Глава 7

Маленький ребенок и спокойствие – вещи настолько же несовместимые, как яркое, горячее солнце и черная дыра во вселенной. Или как… Да невозможно даже придумать сравнение, чтобы показать, что иметь ребенка – это навсегда забыть о покое, каждый день приобретать по новому клочку седых волос, терять по паре километров нервных волокон, и время от времени искать у себя рубцы на сердце – толщиной в большой палец или около того…

Аля искренне полагала, что живет не спокойно, ровно до момента новой встречи с Пальмовским. Настя каждый день находила способы снова убедить маму: скучно ей не будет, вообще никогда, ведь доченька работает над спецзаказом в поте лица, с утра до ночи. И по ночам иногда чудить умудрялась – то поговорить решит во сне о чем-то весьма загадочном, то походить по комнатам, с весьма уверенным взглядом… Аля надеялась только на то, что не станет заикой однажды, а ко всему остальному пришлось потихоньку привыкать.

Но. Самое страшное она поняла, когда Пальмовский исчез после первой же встречи. День провел вместе с ними, и больше не появлялся. Уже на следующий вечер Аля осознала, что до этого вся ее жизнь была оплотом и воплощением настоящей безмятежности.

Настины шалости и выходки уже не казались чем-то из ряда вон выходящим: чудит ребенок, развлекается, но это только от скуки, слишком бойкого темперамента, не находящей выхода энергии и кипучей фантазии. Все объяснимо и вполне победимо.

А вот фантазия Али теперь кипела и бурлила, подкидывая все новые и новые страхи. Начиная с того, что Пальмовский внезапно опять объявится в ее жизни, пропишется на пороге квартиры и будет брать измором. Конечно же, его верным другом и соратником окажется Настёна, влюбившаяся без ума и оглядки в совершенно чужого дядьку. Другая крайность, в которую Алю закидывало время от времени: Пальмовский узнает, чья эта дочь, сделает анализ ДНК, а потом отсудит себе родительские права. И заберет себе кровиночку.

Бред? Конечно, бред. На короткие секунды просветления Аля осознавала, что Виктор может просто забыть о них. Решить, что связываться с матерью-одиночкой – дело глупое и бестолковое. По городу гуляют толпы красивых, юных, смелых, скучающих созданий, не обремененных материнством, и (что уж себя обманывать?), львиная доля этих глупышек с удовольствием клюнет на Пальмовского: красивого, обеспеченного, подтянутого, умного, умеющего развлекать и развлекаться, шутить и ухаживать, быть интересным и интересующимся…

На этих перечислениях Аля обычно приходила в себя: осознавала, что скатывается в сожаление о потерянном. Пальмовский был хорош во всем, кроме одного: ему не нужны серьезные отношения. А это ставит огромный и жирный крест на всех его прочих достоинствах. Просто обнуляет все баллы.

Им с Настей вполне хватало и Славика – раздолбаистого, веселого друга, готового на любой кипеж, кроме голодовки, и на на что больше не намекавшего даже.

Дни шли, и Аля все больше надеялась, что в их с дочкой жизни и так останется только один Пальмовский.

– Привет. Не помешаю? – Конечно же, ее надеждам не суждено было сбыться. Предчувствия не обманули, как всегда.

– Что ты здесь забыл, Виктор?

Аля не успела донести до рта ложку супа, ради которого забежала в эту кафешку: перекусить после очередного заказа, передохнуть, а потом опять в забег, с новыми силами.

– Думаю, то же самое, что и ты, – Пальмовский кивнул на поднос в своих руках, уставленный тарелками. – Пообедать зашел. Смотрю – лицо знакомое, решил проверить. Оказалось, что это ты. Приятное совпадение, не находишь?

– И давно ты поедаешь мороженое на обед? Еще и такими объемами? – на подносе Виктора были только сладости. В промышленных масштабах – тарелки и креманки стояли в два ряда, пирамидкой прямо…

Аля злорадно усмехнулась, прекрасно разгадав замысел Виктора: он явно хотел прикормить вкуснятиной Настю. Не учел только двух моментов: девочка внезапно взяла курс на острое, соленое и мясное, а на сладости не смотрела, и самое важное: Насти здесь не было. В принципе. Аля в заведение пришла одна.

– Да. Глюкоза очень полезна для нервной системы.

– Какие-то проблемы с нервами? – Она сама с трудом удержалась от странного смешка, после которого можно было бы смело чесать к психотерапевту.

