Глава 2

Настя

Вечер не задался с самого начала. Я поняла это ещё в тот момент, когда увидела его в дверях ресторана: слишком прилизанного, слишком надушенного и слишком явно разглядывающего меня с ног до головы, но я решила дать шанс, потому что подруга Ленка клялась, что он хороший парень, и что нам просто нужно познакомиться поближе.

Мы сели за столик, заказали еду, и первые десять минут всё шло более-менее нормально. Он рассказывал о своей работе в каком-то офисе, я кивала и улыбалась, пытаясь не думать о том, что платье, которое я выбрала для этого вечера, сидит на мне не так, как на манекене в магазине. Я давно перестала комплексовать по этому поводу. Моё тело — это моё тело, и оно меня вполне устраивает. Оно сильное, здоровое и помогает мне делать мою работу. А то, что мужчинам нравятся другие формы… Ну что ж, это их право.

Но этот, как его там звали... кажется, Серёжа... он смотрел на меня странно. Всё чаще его взгляд опускался ниже уровня моих глаз, и я видела, как в нём нарастает какая-то паника.

— У тебя очень... э-э-э... фактурная фигура, — сказал он наконец, и это прозвучало как приговор.

Я усмехнулась.

— Спасибо. Я в курсе.

Он замялся, покрутил в руках салфетку, посмотрел на часы и извинился, сказав, что ему срочно нужно на работу. В десять часов вечера. В субботу.

Я не стала его задерживать. Доела свой салат, потом заказала ещё один и на десерт шоколадный торт, потом ещё один кусок, на вынос, потому что первый пролетел незаметно. Вкусный торт, между прочим! Наверное, поэтому я и ходила сюда на свидания, чтобы потом было чем заедать разочарование.

Домой я вернулась после одиннадцати, переоделась в пижаму, заварила чай и села на кухне с тортом. Вот так, одна, в тишине, с вилкой в руке и с мыслью о том, что, наверное, это судьба. С такими формами, как у меня, нормального мужика не найти. Я это понимала. Я давно с этим смирилась, но иногда, в такие вечера, становилось обидно до слёз.

И я плакала. Сначала тихо, уткнувшись в колени, а потом уже в голос, потому что рядом никого не было, а значит, можно было не сдерживаться. Я плакала о том, что мне тридцать, что я до сих пор одна, что работа отнимает всё время, что даже кота завести некогда, потому что я прихожу домой только спать. Я плакала о том, что хочу счастья, самого обычного, человеческого, чтобы кто-то ждал меня вечером, чтобы можно было прижаться к кому-то и ничего не говорить. Но такого человека нет и, кажется, уже не будет.

В половине второго ночи я наконец успокоилась, умылась, посмотрела на опухшее лицо в зеркале и решила, что завтра на работу нужно встать пораньше, чтобы скрыть следы этой жалости к себе.

И… Я проспала.

Будильник прозвенел трижды, я отключила его и снова провалилась в сон. Проснулась от того, что за окном было уже совсем светло, часы показывали без пятнадцати восемь, а моя смена начиналась в восемь ноль-ноль.

— Твою мать, — выдохнула я, вылетая из кровати.

Я собралась за пятнадцать минут — невиданный рекорд, но пришлось пожертвовать макияжем, и даже волосы я просто закрутила в узел на затылке. На ходу натянула плащ, сунула ноги в лодочки на низком каблуке и выбежала из дома. Такси, красный свет, пробки — всё как назло.

Я влетела в приёмный покой больницы в восемь двадцать. И первым, кого я увидела, была Елена Викторовна, наша главный врач. Она стояла у поста медсестёр, держа в руках какую-то папку, и смотрела прямо на меня. Её взгляд был холоднее, чем температура в морге.

— Анастасия Сергеевна, — произнесла она ледяным тоном. — Какая приятная неожиданность. Вы решили, что рабочий день начинается тогда, когда вам будет угодно?

Я открыла рот, чтобы извиниться, но она уже пошла вперёд, махнув рукой в сторону своего кабинета.

— Зайдите ко мне.

Я поплелась за ней, чувствуя себя нашкодившей школьницей. Внутри всё кипело от злости на себя, на этот дурацкий будильник, на того Серёжу, из-за которого я полночи ревела, но я молчала, потому что оправданий у меня не было.

Елена Викторовна закрыла дверь, села за стол и положила перед собой папку.

— Опоздание на двадцать минут, Анастасия Сергеевна. Это уже третье за месяц. Вы понимаете, что в больнице не бывает «чуть-чуть опоздал»? Здесь люди, пациенты, которые ждут врача.

— Я понимаю, Елена Викторовна, — сказала я тихо. — Больше не повторится.

— Не повторится, — усмехнулась она. — Конечно, не повторится. Потому что за следующее опоздание вы получите выговор, а за пятое — увольнение. Мне не нужны врачи, которые не могут организовать своё время.

Я сжала кулаки под столом, но промолчала.

— Кроме того, — продолжила она, перелистывая какие-то бумаги, — вы сегодня отработаете вне графика. И завтра тоже. И послезавтра. У нас нехватка персонала, а вы, вместо того чтобы быть на месте, дрыхнете по утрам.

