21. Когда принц смирился

Когда я забылась каким-то подобием сна, мне приснился скулящий, больной, наполовину серый дракон. Которого так хотелось потрогать, но я не могла дотянуться. Проснулась не в лучшем настроении. И пошла в единственную часть дома, которая манила меня еще вчера — в библиотеку. Думала же только о том, что Релиану больно. И что я должна, просто обязана сбежать. Но как добраться до принца? И даже если я побегу, даже если мне все удастся, мне нужна как минимум лошадь. А конный спорт мне не друг.

Ах, ну что за нелепость.

Библиотека оказалась не просто обширной, нет. В ней обнаружился целый раздел про синеволосых лекарей. Про их предназначение — действительно, самые лучшие результаты — с драконорожденными. Все болезни, включая Серый покров… Да, отлично.

Теперь понятно, чего все так напряглись, когда Релиан привез меня во дворец.

Дальше — интереснее.

Одна из книг была написана от лица такого лекаря и утверждалось, что она сама — а это была женщина, пришла из другого мира. Она описывала… Землю примерно начала двадцатого века.

Значит, это не единственный случай?

Девушка утверждала, что ее душу позвал ее дракон.

Я вздрогнула, когда открылась дверь.

— Вот вы где, леди. А мы вас потеряли. Впрочем, я же знаю, где вас искать. Лира всегда знает, юная леди или в саду, или в библиотеке.

Женщина поставила поднос на стол. Чашка, чайник. Вкусно пахнет малиной. И домом.

— Леди будет свой утренний отвар? Привести булочек? А то Этар там напек ваших любимых. Огорчится, если не будете.

— А мои любимые — какие? Лира, простите, я… у меня провалы в памяти. Меня чуть на костре не сожгли, после этого что-то случилось.

Лира нахмурилась.

— Понятно все теперь. Понятно. Ну ничего, мы вас живенько в себя приведем. Вы любили воздушные, с травами и лесными ягодами. Но не каждое утро их ели… — Лира улыбнулась. — Из-за фигуры. Но уж сегодня-то можно.

— Да, думаю, можно.

Первый день в поместье прошел в изучении того, что теперь принадлежало мне — комнаты, коридоры, сады, конюшни, оранжереи, библиотека. И в фоновом размышлении о побеге.

Сад и выходы меня очень интересовали.

Но, увы, стоило мне ступить за пределы дома, как за мной устремлялись стражи короля.

— Это для безопасности леди, — объяснил Ренару капитан королевской стражи. — Говорят, на нее напали в здешней деревне.

Ренар говорил со мной теперь как с человеком, который видит поместье впервые, и это было очень удобно. Он показывал мне не только устройство самого поместья, но и учет в нем.

Мы сидели в кабинете графа — теперь моём кабинете — за массивным дубовым столом, заваленным бухгалтерскими книгами, счетами, документами, и Ренар раскладывал передо мной отчёты за последний год с той же тщательностью, с какой я раскладывала инструменты перед операцией.

— Вот расходы на содержание поместья за прошлый квартал, — его палец скользил по строчкам аккуратного почерка, где каждая цифра была выверена до последней монеты. — Жалованье слугам, закупка продуктов, корм для скота, ремонт крыши южного крыла после осенних штормов. Всё задокументировано.

Я пролистала страницы, вглядываясь в цифры, которые складывались в стройную систему без единой нестыковки, без подозрительных трат, без признаков воровства или растраты, как будто управляющий был не человеком, а бухгалтерской программой, запрограммированной на идеальную честность.

— А вот доходы, — Ренар положил передо мной другую книгу. — Аренда земель, продажа урожая, доход от пасеки, винодельни, ткацкой мастерской в деревне. Граф Риан инвестировал в развитие местного производства, чтобы люди могли зарабатывать, не уезжая в столицу. Это окупилось с лихвой.

Я сверила доходы с расходами, и всё сходилось идеально, как пазл, собранный без единой лишней детали, и я понимала, что передо мной сидит человек, которому можно доверять, что он не ворует, не обманывает, что он честно служил моему отцу и теперь так же честно служит мне.

