Глава 42. Цена предательства

Дым тянулся из задней части дома.

Не густой, не чёрный, как от склада.

Тоньше.

Хитрее.

Так дымит не большой пожар, а что-то спрятанное: сухая смола, старые тряпки, дерево, которое подожгли не ради пламени, а ради того, чтобы все побежали не туда.

Гудрун шла первой.

Не бежала. Именно шла — быстро, тяжело, с ключами у пояса и лицом женщины, которая уже мысленно посчитала, сколько всего в её доме сегодня пытались сжечь.

Я шла за ней и старалась не кашлять.

Получалось плохо.

Каждый вдох резал горло. Рука под повязкой пульсировала. Ноги были ватные. Голова странно плавала, будто я опять стояла у ледяной воды в первый день и пыталась доказать миру, что меня не надо топить.

Очень смешно, Вара.

Теперь тебя не топят.

Теперь тебя жарят, режут, таскают по снегу и проверяют на моральную пригодность.

Прогресс очевиден.

— Медленнее, — бросила Гудрун через плечо.

— Вы сейчас заботитесь или оскорбляете?

— Если упадёшь, я тебя не понесу.

— Значит, заботитесь.

Она не ответила.

У старого хода дым валил из маленькой кладовой, где раньше хранили битые чаши, старые верёвки и всё то, что выбросить жалко, а смотреть противно. Дверь была приоткрыта. Изнутри тлела куча шерсти и сухих щепок.

Не пожар.

Приманка.

Гудрун поняла это в ту же секунду.

— Не сюда.

— Береста?

Она рванулась к своей комнате.

Я — за ней.

Сундук стоял на месте. Железный, тяжёлый, с замком, который, кажется, мог пережить несколько ярлов и одну малую войну. Гудрун сдёрнула ключ, открыла крышку и вытащила свёрток.

Красная ткань.

Доска с берестой.

Целые.

Я выдохнула так резко, что закашлялась.

— Жива? — спросила Гудрун.

— Я или береста?

— Обе раздражаете одинаково.

— Тогда да.

Из коридора донёсся крик.

— У курганной тропы огонь!

Мы с Гудрун посмотрели друг на друга.

Асгейр был прав.

Хравн не шёл за письмом.

Он шёл туда, где всё началось.

К кургану.

К Лив.

К старой вёльве.

К тому месту, где север уже однажды шепнул мне, что я не просто проснулась в чужом теле.

— Ты не пойдёшь, — сказала Гудрун.

— Пойду.

— Ты еле стоишь.

— Зато очень упрямо.

— Вара.

Я взяла у неё доску с берестой и сунула обратно в сундук.

— Это спрячьте. Красную ткань тоже. Если я не вернусь…

— Не начинай.

— Если я не вернусь, отдайте Эйрику. Или Хальвдану, когда вырастет. Или Руне, она всех переживёт из чистого упрямства.

Гудрун смотрела на меня так, будто хотела ударить.

Потом закрыла сундук.

— Я иду с тобой.

— Вы тоже еле стоите.

— Зато меня труднее унести.

Спорить было некогда.

У выхода нас перехватила Сигрун.

На щеке кровь, волосы в беспорядке, нож в руке, лицо такое, что я даже Хравну не пожелала бы встретить её в тёмном проходе.

— К кургану? — спросила она.

— Да.

— Я знаю короткий путь.

— Конечно знаете, — сказала я. — У нас сегодня все знают смертельно опасные короткие пути.

Она кивнула.

— Полезная привычка.

Мы вышли в снег.

Снаружи бой у фьорда стал глуше. Туман съедал звуки, оставляя только рога, отдельные крики и глухие удары щитов. Над малой водой дрожало красное зарево. Не пожар уже — факелы. Люди. Движение.

Но у курганной тропы тоже горело.

Низко.

Рвано.

Огонь полз по сухому хворосту, который кто-то заранее сложил у старых камней. Мох дымился. Древние деревянные столбики, почти сгнившие, трещали в огне. Камни стояли чёрные, мокрые от снега, но между ними плясали языки пламени.

Хравн был там.

Один.

На первый взгляд один.

В плаще, с распущенными волосами, с лицом, освещённым снизу так, что он действительно напоминал служителя каких-нибудь очень голодных богов.

В руке у него был факел.

— Поздно, — сказал он, когда увидел нас.

Сигрун шагнула вперёд.

— Для тебя — да.

Хравн даже не посмотрел на неё.

