не поймет никогда, кто стоит за поджогом ее покоев. Пройдет немного времени, и король узнает себя в Элиане, в Релиане, в них всех. Не знаю, что будет с его душой тогда, но ему точно потребуется правда. Отдай ему эти письма, моя девочка, но лишь тогда, когда он будет к этому готов.

Помни, я люблю тебя.

Горжусь тобой.

Твой отец.

Я отбросила письма, вскочила с кровати, прошлась по комнате, чувствуя, как дыхание сбивается, как мысли путаются, как всё, что я знала о короле, о королеве, о Релиане, вдруг переворачивается с ног на голову. Король проклял собственных детей? Похоже на то. Потому что думал, что они не его. Потому что верил лжи Каспара. Релиан — законный наследник.

Но король уверен, что он бастард. Или уже не очень уверен, но не может остановить этот маховик, запущенный много лет назад. Я медленно опустилась на край кровати, чувствуя, как ноги подкашиваются, как всё тело наливается свинцовой тяжестью.

Но несомненно, меня он изгнал, потому что я — дочь того, кто был благороднее короля. Но почему не убил? Может, он все же знает правду? Знает про Каспара?

Релиан — законный сын короля.

Но король проклял его, потому что верит лжи.

Так? Или это Каспар. И просто, о, господи, как удобно, что все умрут, кроме Валейра.

Нет, точно король.

А я… я единственная, кто знает правду.

Что мне делать с этим?

Вернуться во дворец через три месяца и сказать королю: «Эй, вы ошиблись, ваши дети — ваши, а вы просто параноик, который поверил интригану»?

Он убьёт меня на месте.

Или сойдёт с ума.

Я встала, подошла к балкону, распахнула двери, вышла на холодный воздух, и ветер ударил в лицо, принося запах сосен, дыма, ночи. Как все страшно.

Я все это время защищала Релиана от его отца.