Глава 12

Через несколько дней меня вновь вызвал к себе начальник милиции Захарченко. Он сидел в своем тесном, пахнущем сургучом и дешевой махоркой кабинете, хмурый и озабоченный.

— Садись, Леонид, — сказал он, кивнув на единственный колченогий стул для посетителей. — Дело есть до тебя серьезное. Ты, я знаю, парень с головой, может, чего и присоветуешь.

Он достал из стола несколько бумаг — милицейские сводки, исписанные неровным, пляшущим почерком.

— Вот, гляди. За последнюю неделю — три нападения на «хлебные» поезда. На перегоне между нашей станцией и Верховцево. Почерк один и тот же. Останавливают поезд — или пути разбирают, или завал на дороге устраивают. Затем — налетают, убивают охрану, грабят. Берут самое ценное — муку американскую, консервы, сахар. И как сквозь землю проваливаются. Ни следов, ничего. А у меня людей — сам знаешь, и дел у нас по уши, не разгребёшься. Что делать — ума не приложу.

Я взял сводки, пробежал их глазами. Сухие, казенные строки, за которыми стояли кровь, смерть и украденный у голодающих хлеб. А главное — бандиты, не стесняясь, портят паровозы и вагоны, дефицитнейшие и нужнейшие стране.

— А что думают в ЧК, в уезде? — спросил я.

— Думают, что это остатки какой-то крупной банды. Гоняются за ними по полям, а толку — ноль. А я вот что думаю, Ленька, — Захарченко понизил голос и наклонился ко мне через стол. — Не в лесах их искать надо. Здесь они, рядом. Слишком уж точно они знают, когда и какой поезд пойдет, в каких вагонах самый ценный груз. У них на станции есть свои люди. Наводчики. А кто — черт его знает.

— Наводчики… — задумчиво повторил я. — Это мысль. И вот тут, товарищ Захарченко, может, мои «пионеры» снова и пригодятся!

— Тоже первым делом подумал об этом. Но согласитесь ли? Не испугаетесь? А главное — каким образом помочь сможете? Ты своих лучше знаешь, подскажи, — вперил он в меня свой взгляд.

— Не испугаемся. А каким образом… да тут просто все, — сказал я, и в голове у меня начал быстро складываться план. — Самое очевидное — наблюдение за разгрузкой составов. Давайте сделаем так: мои ребята, под видом беспризорников, будут присутствовать при каждой операции. Как будто хотят сами что-то урвать по мелочи, если что упадет. А на самом деле — наблюдать. Кто из грузчиков как себя ведет, кто с кем шепчется. Возможно, уже на этом этапе происходят хищения или наводка на нужные эшелоны. Еще кого-нибудь из старших, кто писать и читать умеет, можно учетчиком поставить, бумаги заполнять о приеме груза.

Захарченко слушал, и его нахмуренное лицо постепенно прояснялось.

— А что, это идея! Дети, они же неприметные. Хорошо, Леонид, договорились. Дам твоим ребятам официальное предписание. Пусть будут нашими наблюдателями.

— Но это еще не все, — продолжил я. — Это только половина дела. На станции мы, может, и выявим наводчика. А где искать самих бандитов и награбленное?

— Вот это и есть самый главный вопрос, — вздохнул Захарченко. — Твои мысли?

— Я думаю, искать их надо в деревне. В окрестных селах. Ведь где-то они должны ночевать, питаться, сбывать краденое. Они же не в воздухе висят. А в деревне сейчас каждый чужак на виду.

— Это верно. Да только как это проверить? Милиционера в каждое село не пошлешь, — Захарченко посмотрел на меня испытующе, словно проверяя — правильно ли я понял его задумку.

— А мы пошлем не милиционеров, — усмехнулся я. — Мы пошлем беспризорников.

Я изложил ему вторую часть своего плана. Захарченко долго молчал, обдумывая.