— Граф был щепетилен в деньгах, — Ренар добавил тихо, глядя на меня с выражением, в котором читалась преданность человека, который любил своего хозяина и продолжает любить его память. — Он говорил: «Если управляющий ворует, то вся система гниёт». Я продолжил его методы. Каждая монета на счету. Каждая трата оправдана.

Я кивнула, закрывая книгу, чувствуя облегчение от того, что хотя бы в этом вопросе мне не придётся напрягаться, вникать, контролировать, потому что управляющий делает свою работу лучше, чем я когда-либо смогла бы.

— Вижу. Мне не в чем вас упрекнуть. А… скажите, Ренар, насколько я помню своего отца, у нас должны были возникнуть траты… на благотворительность.

— О, да, конечно. Я решил сегодня вас не утомлять, но в последний раз мы поставили несколько домов в деревне Каменный утес. Это та, что у самого моря. Но это было еще до вашего исчезновения.

Я рассмеялась от души. Отец Индары помогал деревне, где чуть не сожгли его дочь. Хорошо, не увидел этого вопиющего идиотизма.

— Что-то не так?

— Все хорошо, Ренар. Просто… там бедные люди живут. Злые.

— Да, граф Меример был категорически против вашего появления в этой части его владений. Понимаю, Элиот вас послал именно туда.

Почему вместо «Элиот» мне послышалось «идиот»? Ренар не скрывает своих симпатий.

— О, давайте не будем о мертвых плохо. Но ни гроша этой территории больше. Если есть, что развивать в округе, все, что угодно. Я бы хотела восстановить традиции отца относительно добрых дел. Но не этим. Этим — больше никогда.

Ренар позволил себе улыбнуться.

— С удовольствием, леди.

— Ваша мать тоже лечила, — сказала Лира, принеся мне обед. — Она говорила: «Если я могу помочь, то обязана помочь». Вы в неё. И скорее всего, скоро к вам придут.

Я промолчала, не зная, что ответить, потому что я не была дочерью той женщины, но чувствовала странное тепло от мысли, что, возможно, настоящая Индара унаследовала от матери не только магию, но и желание помогать людям.

Первый пациент не заставил себя ждать, Лира привела мне служанку с ребёнком на руках — мальчик лет пяти, бледный, горячий, кашляет так, что слышно даже из приёмной, и женщина смотрела на меня с надеждой, смешанной со страхом, как смотрят на врача, когда не знают, поможет он или отвернётся.

— Миледи, помогите, пожалуйста, — голос дрожал. — Он третий день не ест, жар не спадает, кашляет до рвоты. Я боюсь…

Итак, Индара лечила всех тут.

Тут ее знали, и хорошо знали. Только вот не в дальней деревне… Или это была действительно слепая вера в то, что дочь графа — ведьма? Сейчас уже трудно сказать.

Да и неважно.

Я вылечила ребенка даром, ощущая лишь легкое головокружение. Люди мельче драконов. А тут было еще и небольшое воспаление, ничего такого.

Трижды я пыталась сбежать.

Каждый раз продвигаясь все дальше.

В последний раз мне почти все удалось, я даже уже вскочила на лошадь. Капитан стражи поймал у самого края владений, и мне снова выкрутили руки и посадили в карету. Остались некрасивые синяки. Он извинился. Но мы поехали обратно.

И нет, я не смирилась.

Но на завтра было чуть больше больных…

Я лечила, чтобы отвлечься, потому что следующая лезейка не находилась, а каждый вечер меня ждал кошмар, в котором золотой дракон выл все жалобней и тише.

Это утро началось как обычно — я стояла в своем кабинете, перевязывала раненого дровосека, который умудрился рубануть себя топором по ноге так, что рана зияла до кости, и мужчина сидел на кушетке, стиснув зубы, пытаясь не стонать, пока срасталась его нога.

— Терпите, почти готово.

Дровосек кивнул, вытирая пот со лба.

