Глава 61

Яромир

Когда я проснулся, первым, что я увидел, была Анна. Ее лицо было безмятежным и расслабленным, она тихо посапывала, полностью отдавшись власти сна. Я замер, боясь нарушить эту идиллию, но на деле просто не мог оторвать взгляд от ее нежных черт. Мне казалось, я уже видел эту картину — словно наблюдал за ее сном много раз прежде. Но как бы я ни старался вспомнить, когда и при каких обстоятельствах, в висках тут же начинала стучать тупая боль.

Проклятая потеря памяти! Эта головная боль отдалась даже в ноге.

Хотя, признаться, ноги болели намного меньше с тех пор, как я стал пить отвары Ани. Они сильнее болели во время смены повязки, массажа и удаления ткани, но потом чудодейственные мази и отвары делали свое дело.

Решив не будить Анну, я тихо откатился на коляске на кухню. Когда Аня проснется, ей наверняка захочется позавтракать. Я принялся инспектировать запасы, и на удивление, в голове сами собой всплывали картинки и рецепты. Память, связанная с готовкой, возвращалась куда легче, чем действительно важные вещи. Это было странным утешением.

Мои пальцы сами нашли муку, холодное масло и банку с вишневым повидлом, с ароматом лета и сладости. И снова перед глазами встала она — Федосья, наша повариха из Академии. Это было после смерти отца. Та боль потери… она жила во мне всегда. Даже потеряв памть, я знал, что его нет. Помнил его спокойное, умиротворенное лицо в последний раз.

После его ухода я остался совсем один. Горе и ярость искали выхода, и я принялся сильно бедокурить. В наказание меня отправили на кухню к Федосье. Суровая, требовательная, но невероятно справедливая и с искоркой веселья в глазах женщина. Неудивительно, что наш старый лекарь Мартыныч женился на ней.

Сначала я просто отрабатывал наказание, но потом… потом мне начало нравиться. Под ее присмотром я научился чувствовать тесто — не мять его, а быстро рубить холодным ножом с маслом, чтобы оно получилось воздушным. «Тесто, Яромир, должно дышать, а не потеть!» — звучал в моей голове ее добрый голос, пока я растирал желтки с сахаром. Я вспомнил, как она учила меня лепить из теста бортики для пирога, а потом щедро выложил в центр густое вишневое повидло. Его аромат заполнил всю кухню.

Пока пирог зарумянивался в печи, я принялся за овощи. Морковь, нарезанная крупными брусками, сладкие яблоки, щедрая щепотка корицы… Федосья всегда говорила, что корица — это волшебство, которое превращает простое блюдо в нечто уютное и согревающее душу. Наверное, мне хотелось этим поделиться и с Аней.

Я посыпал корицей овощи с яблоками, смазал все медом и отправил запекаться рядом с пирогом. Кухню заполнили тёплые, сладкие запахи — пряный, хлебный и вишневый. Это успокаивало и внушало уверенность. Уверенность в том, что я вспомню и остальное. Раду. И… Анну. Мне бы так хотелось вспомнить больше об Анне.

Аня встала ближе к обеду. Я волновался, но к ее пробуждению все было готово. Она выглядела уставшей, но в то же время какой-то по-домашнему милой. И она была невероятно красивой. Особенно с ее доброй улыбкой, шутками и искренней похвалой моим кулинарным стараниям. Она была до невозможного очаровательной.

Мне казалось, что мы всегда жили вместе. Словно так и должно быть — просыпаться и видеть ее, готовить для нее. Рядом с ней я почти забывал о своей болезни, о боли, о тяжёлых мыслях.

Но один неосторожный вопрос погрузил нас обоих в пучину не самых лучших воспоминаний. Я спросил, почему она тогда уехала.

Оказалось, она потеряла отца. Так же, как и я… Тень боли на ее лице отозвалась эхом в моей душе. Удивительно, как одно неловкое слово может превратить прекрасное утро в тяжелое и болезненное. Прошлое, увы, способно не только радовать, но и причинять боль. Особенно когда в нем остаются те, кого мы любили. Те, кого уже никогда не будет в настоящем.

— Яр, а хочешь… хочешь, я расскажу тебе, как мы познакомились?

И я, конечно же, захотел. О чем не пожалел ни на секунду.

Это был длинный, хаотичный и очень веселый рассказ. Я ничего не помнил, но слушать о проделках двух неугомонных сорванцов — непослушной девчонки Ани и такого же озорного пацана Яра — было невероятно забавно.

Аня, с горящими глазами и жестикуляцией, поведала, как мы впервые встретились, и она вытащила меня из грязевой ямы. Там она потеряла ладанку, и чтобы его найти, мы решили обратиться, подумать только, к домовому! По слухам, дух дома жил на старой конюшне. Мы перевернули там все сено, испачкались с ног до головы и получили первый в жизни совместный нагоняй от отцов.

Чего мы только не делали!

Аня рассказала, как мы тайком плавали на скорость на озере, и я, чтобы ее обогнать, снял сапоги и бросил их на берег, а потом полдня искал один, винил во всем болотницу. Хотя сапог оказался закинут Аней на дерево.