– Старею. Сдавать начинаю. – Пальмовский старательно держал марку в интонациях, но с откровенным отвращением смотрел на тающее мороженое и пирожные, и с нескрываемой завистью – на Алину тарелку с супом. Очень вкусным, кстати.

Девушка из чистой вредности и гадости характера зачерпнула полную ложку, со смаком проглотила содержимое, еще и облизнулась, до кучи.

Черт поблизости оказался совсем не таким страшным, как его малевало воображение. Хотелось издеваться и всячески гадить Пальмовскому. А еще – неудержимо тянуло к нему прикоснуться…

– А где Настя?

Конечно же, Виктор не стал ходить вокруг да около, задал вопрос, который сразу раскрыл все его карты: он явно планировал действовать по прежней схеме, пробиваться к Але, заходя через ее дочь.

Жаль, конечно, что теория о Пальмовском, отпугнутом матерью-одиночкой, не оправдалась. Аля даже вздохнула от расстройства.

– Зачем она тебе?

– Соскучился. Хорошая девочка у тебя растет. Интересная.

– Держись подальше от нее. И от меня тоже. – У нее мгновенно сработал защитный механизм: захотелось рычать, кричать, нападать, отталкивать. Главное – не подпустить никого опасного к своему ребенку. Даже руки задрожали, аппетит пропал.

Аля с сожалением отодвинула от себя тарелку. Она сейчас просто не смогла бы нормально держать в руках ложку и не уронить ее. Взяла стакан с водой, отпила глоток… С трудом удержалась от того, чтобы не стучать по его краю зубами. Все тело свело от напряжения, так сильно, что каждое движение давалось с огромным трудом.

– Аль, не делай из меня монстра, пожалуйста. – Виктор был на удивление спокоен, предупредителен и аккуратен.

Аля ни за что бы не поверила, что он не заметил, какой эффект произвел своей фразой… Мог бы, наверное, воспользоваться, добить в полете. Сделать так, чтобы девушка окончательно растерялась и наделала глупостей в горячке… Но почему-то не стал.

– Я ничего особенного и не делаю из тебя. Просто попросила не лезть в нашу жизнь. Дети очень быстро привязываются, и им потом очень больно, когда люди внезапно исчезают. Это не игрушка, напомню, а человек!

– С чего ты взяла, что я собираюсь исчезать? – Пальмовский лишь невозмутимо повел бровью. Он пил свой кофе, к сладостям так и не притронулся. – Хочешь мороженого? Или что-то на десерт?

– Нет. Ты мне испортил обед, Пальмовский. Как и все остальное. Ты портишь все, как только появляешься! – Это было что-то близкое к истерике. Хотелось кричать и топать ногами. Хотелось говорить ему гадости, выплескивая свои обиды, обвинять во всех грехах, настоящих и выдуманных, во всех проблемах и трудностях, которые Аля перенесла за эти годы!

Она никогда никому ни на что не жаловалась. Нет! Дочка была ее главной радостью и счастьем! И она скорее откусила бы себе язык, чем однажды призналась, что жалеет о своей нежданной беременности. Но это не значит, что все пять лет дались ей легко и просто. Очень тяжело дались. А особенно сложным было понимание, что девочке нужен отец, которого взять просто неоткуда!

– Прямо таки все? – На Виктора ее выпад вообще никак не подействовал. Он не психанул, не расстроился, не загрустил. По своей вечной привычке лишь улыбнулся иронично. – А мне казалось, тебе все было по вкусу…

– Ну, знаешь ли, Пальмовский!!!

Держаться больше не осталось сил. Держать лицо – тем более. И плевать уже было, что нельзя ему показывать свою слабость и безразличие. Хотелось плакать и кричать от боли, тоски, обиды. От того, как опять больно жалили осколки несбывшейся мечты…

Аля рванула из-за стола, успев на бегу схватить сумочку. Застучала каблуками к выходу, надеясь лишь на то, что не успеет разреветься на ходу. Что сможет дотерпеть до момента, когда спрячется за дверью своей любимой и надежной букашки, а там уж нарыдается вволю. Главное – успеть успокоиться и прийти в себя до возвращения Насти из садика.

Не успела. Не вышло. Не добежала.

Ее развернуло уже за порогом. Какая-то мощная сила схватила и не пускала.

– Эй, ты куда, Аля? Зачем убегаешь?