— Спасибо, миледи. Я уж думал, ногу потеряю.

Я собиралась ответить, когда дверь распахнулась с грохотом, и Ренар ворвался внутрь с таким выражением лица, что я мгновенно поняла — случилось что-то серьёзное.

— Миледи, — он задыхался, как будто бежал через весь особняк. — Гонец из столицы прибыл. Капитан стражи велел звать вас срочно. Что-то с принцем.

Я выбежала из кабинета так быстро, что дровосек даже не успел ничего сказать, пронеслась через коридор, вестибюль, распахнула входные двери и замерла на крыльце.

Капитан стражи шагнул ко мне, бледный, перепуганный.

— Гонец из дворца, графиня. К старшему принцу вас зовут. Он умирает. Королева вызывает.

Дверца кареты распахнулась. Я практически не видела слугу, протянувшего мне свиток.

Мир вокруг меня качнулся, как палуба корабля в шторм, и я развернула свиток дрожащими руками, прочитала те же слова, написанные аккуратным почерком королевы, и каждое слово било по сердцу, как молот по наковальне.

Немедленно. Явиться. Умирает. Обязана.

Я подняла голову, посмотрела на слугу, и голос вырвался хриплый, сдавленный:

— Когда?

— Сейчас, миледи. Карета готова.

Я обернулась к Ренару, который стоял на крыльце, бледный, встревоженный, и крикнула так резко, что он вздрогнул:

— Собери мои вещи. Быстро.

Ренар кивнул, исчез в доме, и я слышала, как он бежит по коридорам, кричит слугам, и через несколько минут, которые тянулись вечность, он вернулся с небольшим саквояжем, в который успел запихнуть моё платье, несколько смен белья, книгу целителям. А конверт Меримера я прошла и взяла сама. Понимая, что, возможно, это и есть гарантия снятия проклятия с Релиана.

Его жизнь.

И моя.

Я схватила сумку, забросила её в карету, и слуга помог мне войти, придерживая за руку, как помогают войти больным или старикам, и я села на жёсткое сиденье, чувствуя, как сердце колотится так быстро, что кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.

— Поедем максимально быстро, миледи, — слуга захлопнул дверцу, стукнул по стенке кареты, и лошади сорвались с места галопом так резко, что я ударилась плечом о стену.

Карета мчалась по дороге, подпрыгивая на ухабах, колёса грохотали, лошади фыркали, и я смотрела в окно, наблюдая, как пейзаж размывается от скорости — деревья, поля, холмы, всё превращается в одно серое пятно, и я шептала себе под нос, как мантру, которая должна была помочь, хотя я знала, что это бесполезно:

— Держись, Релиан. Я еду.

Три дня пути сократились до двух — мы меняли лошадей на каждой станции, не останавливались ни на минуту, ехали днём и ночью, и слуга сидел на козлах, подгонял лошадей криками, кнутом, и я не спала, не ела, только пила воду из фляги, которую Ренар сунул мне в руки перед отъездом, и в голове крутилась одна мысль, назойливая, как зуд от раны, которую нельзя почесать:

«Только бы успеть. Только бы успеть. Только бы успеть.»

Где-то на второй день пути слуга постучал в окошко кареты, открыл его, заглянул внутрь осторожно, как заглядывают в клетку с опасным зверем, и сказал вежливо, но с нотками беспокойства:

— Может, поспите, миледи? Вы не закрывали глаза с самого отъезда.

Я посмотрела на него так, что он отшатнулся.

— Вы серьёзно?

Он быстро захлопнул окошко, и больше не беспокоил меня советами, и я снова уставилась в окно, где за стеклом мелькали леса, деревни, города, всё, что лежало между мной и столицей, и считала часы, минуты, секунды, которые отделяли меня от момента, когда я смогу увидеть Релиана, узнать, что с ним, попытаться помочь, даже если уже слишком поздно.

Карета дёргалась на ухабах, и я сжимала кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы красных следов, и шептала снова и снова:

— Держись. Держись. Держись.