— Но, Елена Викторовна, — не выдержала я, — у меня и так два дежурства в неделю. Я физически не выдержу ещё два!

Она подняла на меня взгляд в котором не было ни капли сочувствия.

— Вы знаете, где выход? — спросила она спокойно. — На улицу. Хотите туда? Я могу прямо сейчас подписать заявление об увольнении.

Я замолчала. Потому что выбора у меня не было. Работу в таком городе с такой зарплатой найти сложно, а я ещё кредит за квартиру платила. И потом, я любила свою работу. Любила, несмотря на всё.

— Нет, не хочу, — ответила я сквозь зубы.

— Вот и отлично, — Елена Викторовна улыбнулась если это можно было назвать улыбкой. — Тогда приступайте. У вас обход в третьем отделении. И сегодня ночью поступил новый пациент, военный, ранение в грудь и ногу. Всё, идите.

Я вышла из кабинета, чувствуя, как голова идёт кругом от усталости и обиды. Не выспалась, ещё и эти смены вне графика. Такое выдержит только робот, а я живой человек, но кому до этого есть дело?

Я взяла истории болезней и отправилась на обход.

Третье отделение встречало меня привычным запахом лекарств и хлорки. Палаты я знала наизусть, как и их обитателей. Начала с первой, где лежала баба Клава, вечно недовольная и вечно требующая внимания.

— О, явилась, — проскрипела она, едва я переступила порог. — А я тут уже умираю полчаса, а вас всё нет. Врачи называется!

— Доброе утро, Клавдия Ивановна, — сказала я, стараясь сохранять спокойствие. — Как давление? Таблетки пили?

— Какие таблетки? Вы мне вчера что-то другое выписали, а оно не помогает. Вы специально меня тут держите, что ли? Чтобы деньги с пенсии тянуть?

Я вздохнула, смерила давление, проверила её карту, объяснила в сотый раз, что таблетки те же самые, просто дозировку поменяли, и что давление у неё в норме. Бабка Клава не унималась ещё минут десять, но я уже привыкла пропускать её ворчание мимо ушей.

Следующая палата — Василий Фёдорович, который просил выписать его домой, потому что «моя старуха без меня там, небось, квартиру развалит». Я объяснила, что ещё рано, что пневмония не долечена, что нельзя. Он обиделся. Дальше — Любовь Никифоровна, которой казалось, что таблетки недостаточно розовые и от этого не помогают. Потом Александр Афонасьевич, который требовал добавить ему укол обезболивающего, хотя я прекрасно видела, что боли у него уже нет, просто привык к лекарствам.

К концу обхода я чувствовала себя выжатой как лимон. Голова гудела, ноги гудели, в глазах рябило от больничных пижам и казённых стен.

Оставалась последняя палата. Та самая, с новым пациентом. Военный, с серьезными ранениями, которого привезли ночью, прямо из реанимации после того, как он прилетел из-за границы.

Я вошла и огляделась, но в палате никого не было. Кровать смята, одеяло сброшено на пол, но сам пациент отсутствовал. Я нахмурилась и обвела взглядом помещение. В углу стояли две спортивные сумки и пакет.

— Куда он делся? — пробормотала я себе под нос.

И тут я услышала звук. Приглушённый, похожий на скулёж. Он доносился из туалета. Я подошла к двери, ещё не понимая, что происходит, и постучала.

— Максим Анатольевич, вы тут? Выходите, мне нужно осмотреть вашу рану.

Дверь открылась слишком быстро. На пороге стоял мужчина — высокий, широкоплечий, с короткими тёмными волосами и твёрдым взглядом. На нём была больничная пижама, но он держался так уверенно и прямо, словно это был не больной, а генерал на параде. Он прихрамывал, но пытался этого не показывать. И он очень бодро закрыл за собой дверь туалета, даже как-то поспешно.

Я не сразу поняла, что меня насторожило. Что-то было не так. Он слишком быстро вышел, слишком резво двигался для человека, у которого такие ранения. И дверь закрыл не просто так, он буквально прижал её плечом, будто заслоняя что-то внутри.

— Максим Анатольевич? — спросила я, рассматривая его лицо. Оно было суровым, обветренным, с едва заметным шрамом над бровью.

— Да, — ответил он коротко.

— Почему вы не в постели? Подойдите, пожалуйста, нужно посмотреть повязки.

Он нехотя отлип от двери и сделал шаг в мою сторону. Я шагнула ему навстречу, чтобы поддержать, сфокусировав взгляд на его лице, и не заметила, куда ставлю ногу.

Моя туфелька с хлюпаньем остановилась на чём-то мокром.

Я замерла и опустила взгляд. На полу, прямо у кровати, расплывалась огромная лужа. Судя по цвету и запаху — не воды. Моя туфелька промокла насквозь, и я почувствовала, как жидкость затекает между пальцами.

Я медленно подняла взгляд на пациента. Он стоял, чуть ссутулившись, и в его глазах читалась какая-то обречённость.

— Что это? — спросила я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело.