Его глаза были на мне.

— Женщина без рода всё равно пришла к камням.

Я остановилась.

Сердце билось слишком быстро. Не от ходьбы только. От этого места.

Курган узнавал меня.

Или тело Лив узнавало курган.

Под кожей тянуло, будто старый шрам вспомнил нож.

— Вы очень любите повторять чужие пророчества, — сказала я. — Своих мыслей нет?

— Пророчества не чужие. Они старше нас.

— Удобно. Мёртвые не могут возразить.

Хравн поднял факел.

— Мёртвые слишком долго говорили твоим ртом.

— Нет. Вы слишком долго говорили вместо них.

Гудрун встала рядом со мной.

Сигрун — чуть сбоку, чтобы видеть тропу.

Умная.

Слишком умная, чтобы верить, что Хравн пришёл один.

— Зачем жечь курган? — спросила Гудрун. — Камень не горит.

— Горит память, — ответил Хравн. — Горят тропы, по которым приходит скверна. Горят имена, которые нельзя возвращать.

— Лив? — спросила я.

Он улыбнулся.

— Лив была слабой. Она нашла то, что не должна была. Вместо того чтобы молчать, побежала к женщинам, которые боялись собственной тени.

Сигрун побледнела.

Не от страха.

От удара.

— Она доверяла мне, — сказала она.

— И ошиблась.

Сигрун шагнула бы к нему, но Гудрун удержала её рукой.

Хравн продолжил:

— Ты думаешь, вернула ей имя? Нет. Ты взяла её мёртвую плоть и наполнила чужим духом. Ты хуже ведьмы, Вара. Ведьма служит хотя бы этому миру. А ты — трещина между мирами.

Эти слова попали слишком точно.

Я сжала пальцы.

— Кто вам рассказал о пророчестве?

Хравн посмотрел на старые камни.

— Я слышал его от матери моей матери. Она была при смерти, когда сказала: когда волчья кровь начнёт гаснуть, придёт женщина без рода. Она принесёт смерть старому дому и жизнь новому.

— И вы решили, что лучше убить всех женщин без рода заранее?

— Я решил, что дом надо защитить.

— От Рагнхильд?

Его лицо изменилось.

Совсем чуть-чуть.

— Рагнхильд была южной кровью.

— Она была женой ярла.

— Она слушала чужих. Писала письма. Хотела отдать голос Волчьего дома на южный берег.

— Она хотела защитить сына.

— Она хотела ослабить власть богов в доме.

Вот оно.

Не безумие.

Не “зло ради зла”.

Власть.

Страх потерять место у очага, где каждое слово жреца становилось законом.

— А Лив? — спросила я. — Она тоже ослабляла богов?

— Лив была доказательством, которое слишком громко дышало.

Мне стало холодно.

Сигрун тихо выдохнула:

— Ты убил её?

Хравн посмотрел на неё.

— Нет. Люди сами привели её к воде. Я только дал им слова.

От этого стало хуже.

Иногда нож хотя бы честен.

Слова могут убивать так, что рука остаётся чистой.

— Хальвдан? — спросила я. — Его болезнь тоже была словами?

Хравн молчал.

— Горький корень? Чужая чаша? Чтобы мальчик ослаб? Чтобы Асгейр стал ближе к власти?

Он усмехнулся.

— Асгейр думал, что я служу его желанию. Молодые мужчины всегда думают, что старые страхи можно держать на поводке.

— А вы думали, что держите Асгейра.

— Я держал дом.

— Нет, — сказала Гудрун. — Ты держал горло дома и называл это заботой.

Хравн впервые посмотрел на неё по-настоящему.

— Ты, ключница, должна понимать. Иногда один рот надо закрыть, чтобы остальные пережили зиму.

— Я считаю зерно, не жизни.

— Ложь. Ты всю жизнь выбираешь, кому дать больше, кому меньше. Ты просто не называешь это жертвой.

Гудрун побледнела.

Хороший удар.

Подлый.

Но хороший.

Я встала между ними.

— Не слушайте.

— Почему? — тихо спросила Гудрун. — Он знает, куда бить.

— Потому что бьёт тем, что у вас болит. Это не значит, что он прав.

Хравн поднял факел выше.

— Посмотри на себя, Вара. Ты учишь их словам, которые сама не можешь выдержать. Ты спасла Асгейра — и теперь его люди режут твоих. Ты спасла врага — и дала ему ещё один вдох для лжи. Ты лечишь всех, потому что боишься выбрать. Это не милость. Это слабость.