Как будто мои слова могли долететь до него пройти сквозь стены дворца, достучаться до его сознания.

Как будто моя вера в то, что он выживет, могла изменить что-то.

Но я верила.

Потому что иначе я сойду с ума.

Карета влетела во дворцовый двор на закате второго дня, когда солнце висело над горизонтом тяжёлым красным шаром, окрашивая стены дворца в кровавый цвет, и лошади встали так резко, что я вылетела вперёд, ударилась коленом о стенку, но даже не почувствовала боли, потому что всё моё внимание было приковано к башне принца, которая торчала над крышами, как игла, пронзающая небо.

Я выскочила из кареты, не дожидаясь помощи, споткнулась о подножку, чуть не упала, выпрямилась и побежала к входу, пролетая мимо стражников, которые расступались, явно получив приказ пропустить меня без вопросов, и я ворвалась в башню, начала подниматься по лестнице, перепрыгивая через две ступени, хватаясь за перила, чувствуя, как сердце колотится так сильно, что кажется, вот-вот разорвётся.

Подъем показался бесконечным, каждый шаг тянулся вечность, и когда я наконец добралась до дверей покоев Релиана, я распахнула их так сильно, что они ударились о стены с грохотом, и я ворвалась внутрь, и замерла на пороге, не в силах сделать ни шагу вперёд.

На полу лежал дракон.

Огромный, почти серый, с тусклой чешуёй, которая почти не блестела, словно свет внутри него погас, как будто жизнь постепенно утекала из него, оставляя только пустую оболочку, которая ещё дышала, но уже не жила. Дыхание хриплое, тяжёлое, грудь поднималась с трудом, хвост безжизненно лежал на каменном полу, крылья сложены неровно, одно крыло словно сломано, но на самом деле просто безвольно распласталось, как будто дракону было всё равно.

Он не двигался, только глаза полуоткрыты, и он смотрел в одну точку перед собой, не моргая, не реагируя ни на что вокруг.

Я медленно подошла, шаги тихие, как будто боялась спугнуть его, хотя он и так не замечал меня, опустилась на колени рядом с его огромной мордой, протянула руку и коснулась чешуи, холодной, шершавой, и прошептала так тихо, что сама еле услышала:

— Релиан?

Дракон не пошевелился, только глаза чуть-чуть скользнули в мою сторону, но взгляд был пустой, как будто он видел меня, но не узнавал, не понимал, кто я такая и зачем я здесь. Я положила ладонь на его морду, чувствуя, как под чешуёй слабо бьётся пульс, едва различимый, как последний удар умирающего сердца.

— Я с тобой, я тут. Слышишь меня?

Дракон моргнул медленно, веки опустились, поднялись снова, но никакого ответа, никакого признания, только эта ужасающая пустота в глазах, которая говорила мне, что он здесь, но его нет.

Воздух в комнате был тяжёлым, пропитанным болью, страданием, отчаянием, и я чувствовала всё это кожей, как будто находилась в больничной палате, где умирает пациент, и ты ничего не можешь сделать, только смотреть, как жизнь уходит.

Я закрыла глаза, сконцентрировалась на связи, которая тянулась между нами тонкой нитью, почти невидимой, почти разорванной, и мысленно позвала, вкладывая в этот зов всю силу, на которую была способна:

«Дракон, ты слышишь меня?»

Тишина.

Потом слабый отклик, еле различимый, как шёпот из-под земли:

«…Сокровище?»

Голос был полон боли, недоверия, как будто дракон не верил, что это я, что я вернулась, что я здесь. Я крепче сжала его морду, прижалась лбом к чешуе.

— Да, это я. Твоё сокровище.

Дракон издал звук, похожий на стон, и его голос в моей голове стал тише, слабее:

«Ушло… бросило… больно…»

Я покачала головой, чувствуя, как слёзы текут по щекам, капают на пол.

— Нет. Меня забрали. Я не уходила добровольно. Меня силой увезли.