Как мы прыгали с крыши амбара на стог сена, и Аня промахнулась, свернув щиколотку. Я тогда нес ее на руках всю дорогу.

Это были истории о маленьких победах и больших провалах, о ссадинах, синяках и безудержном смехе. О том, как нас ставили в угол вместе, и мы успевали там же поссориться и моментально помириться. Я смеялся так, как, казалось, не смеялся никогда. Было странно слышать, что я был таким, и еще страннее — что такой была всегда собранная и серьезная Анна. Но на каком-то глубинном уровне это чувствовалось абсолютно правильным. Как будто я знал эту историю, просто не мог ее вспомнить — словно знакомую песню, которую не можешь подхватить, но когда слышишь слова, понимаешь: да, я это знаю.

Помимо веселья, ее рассказ содержал важные детали. Я узнал, что Анна — дочь великого воина Ротибора, что наши отцы были друзьями и вместе строили Академию. Мы были неразлучны с ней, до самого ее отъезда.

Мы успели поесть, пока она рассказывала. Потом Анна приготовила свои отвары и сменила повязку на моей ноге. Под ее истории все протекало легче — даже массаж.

Анна настояла, чтобы ходил я исключительно с опорой. Я считал, что с легкостью обойдусь без нее, но не стал спорить. Ведь идти с Аней под руку, пусть даже через всю комнату, было весьма приятно. В какой-то момент, если бы не боль, я мог бы представить, что мы просто гуляем где-то в саду.

И когда Анна сказала, что на сегодня достаточно, я не мог скрыть разочарования, даже несмотря на то, что сесть в коляску стало явным облегчением для моей дёргающей от боли ноги.

— Сложно поверить, что ты была такой непослушной девчонкой, — фыркнул я, покатываясь со смехом.

В ответ Анна слегка стукнула меня кулачком в грудь. Это был такой детский, наивный жест.

— Сложно поверить, что у тебя была такая длинная чёрная чёлка, — парировала она, и ее рука сама собой потянулась к моим волосам.

Кончики ее пальцев легонько коснулись пряди на лбу… и она замерла. Замер и я. Ее рука тут же отпрянула, словно обжегшись, а сама Анна сделала шаг назад. Теперь между нами было всего ничего, но ощущалось это расстояние как настоящая пропасть.

— До вечера с лечебными делами мы закончили, — сказала она, поспешно отвернувшись к окну. — Мне надо в село.

Я постарался не подать вида, хотя внутри всё сжалось от тревоги. Снова отпустить ее одну? А вдруг что-то случится? Я здесь, а она там…

— Возьми Звёздочку, — выдохнул я.

— И опять тебя одного оставить, — вздохнула она с сожалением.

— Я все равно занят буду. А ты быстрее вернешься, — сказал я, надеясь, что так оно и будет.

— Я осмотрю Сеню, отправлю почту и сразу назад, — пообещала Анна, уже застегивая пальто. — Уложусь до ужина.

— Я как раз к тому времени приготовлю суп, из остатков кролика, — кивнул я, пытаясь придать голосу легкомысленности. — По рецепту Федосьи, который я обещал никому не рассказывать. Ну как обещал. Буквально давал клятву на крови.

Аня засмеялась. У нее был безумно приятный смех, я мог его слушать целый день.

— Только… обещай мне, что не будешь натруждать ногу, — мягко, но настойчиво попросила она. — Не вставай, пожалуйста, без лишней надобности. Ладно?

Ее забота согревала и одновременно вызывала легкое чувство протеста — я не хотел быть обузой, немощным, за которым нужен глаз да глаз.

— Постараюсь, — ответил я честно, поймав ее серьезный взгляд. — Буду сидеть. Сидеть и помешивать бульон.

Казалось, больше нечего сказать. Все практические вопросы были обговорены, все предостережения высказаны. Но ноги Анны не поворачивались к выходу, а моя рука не отпускала колесо коляски, словно надеясь, что этот миг можно растянуть.

Нашу тишину прервало ржание Звездочки. Она была в сенях и, видно, почувствовала Аню на выходе.

Этот звук, словно щелчок, вернул нас к реальности. Анна вздрогнула, вспомнив о больном мальчишке в селе, который ждал ее. Она очень хотела отвезти ему отвар.

— Буду скоро, — пообещала она.

— Буду ждать, — вторил следом я за ней, ловя последнюю улыбку.

Аня кивнула, резко развернулась и вышла, не оглядываясь. Дверь закрылась с тихим щелчком, а следом раздалось громкое и радостное ржание кобылы.

Я откатился к окну. Во дворе мелькнула тень — Анна уже оседлала Звёздочку и рысью двигалась в сторону леса.

Но перед тем как скрыться, она обернулась, взглянула на дом, поймала мой взгляд в окне и на мгновение задержалась. Помахала рукой. Я поднял ладонь в ответ. И вот — ее уже нет.

Пустота и тревога. Ощущение, что лучшая часть этого мира только что ускакала прочь. А я все еще бесполезный калека, который не может помочь ей.

Сжав ручки коляски, я заставил себя глубоко вдохнуть. Что ж, нужно заняться делами, а не жалеть себя. Тем более я обещал Ане суп.