Я хотела ответить сразу.

Не смогла.

Потому что внутри что-то дрогнуло.

Да.

Я боялась выбирать.

Боялась стать той, кто решает, кому можно жить. Боялась снова увидеть лицо ребёнка, которого не смогла спасти. Боялась, что однажды моя злость станет сильнее рук.

Хравн увидел.

Улыбнулся.

— Вот она. Правда.

— Нет, — сказала Сигрун.

Она вышла вперёд.

— Правда в том, что она спасла даже тех, кто не стоил её крови. А ты убивал тех, кто мешал твоему голосу.

Хравн резко повернулся к ней.

И в этот момент из-за камней вышел мужчина.

Не Орм.

Один из людей Хравна. С ножом.

Я заметила поздно.

Сигрун — нет.

Гудрун вскрикнула.

Мужчина бросился на Сигрун сбоку. Я рванулась, но тело не успело. Всё было слишком медленно и слишком быстро одновременно.

Сигрун развернулась, приняла удар на предплечье, нож скользнул по коже. Она ударила нападавшего коленом, потом рукоятью своего ножа в лицо. Тот пошатнулся.

Гудрун ударила его железным ключом по виску.

Звук был глухой.

Мужчина рухнул в снег.

Я уставилась на Гудрун.

Она посмотрела на ключ в руке.

— Всегда говорила, что железо полезно.

Я бы рассмеялась.

Если бы Хравн не побежал к кургану.

Он не уходил от нас.

Он рванул к самому старому камню, где огонь уже почти добрался до сухой полости под корнями. Там, под камнем, чернела щель. Я видела её раньше? Нет. Или Лив видела. Не знаю.

— Он что-то там прячет! — крикнула Сигрун.

Я побежала.

Вернее, попыталась.

Мир качнулся. Ноги не слушались. Горло горело. Но я всё равно двигалась.

Хравн опустил факел к щели.

— Если путь нельзя закрыть кровью, его закроет огонь!

Путь.

Слово ударило сильнее, чем дым.

Путь куда?

Домой?

К Лив?

К тому месту, откуда меня выдернуло?

Я бросилась к нему всем телом.

Не красиво.

Не героически.

Просто врезалась в бок старого жреца, и мы оба рухнули в снег у камня. Факел выпал, прокатился к корням. Огонь лизнул сухой мох.

Гудрун подбежала и накрыла факел мокрым плащом.

Дым ударил вверх.

Хравн схватил меня за горло.

Для старика он был сильным.

Или я была уже почти пустая.

— Ты не должна была прийти, — прошипел он. — Ни в этот дом. Ни в это тело. Ни к нему.

— К кому? — прохрипела я.

Он сжал сильнее.

Перед глазами поплыли красные пятна.

— К волку.

Эйрик.

Я ударила его по руке, но сил было мало. Слишком мало.

Потом Хравн вдруг дёрнулся.

Сзади к нему вцепилась Сигрун. Нож у его горла.

— Отпусти.

Он не отпустил.

Сигрун резанула.

Не глубоко.

Достаточно.

Кровь выступила на шее Хравна тонкой линией.

Он разжал пальцы.

Я отвалилась в снег, кашляя так, что казалось — лёгкие сейчас останутся на земле.

Гудрун опустилась рядом.

— Жива?

— Уже надоело отвечать на этот вопрос.

— Значит, да.

Хравна связали его же поясом.

Очень грубо.

Сигрун делала узлы. Молча. У неё на рукаве темнела кровь.

— Рука, — сказала я.

— Потом.

— Ненавижу это слово.

— А я начинаю понимать, почему ты всех бесишь.

Хравн на снегу вдруг рассмеялся.

Не громко.

Сухо.

— Вы думаете, победили? Рагнар уже у берега. Асгейр открыл ему путь. Хакон считает зерно. Эйрик считает мёртвых. А ты, Вара, считаешь вдохи. Никто из вас не видит, что дом уже стал новым. Старый умер.

— Тогда зачем вы всё ещё пытаетесь его сжечь? — спросила я.

Он замолчал.

И это было лучше ответа.

Гудрун подошла к старому камню.

Мох вокруг был обуглен. Сухие корни дымились. Под ними открылась щель — не глубокая, но ровная. Человек делал. Не природа.

Сигрун посветила факелом, который чудом не погас полностью.