Пауза, потом дракон слабо, почти беззвучно:

«Больно… так больно… устал… хочу… уйти…»

Слова пронзили меня, как нож, и я почувствовала, как внутри что-то ломается, потому что я знала, что он имеет в виду под «уйти», и это было хуже, чем любая физическая боль, которую я когда-либо испытывала.

— Знаю. Чувствую. Я здесь. Со мной не так больно.

Я сделала глубокий вдох, решаясь, потому что понимала — если не сейчас, то никогда, если я не скажу правду сейчас, то потеряю его навсегда.

— Слушай меня, дракон.

Голос стал твёрдым, несмотря на слёзы, которые душили меня.

— Меня зовут Инга. Не Индара — Инга.

Дракон приоткрыл глаза шире, золото в них вспыхнуло слабо, как огонёк свечи в темноте.

«Инга…»

Я продолжала, гладя чешую на его морде медленно, нежно, как гладят ребёнка, которого нужно успокоить:

— Я попала сюда из другого мира. Не помню прошлое этого тела, потому что я — другая душа. Я хирург. Лекарь. Попаданка, как в сказках.

Дракон слушал, глаза фокусировались на мне всё чётче, и я видела, как в них появляется интерес, удивление, как будто мои слова пробивались сквозь боль, давали ему что-то, за что можно было зацепиться.

— Я не знала, что буду чувствовать. Не планировала влюбляться.

Голос дрожал, ломался, но я продолжала, потому что должна была сказать это до конца.

— Но я влюбилась. В тебя. В Релиана. В человека и дракона. В его упрямство, в его желание контролировать всё, в его боль, в его силу. В твою ярость, в твою жажду сокровищ, в то, как ты защищаешь его, как страдаешь вместе с ним.

Дракон замер, дыхание прервалось, и я почувствовала, как связь между нами вспыхнула ярко, почти обжигающе, как провод под высоким напряжением.

Я наклонилась ближе, прижалась лбом к его морде, обняла его огромную голову обеими руками, и прошептала так тихо, что слова растворились в воздухе:

— Я люблю тебя. Обоих. И не дам тебе умереть.

Дракон издал звук — что-то среднее между воем и всхлипом — и в груди у меня связь полыхнула так ярко, что я задохнулась, почувствовав, как его боль, его отчаяние, его одиночество хлынули ко мне потоком, но теперь они были смешаны с чем-то другим — надеждой, облегчением, радостью, такой острой и сильной, что я заплакала ещё сильнее.

«Сокровище… моё… наше…»

Голос стал громче, сильнее, в нём появились нотки жизни, которых не было минуту назад.

«Рядом… не больно… хорошо…»

Боль стихала, дыхание выравнивалось, и я отстранилась, посмотрела на него сквозь слёзы и увидела, как чешуя начинает светлеть, тусклый серый отливает серебром, как будто кто-то внутри зажёг свет, и он постепенно разгорается, прогоняя мрак.

Дракон закрыл глаза, выдохнул глубоко, почти спокойно, и его огромное тело расслабилось, мышцы под чешуёй перестали быть напряжёнными, хвост дёрнулся раз, другой, потом затих, и он заснул. Но теперь сон был спокойным, без хрипов, без судорог, без той ужасающей пустоты в глазах, которая говорила, что он на грани. В покоях стояла тишина, нарушаемая только ровным дыханием дракона, и я откинулась на пятки, вытерла слёзы ладонями, посмотрела на него и почувствовала, как внутри что-то расслабляется, отпускает, как будто я держала дыхание два месяца подряд и наконец смогла выдохнуть.

Я обняла его морду, прижалась щекой к чешуе, которая теперь была тёплой, живой, и прошептала:

— Спи. Я никуда не денусь.

И осталась там, на полу, обнимая дракона, чувствуя, как связь между нами пульсирует ровно, спокойно, как сердце, которое наконец перестало биться в панике и нашло свой ритм.

Я не знала, что будет дальше.

Не знала, как Релиан отреагирует, когда проснётся.

Но сейчас это было неважно.

Сейчас он был жив.

И я была рядом.

И этого было достаточно.