— Рискованно, Ленька, — сказал он наконец. — Очень рискованно. Если бандиты их раскусят — живыми не оставят. Я думал, ты чего еще подскажешь.

— Рискованно, — согласился я. — Но другого выхода я не вижу. А ребята у меня — тертые калачи. Не пропадут.

На следующий день операция началась. Костик Грушевой, как самый бойкий, возглавил «учетную группу» на станции. А для «деревенской разведки» я выбрал Митьку и Ваську. Мы нашли для них самые рваные штаны и рубахи, измазали сажей лица. Они снова стали похожи на тех затравленных волчат, какими были год назад.

Их «агентурная работа» была настоящим искусством выживания и наблюдения. Днем они плелись от села к селу, заходя в каждый двор с одной и той же заученной, жалобной песней: «Дядечка, тетечка, подайте Христа ради кусочек хлебушка сиротинушке голодному…» Их гнали, на них спускали собак, но иногда какая-нибудь сердобольная баба выносила им огрызок черствого хлеба или вареную картофелину.

Ребята оказались наблюдательными и сметливыми. Их глаза, привыкшие к жизни на улице, подмечали все. Есть ли у хозяйки на руках свежие мозоли от работы в поле, или они белые и холеные? Пахнет ли из хаты сытным борщом или только кислой капустой? Новая ли на мужике рубаха или латаная-перелатаная?

Самым главным источником информации были, конечно, деревенские пацаны. Митька и Васька были мастерами втираться к ним в доверие. Увидев ватагу мальчишек, гоняющих палкой тряпичный мяч, они не подходили сразу. Сначала садились поодаль, на завалинку, и просто смотрели. Потом, когда игра заканчивалась, Митька подходил к самому задиристому и предлагал сыграть в «чижика» или «в пристенок» на какой-нибудь трофейный патрон или блестящую пуговицу.

— А вы чьи будете? — спрашивали местные, с любопытством разглядывая пришлых.

— Да ничьи мы, — вздыхал Васька, мастерски изображая вселенскую скорбь. — Сироты. Из-под Полтавы идем, от голода бежим. Говорят, у вас тут посытнее.

И начинался разговор. За игрой в ножички, за ловлей пескарей в местной речке, они выуживали из деревенских ребят все новости.

— А у вас тут чужие не появлялись? — как бы невзначай спрашивал Митька.

— Да были тут одни, — отвечал какой-нибудь местный паренек. — На хуторе у Петро Нечипорука останавливались. Дядьки такие, с ружьями. Страшные. Тот им самогон носил, а они ему — банки железные, с мясом. Батька мой пробовал, говорит, вкусно, не то, что наша солонина.

Васька, сидя рядом и выстругивая палочку, запоминал: «Хутор Петро Нечипорука. Село Диброва. Консервы».

Они ночевали, где придется — в стогах сена, в пустых сараях, под навесами. И даже ночью их работа не прекращалась. Они смотрели и слушали, как скрипят по ночной дороге несмазанные колеса телеги, когда все честные люди уже спят. Наблюдали, как в чьей-то хате на отшибе до утра идет пьяная гульба, хотя в селе нет ни капли самогона. Подсматривали, как кто-то поздно ночью закапывает что-то тяжелое в саду.

Каждая деталь, каждый слух, каждое подозрение складывались в общую мозаику.

В одном из сел, под названием Кринички, они, как обычно, прибились к ватаге местных мальчишек. Играли в «бабки», купались в заросшем ряской пруду, воровали в старом барском саду зеленые, кислые яблоки. И, как это часто бывает у мальчишек, дело дошло до ссоры. Не поделили то ли самый красивый голыш, найденный на берегу, то ли право первому лезть на самую высокую вербу.

Слово за слово, и вот уже Митька, хоть и был меньше ростом, но закаленный уличной жизнью, сцепился с местным заводилой, рыжим, конопатым пареньком по имени Степан.