Сила говорила голосом Пальмовского, обнимала его руками, даже пахла так, как и он. Это было невыносимо. Невозможно. Хотелось убегать от него, отбиваться, вопить и брыкаться… И безумно тянуло прижаться к его груди, застыть, прижаться и затихнуть. Ей так не хватало этого запаха и тепла, его объятий и его нежности, даже его злости и вредности – безумно не хватало!

– Пусти! Пусти меня! – Рассудок еще боролся с желанием раствориться в объятиях. Железная выдержка давала сбой, но Аля все еще пыталась вырваться на свободу. Туда, где нет Пальмовского. Туда, где его губы не пытаются поймать ее висок…

– Аль. Успокойся. Что это за истерика? – Невзирая на все попытки сбежать, Виктор только обнимал ее все крепче и крепче. – Я же ничего тебе плохого не сказал. Куда ты подорвалась? Может быть, объяснимся?

– Нет. – Смотрела куда угодно – в грудь Пальмовского, на свои ботинки, по сторонам, – только не в его глаза. В них нельзя было заглядывать, категорически: затянет в омут, обдаст теплом и обожанием, сожжет в печи желания.

Нельзя было себя обманывать: Аля отлично помнила тот поцелуй на кухне, который мог закончиться чем угодно, если бы Настя не помешала. И сколько раз она просыпалась потом от жарких снов, в которых занималась непристойностями с ненавистным Пальмовским – не счесть. Ненавидела его, проклинала, придумывала самые страшные виды казни… И продолжала скучать, томиться, тянуться…

– Можешь нормально ответить хотя бы на один вопрос? Что приключилось? – Неподдельная забота и интерес в голосе мужчины делали только хуже. Он как будто не понимал, как больно ранит, как возвращает в прошлое, из которого Аля так мучительно выбиралась, склеивая себя по осколочкам.

– Мне нужно ехать. Срочно. И так уже задержалась. – Сама поразилась тому, как глухо и безжизненно прозвучала фраза. Будто не Аля отвечала, а кто-то другой, внутри, давно исчезнувший, и вдруг восставший из пепла.

– Ты вся дрожишь, как будто температура высокая. Нельзя за руль. Я не позволю. – И столько было в его голосе спокойной уверенности, что девушку просто подбросило.

– Да кто ты такой, Пальмовский?! Кто дал тебе право что-то за меня решать? – Она снова застучала кулаками по груди Виктора, не обращая внимания на оглядывающихся прохожих. – Испортил мне жизнь один раз, мало было? Нужно еще разок поковыряться, да? Ты садист? Уверена, что да! Но извини, я склонностью к мазохизму не страдаю!

– Пойдем-ка, сядем в машину. Иначе кто-нибудь решит, что я к тебе пристаю, вызовет полицию… Оно нам надо, Аля? – Все так же спокойно и невозмутимо Пальмовский потянул ее в сторону. Конечно же, к своему черному монстру, а не к маленькой красной букашке.

– А пускай забирают! Может, хоть так поумнеешь немного! Я еще приукрашу, чтобы подольше держали! – Она говорила гадкие, гневные вещи, а ноги послушно переставляла.

– Оно тебе надо? Пока даешь показания, ночь наступит. А Настя тебя, наверняка, очень ждет…

– Опять манипулируешь, да? Давишь на больное? – Она усмехнулась горько, слезы снова были где-то поблизости. Приходилось кусать губу и вдавливать ногти в ладонь. Помогало, но ненадолго.

– Аль, нам все же нужно поговорить нормально. Без эмоций. Хотелось бы понять, когда и как я тебя обидел. И почему я об этом не знал так долго…

На негнущихся ногах она дошла до его машины. Долго смотрела на любезно открытую дверь, словно не понимая, зачем ей туда садиться…

Пальмовский ждал, не подгонял, ничем не выражал свое недовольство и нетерпение… Просто стоял рядом, придерживая одной рукой Алю, второй – дверцу.

С трудом забралась внутрь, ощущая, как не хотят слушаться конечности, как одежда цепляется за все на свете, не пуская… Вздохнула, прикрыв глаза, а потом уставилась на свои дрожащие пальцы. Губы, кажется, тоже тряслись от волнения, но девушка молчала, прикусив их, надеялась, что вот-вот – и все пройдет, она справится, и дальше все будет хорошо.

– Я, конечно, надеялся поговорить немного в другой обстановке…

Голос Виктора, раздавшийся неожиданно, заставил ее снова напрячься и вздрогнуть. А еще – отчего-то с новой силой разозлиться.