Я сидела на полу, гладила чешую медленными движениями, чувствуя под пальцами тепло, которое постепенно возвращалось. Он уже не сопротивлялся моему дару, и я увидела, как медленно отдельные чешуйки приобретают золотой блеск.

Ничего-ничего. Никакая сила меня больше от тебя не утащит.

Никакая.

Дверь открылась тихо, почти бесшумно, и я обернулась, увидела королеву Акивию, которая вошла осторожно, как входят в комнату больного, боясь потревожить, и остановилась на пороге, глядя на своего сына с таким выражением лица, что у меня защемило сердце. Она вздохнула с облегчением, прикрыв глаза на мгновение, и прошептала так тихо, что я едва расслышала:

— Он спит спокойно. Впервые за неделю.

Я встала, поклонилась формально, как положено в присутствии королевы:

— Ваше величество.

Акивия подошла быстро, неожиданно обняла меня, прижала к себе крепко, как обнимают родных после долгой разлуки, и я замерла, не зная, как реагировать, потому что королевы не обнимают целительниц просто так, но она держала меня несколько секунд, потом отстранилась, посмотрела в глаза и сказала искренне:

— Спасибо, что вернулась.

Я удивлённо моргнула, не понимая.

— Вы вызвали меня. Я не могла не вернуться.

Королева усмехнулась горько, качнув головой.

— Не сразу. Муж был против. Я использовала запрещенный прием — сказала, что такими темпами Релиан не доживет до свадьбы. И это правда.

Она села на край подстилки, устало, как садятся люди, пережившие долгую битву и победившие, но заплатившие за победу слишком высокую цену, и жестом пригласила меня сесть рядом.

Она продолжала, глядя на спящего дракона:

— Король считал, что твоё отсутствие пойдёт Релиану на пользу.

Голос был ровным, но я слышала в нём едва сдерживаемый гнев.

— Думал, он забудет тебя, перестанет мучиться.

Я молчала, сжав губы, потому что не могла позволить себе сказать то, что думала о короле в данный момент, а королева посмотрела на сына, и лицо её смягчилось, стало печальным.

— Но стало хуже. Сразу. Быстро. Стремительно.

Она вздохнула, провела рукой по волосам, и я увидела, что у неё появились новые седые пряди, которых не было два месяца назад.

— Сначала он пытался вести себя как обычно. Интересовался государственными делами. Первые два дня. Потом еще три дня он не выходил из башни. Отказывался от еды. Я приходила, умоляла его поесть хоть что-нибудь, но он только смотрел в окно и молчал.

Голос дрожал, и королева остановилась, сглотнула, прежде чем продолжить:

— Потом перестал превращаться в человека. Я спросила, почему. Он сказал — нет смысла. Так хоть поспать можно. Не так больно.

— Я чувствовала. Ночами. Каждую ночь.

Королева кивнула, повернувшись ко мне.

— Знаю. Драконья связь не рвётся расстоянием. Ты чувствовала его боль, он чувствовал твою. Вы оба мучились.

Она встала, подошла к окну, посмотрела на город, раскинувшийся внизу, и сказала твёрдо, решительно:

— Я требовала у мужа вернуть тебя. Каждый день. Он отказывался. Говорил, что драконам нельзя давать то, что они хотят, иначе они станут неуправляемыми. Я сказала, хорошо, значит, я ухожу от тебя, дракон. Я пригрозила публичным скандалом.

Я удивлённо подняла брови:

— Публичным?

Королева усмехнулась, но улыбка была холодной, как лёд в середине зимы.

— Сказала, что расскажу всему двору — король убивает собственного сына из-за гордости. И разводом еще пригрозила. Я ведь тоже… сокровище.

Королева села обратно на кровать, вздохнула устало:

— Айлен сдался. Приказал вернуть тебя. Но теперь мы поссорились. Он не разговаривает со мной уже три дня.

Королева вдруг недобро усмехнулась:

— И черт с ним. Пусть целуется со своим Каспаром. А я хочу спасти сына.