Внутри лежала маленькая костяная пластина.

Почерневшая по краям.

С вырезанной руной.

И красной нитью, обмотанной вокруг.

У меня остановилось дыхание.

— Не трогай, — сказала Гудрун.

— Я знаю.

Но рука уже тянулась.

Не моя.

Тела.

Памяти Лив.

Я взяла пластину через край своей сухой ткани.

И мир провалился.

Не полностью.

Не как сон.

Как удар.

Снег.

Лив на коленях у кургана.

Рагнхильд шепчет: “Если она придёт — не бойся её”.

Лив плачет: “Кто?”

Голос старой женщины, не Рагнхильд, не Торы, другой, глубокий, будто из земли:

“Та, что будет помнить чужую смерть и всё равно лечить”.

Потом вода.

Лёд.

Чьи-то руки, которые не дают всплыть.

Голос Хравна:

“Боги приняли”.

И вдруг — свет.

Далёкий.

Тёплый.

Не от факела.

Не от очага.

Белый, ровный, как в больничном коридоре.

Запах дождя.

Асфальт.

Мамин голос в телефоне:

“Варя, перезвони мне”.

Я отдёрнула руку.

Пластина упала в снег.

— Вара! — крикнула Гудрун.

Я сидела на земле и не могла вдохнуть.

Не от дыма.

От того, что на миг мой мир оказался рядом.

Не воспоминанием.

Дверью.

Сигрун подняла пластину, уже через ткань.

— Что это?

Я смотрела на красную нить.

На руну.

На щель под камнем.

На Хравна, который тоже смотрел.

И впервые в его глазах был не страх потерять власть.

Страх того, что он не понял пророчество до конца.

— Это не путь, который он хотел сжечь, — сказала я хрипло.

Гудрун нахмурилась.

— А что?

— Ключ.

Слово вышло само.

И от него старый камень будто стал ближе.

Хравн зашептал что-то. Молитву? Проклятие? Неважно.

Снизу, от фьорда, донёсся новый рог.

Наш.

Короткий.

Потом второй.

Потом крик, который ветер донёс обрывком:

— Стена пала!

Гудрун резко повернулась.

— Малая вода.

Сигрун схватила Хравна за ворот.

— Вставай.

— Зачем? — спросил он с кривой улыбкой. — Тащить меня к суду, которого может не быть?

— Нет, — сказала я, поднимаясь с трудом. — Тащить вас к людям, которым вы обещали спасение через страх. Пусть посмотрят, как страх ходит связанным.

Хравн посмотрел на меня.

— Ты всё ещё думаешь, что можешь спасти этот дом?

Я посмотрела вниз.

Там, в тумане, Волчий дом снова кричал.

Там лежал Хальвдан.

Бьёрн.

Асгейр.

Арни.

Хельга.

Аста.

Руна.

Эйрик.

Все, кого я уже слишком хорошо знала по именам.

— Нет, — сказала я. — Я думаю, что могу успеть к раненым.

И пошла вниз.

Потому что ответы, ключи, пророчества и пути домой могли подождать ещё немного.

А кровь — нет.

У нижней тропы нас встретил Коль.

Он бежал, задыхаясь, с топором в руке и сажей на лице.

— Вара! Гудрун! Быстро!

— Что? — спросила я.

— Эйрик держит проход. Свейн ранен. Люди Хакона отходят. А Асгейр…

Он запнулся.

— Что Асгейр?

Коль посмотрел на связанного Хравна.

Потом на меня.

— Асгейр проснулся. Требует, чтобы его вынесли к берегу. Говорит, знает, как остановить Рагнара.

Я закрыла глаза.

Конечно.

Конечно, север не мог просто дать одному предателю лежать тихо.

— И что он хочет? — спросила Гудрун.

Коль сжал топор.

— Говорит, цена — его жизнь.

Я посмотрела на фьорд, где туман уже краснел от факелов.

Цена предательства.

Вот она.

Не только кровь тех, кого предали.

Иногда — поздний шанс предателя умереть не совсем зря.

Я сжала костяную пластину через ткань.

— Несите его, — сказала я.

Гудрун резко повернулась ко мне.

— Ты с ума сошла?

— Да. Но это уже никого не удивляет.

Снизу снова ударил рог.

Чужой.

Ближе.

Я пошла быстрее.

Потому что если Асгейр хотел купить правду своей жизнью, я должна была хотя бы проверить, не врёт ли он в последний раз.