Он полез в карман пижамы, вытащил пачку бумажных салфеток и протянул мне.

— Сок разлил, — сказал он, и его голос прозвучал слишком равнодушно, чтобы быть правдой. — Яблочный.

Я взяла салфетку, но вытирать туфельку не стала. Вместо этого я пристально посмотрела на него. На его руки, которые он спрятал за спину. На дверь туалета, которую он так старательно закрывал.

И в этот момент из-за двери раздался отчётливый скулёж.

Щенок. Я знала этот звук, потому что мой сосед снизу держал таксу, и та точно так же ныла, когда оставалась одна.

Я не стала ничего спрашивать, развернувшись, обошла мужчину, который попытался меня задержать, но я уже взялась за ручку двери. Он попытался что-то сказать, но я уже открыла дверь.

И на меня обрушилось цунами…

Большой, лопоухий, коричневого окраса щенок вылетел из туалета, словно его там держали взаперти целую вечность. Он скакал, прыгал, вставал на задние лапы и тянулся ко мне передними. Я не успела ничего сделать — он облизал мои руки, потом ноги, мне пришлось присесть, чтобы не упасть, а он, встав на задние лапы, дотянулся до моего лица и лизнул прямо в подбородок. Его хвост молотил по стене, по моим бёдрам, по всему, до чего мог дотянуться.

Я замерла.

— Твою... — прошептала я.

Щенок, обрадованный моим голосом, снова прыгнул.

Мужчина схватил пса за ошейник, поднял его на руки — и это было то ещё зрелище, потому что щенок весил уже прилично, а сам пациент едва стоял, но он держал собаку, прижимал к себе, и в его глазах вдруг появилась такая тоска, что у меня что-то кольнуло в груди.

Я отмерла.

— Вы что, с ума сошли?! — выпалила я, чувствуя, как голос повышается до визга. — Собака в больнице! Вы понимаете, насколько это непозволительно? Недопустимо! Это же не игрушечная порода, это бойцовский пёс! Он ещё немножко подрастёт и кого-нибудь сожрёт! Вы представляете, что будет, если он кинется на кого-то из пациентов? И вообще, собак нельзя в больницу! Категорически!

Мужчина молчал, прижимая к себе щенка, который продолжал радостно скулить.

— Мне некуда его деть, — сказал он негромко. — Выпишите меня. Раз с собакой нельзя, выпишите. Я уйду.

Я растерялась. Осмотрела его с ног до головы, перевела взгляд на щенка, который вдруг прижал уши и смотрел на меня виноватым взглядом.

— Привяжите его, — сказала я устало. — К батарее. И чтобы ни шагу. Я сейчас вернусь.

Он кивнул и опустил пса на пол. Щенок тут же попытался снова ко мне подбежать, но мужчина ловко перехватил его за ошейник.

— Эта порода опасна, — продолжала я бубнить, направляясь к туалетной двери. — Бойцовские собаки непредсказуемы. Они кусаются. А вдруг у кого-то аллергия? А вдруг он испугает других пациентов? Это вообще безобразие. Я не знаю, как вы сюда пронесли эту зверюгу, но через час его здесь быть не должно. Ясно?

Помыв руки, вернулась в палату и подошла к мужчине. Не обращая внимания на мокрый пол, я принялась аккуратно разматывать повязку сначала на груди, а потом и на ноге. И если с первой раной было всё в порядке, то со второй… Под бинтами на бедре обнаружилась глубокая рана, края которой были воспалены. А кое-где швы явно разошлись — видимо, когда этот идиот таскал свои сумки по лестнице.

— Вы что, сами сюда эти вещи притащили? — спросила я, окидывая взглядом две огромные сумки в углу.

— Да, — ответил он без запинки.

— Вы в своём уме? С такими ранами? Швы разошлись! Вы что, не чувствуете? Вам нужно лежать, а не собаку по туалетам прятать и вещи таскать!

Он молчал. Я подняла взгляд на его лицо и моя злость вдруг начала утихать. В его глазах было столько тоски, что я непроизвольно отвернулась.

— Ладно, — сказала я, выпрямляясь. — В перевязочную зайдите. А собаке... придумайте что-нибудь. Здесь её нельзя оставлять.

Я повернулась и пошла к выходу, внимательно глядя под ноги, но на пороге обернулась.

Он сидел на кровати, одной рукой держа щенка за ошейник, другой опираясь на матрац, и смотрел на меня. Ничего не говорил и не извинялся. Просто смотрел.

Я вышла в коридор и прислонилась спиной к стене.

Сердце колотилось где-то в горле. Я не понимала, что именно меня так разозлило: собака эта, лужа, опоздание, главврач, этот мужчина с его тоскливым взглядом или всё сразу.

Я посмотрела на свои мокрые туфли и вздохнула.

Интересно, кому в голову пришло притащить ему собаку? И вообще, есть у него куда идти? Или он настолько отчаянный, что готов с собакой на улицу?

Я покачала головой, отгоняя эти мысли. Не моё это дело. У меня впереди ещё целый рабочий день.

Главное, чтобы к вечеру в третьей палате не было ни одного безбилетника с крокодильей пастью…