– А я вообще не планировала с тобой ни о чем говорить! – Получилось даже не кричать, но вышло все равно очень зло и жестко. И в то же время – Аля никогда еще не чувствовала себя такой беззащитной.

– Но придется, все равно. Как видишь, не такой уж город и большой, раз мы постоянно сталкиваемся…

Она искоса глянула в его сторону. Смотреть прямо на Пальмовского было отчего-то страшно. Аля боялась, что опять позорно разревется. От того, что ничего не может поделать с собой: очень хотелось впитывать его образ, отмечать, что он повзрослел, похорошел, стал еще заманчивее… И при этом все сильнее ненавидеть.

Виктор почему-то тоже уставился прямо перед собой. Будто разговаривал с лобовым стеклом, а не с Алей. Наверное, не хотел ее видеть – такую вот, растрепанную, раскрасневшуюся, с потекшей тушью и съеденной помадой… Возможно, даже пожалел, что связался, а не мимо прошел.

– Можешь просто делать вид, что мы незнакомы. Не бойся, я не буду бросаться под ноги и вешаться на шею. И Насте объясню, что к тебе подходить не нужно. Она умная девочка, быстро все поймет!

Обида за дочку всколыхнула все самое затаенное на глубине души, вытеснив и страхи, и свою собственную боль, тоску и желание. За Настю хотелось отомстить, жаль только, что Аля не знала, как это сделать правильно…

– Аля. Вспомни, пожалуйста, как мы расстались. – Виктор неожиданно повернулся к ней, поймал взгляд, не позволяя отвернуться, спрятаться. Теперь он тоже казался разозленным, до ужаса серьезным и сосредоточенным. Похоже, все его равнодушие и спокойствие было наносным, а сейчас пропало.

Пальмовский был зол. Не меньше, чем сама Аля.

– Помнишь тот день? Я вот прекрасно.

Он молчал. И это не было паузой. Мужчина ждал ее ответа. А Аля… сглотнула, снова почти до крови закусила губу. Что бы ни сказала сейчас – показалась бы истеричной дурой. При любом раскладе. А она ведь дурой не была, просто пыталась себя спасти…

– Нет. Что там было такого особенного?

– Мы занимались любовью весь день. Ты забила на пары. Не отвечала на телефонные звонки и меня не отпускала. Я работу прогулял, плюнул на все свои важные встречи и разговоры. – Пальмовский загибал пальцы, перечисляя факты, обнажая самые прекрасные и самые ужасные ее воспоминания. Разве могла когда-нибудь Аля забыть ту дату?

– Еще скажи, что я тебя к батарее галстуком привязала. Если бы очень хотел – мог встать и уйти в любой момент.

– Но не ушел же.

Она опустила глаза.

А Пальмовский придвинулся, нависая над ней. Девушка еле удержалась, чтобы не попятиться.

– Не ушел? Отвечай, Аля!

– Нет. – Выдавила через силу, воздух не хотел проталкиваться сквозь сухое горло.

– А чем дело закончилось? Помнишь? Или мне, все же, рассказать?!

Он психовал. Однозначно. И уже не выглядел таким бесчувственным гадом, каким Але нравилось его помнить. Самое плохое – он таким и не был никогда. Наверное. Но переживать его исчезновение так было легче и проще. Думать, что Пальмовский – просто отъявленный козел. Поматросил и бросил. Еще и с ребенком…

И плевать, что он об этом ребенке ничего не знал! Захотел бы – узнал бы о чем угодно!!!

– Не нужно… – Эти два слова получились уже совсем неслышными. Аля прошептала их, прикрыв глаза, чувствуя, как утекают последние ее силы…

– Нет уж, извини. Я все же тебе напомню! – Пальмовский набрал в грудь воздуха, готовясь выдать тираду. Даже ноздри дрогнули. Аля не видела его, но прекрасно знала, как Виктор выглядит сейчас: не так уж он и сильно изменился, и из мыслей ее никуда не выветрился. – Ты мне вечером сама сообщила о расставании. Было дело такое?

– Да.

– А причина? Повторить твои же слова?

Вопрос был риторическим. Виктор сказал бы все, независимо от желания Али.

– Ты сообщила, что я тебе надоел. И что это наш последний забег перед финалом.

Она смогла лишь втянуть воздух, с силой стискивая зубы. Нечего было ответить. Совершенно нечего. Виктор практически слово в слово процитировал последние слова Али перед их расставанием.

– Что ты молчишь, Аля? – А Пальмовский терял последние крупицы терпения, кажется. Тон вопросов становился все более требовательным и угрожающим. – Нечего ответить? Или я неправ? Что-то не так понял? Где-то ошибся?

– Да. Я тебя выгнала. Было такое. – Постаралась произнести как можно сдержаннее. Вышло так себе.

– А теперь за что ненавидишь?

Аля отвернулась к окну, бездумно глядя на мир сквозь непролитые еще слезы. Они откуда-то сами взялись и не хотели смаргиваться. Девушка снова и снова жмурила глаза, шмыгала носом, опять жмурилась, но окружающий мир оставался все таким же размытым и странным. Еще и солнце слепило, как назло.

– Аль, ты мне скажи всего один раз. Если повод веский и убедительный, мне его хватит. Я отстану, честное слово. – Пальмовский долго молчал и ждал, не мешал ей собраться с мыслями. Но в конце концов и его терпелка закончилась.

– Я знала, что ты хочешь уйти в тот день. – Наконец-то, получилось собрать мысли в кучу. Придумать нормальный ответ, не звучащий совсем уж по-идиотски.

– Откуда? Я не говорил тебе ничего подобного.

– Для этого не обязательно что-то ртом произносить, Витя. Можно вообще молчать. – Откуда-то появилась уверенность и собранность.

– Ты что-то сама себе сочинила, сама обиделась, выгнала меня сама… А теперь ненавидишь за то, что я послушался тогда? И по этой же причине пряталась столько времени? Поменяла телефон, уехала куда-то, исчезла из всех соцсетей? Родителям запретила давать свои контакты?! А основанием было то, что тебе показалось что-то не так в моем поведении, да?

Это звучало веско, основательно, логично. Ноль эмоций, максимум разума. Пальмовский, кажется, бил ее на всех фронтах. И спорить с ним было бы сложно, наверное…

У Али оставался один-единственный аргумент для этого спора. Он сам по себе в голове возник и сформировался. Один. После которого и говорить-то, в принципе, уже было не о чем.

– Скажи честно. Только не ври, Витя, ни мне, ни себе самому. – Глаза внезапно высохли, теперь их жгло от злости и сознания собственной правоты. Если Аля ошибется – это даже было бы здорово. Она бы пережила свою неправоту и впустую потраченные несколько лет одиночества и обиды. Только знала, что нет ошибки, и быть ее просто не может.

– Да ради Бога. Когда я тебя обманывал, скажи?

– Ты планировал со мной расстаться в тот день?

Теперь пришла очередь Виктора отводить глаза и молчать. Он старался выглядеть бесстрастным и отстраненным. Но Аля не могла не заметить, как дрогнули тонкие ноздри, как сжались челюсти, как резче обозначились морщинки у рта. А раньше их словно и не было…

Какое-то иррациональное желание разгладить их возникло. Девушка уже почти руку протянула к его лицу, но вовремя опомнилась…

– Ну, так что ты молчишь, Пальмовский? Память отшибло? Не можешь восстановить детали? Про то, что я говорила и делала, помнишь, а про себя позабыл все сразу?

Он опять молчал, делая только хуже. Может быть, ему так легче было, а вот Але – нет. Стало невмоготу оставаться с ним в замкнутом пространстве. Воздуха не хватало, свободы, возможности убежать куда-то подальше.

Аля дернула дверь без особой надежды на успех. Конечно же, та оказалась заблокирована.

– Открой.

– Нет.

– Мне нужно идти. Открой. Не имеешь права меня задерживать!

– Сначала договорим, потом пойдешь!

– Ты молчишь, Пальмовский. Очень странный выходит разговор. Бесполезный. Если не выпустишь – я буду кричать!

– Подожди. Я сейчас все объясню…

– А, понятно… Ищешь подходящие слова, да? – Теперь пришло ее время бить по нему едкой иронией и сарказмом. Только вот почему-то от каждого слова больно становилось и ей самой.

– Да. Ищу. Потому что все выглядит оправданием. А я так не хочу.

– Ну, ищи. А мне пора идти за Настей. Ребенок не виноват, что… – Вовремя прикусила язык. Еще не хватало ляпнуть, что нет вины у девочки в том, что ее отец – козел и придурок, который не может даже оправдание себе нормальное сочинить. Какое-нибудь такое, с которым можно жить и даже простить его как-нибудь.