— Ах ты, бродяга! Приблуда! — визжал Степан, пытаясь достать Митьку кулаком. — Я тебе сейчас покажу, как с нашими связываться!

— Сам ты… — отбивался Митька. — Я, хоть и голыдьба, но за Советскую власть!

Упоминание Советской власти, видимо, особенно взбесило Степана.

— Ах ты, сволочь краснопузая! — взвизгнул он. — Да плевал я на вашу Советскую власть с ее комиссарами! Вот погоди, приедет мой дядько, он вам всем покажет! Он вам всем кирдык устроит! У него наган есть, он никого не боится, даже ваших чекистов!

Эта фраза, брошенная в запале мальчишеской драки, прозвучала для Митьки и Васьки, которые стояли рядом, как удар грома. Дядька с наганом, который не боится Советов…

Вечером, когда страсти улеглись, Васька, как бы невзначай, подсел к Степану.

— А что, Степка, твой дядько и вправду такой смелый? — спросил он, выковыривая из кармана замусоленную конфету-подушечку. — На, угощайся.

Степан, польщенный вниманием и угощением, тут же заважничал.

— Еще бы! Мой дядько Опанас — он ого-го какой! Он и красных бил, и белых. Он сейчас в городе живет, делами важными занимается, хоть сам и из Диброва. А как приедет, так всегда мне гостинцы привозит — то конфеты, то пряники. А недавно даже банку сгущенки привез, американскую!

Банка сгущенки. Американская. Та самая, из «хлебного» поезда. Все слухи, собранные до этого, словно всплыли в голове мальчишки, складываясь в единое полотно. Круг начал замыкаться.

В ту же ночь Митька прибежал на старую мельницу. Он был грязный, уставший, но глаза его горели от возбуждения.

— Дядя Леня, — задыхаясь, прошептал он. — Кажется, есть кое-что. В селе Диброва, это верст пятнадцать отсюда, есть хутор. Стоит на отшибе. Хозяин там — мужик хмурый, нелюдимый, зовут его Петро. Так вот, у этого типа, говорят, на днях консервы американские появились. Он их на самогон меняет. А еще… я сам видел… вчера ночью к нему на хутор две подводы приезжали. Тихо так, без скрипа. Колеса тряпками обмотаны. И люди с ружьями. Они из сарая мешки таскали. Тяжелые! А еще…

И он рассказал про этого Опанаса с наганом. У меня внутри все замерло. Вот оно. Ниточка… ведущая очень далеко.

— Молодец, Митька, — сказал я, с трудом сдерживая волнение. — Ты просто молодец. А теперь беги в коммуну, отдохни. А я — к Захарченко. Похоже, сегодня ночью у нас снова будет работа.

Весть, принесенная Митькой, всколыхнула наше сонное болото.

На следующий день Захарченко, взяв с собой двух парней из ячейки Петра Остапенко, отряд ЧОНовцев и самых надежных милиционеров, уже ехал в Диброво. Они не стали устраивать облаву. Разыскав этого Опанаса, устроили обыск. Нашли муку в мешках с маркировкой на английском языке, консервы. На допросе он быстро раскололся и сдал всю цепочку.

Оказалось, банда была не такая уж и большая — всего семь человек, в основном бывшие махновцы, не пожелавшие сложить оружие. А наводчиком на станции был один из грузчиков, которого они подкупили самогоном и обещанием доли. Награбленное они прятали по разным хуторам, у своих дальних родственников, таких как Петро из Дибровы.

Всю банду повязали в течение недели. Часть украденного продовольствия удалось вернуть. Это была наша общая, большая победа.

Но эта история лишь подтвердила мои самые худшие опасения. Наше Каменское мы кое-как очистили. Но по всей Украине, по всей стране, таких банд были сотни. Голод и разруха порождали преступность, а преступность усугубляла голод. Это был замкнутый, порочный круг.

И власти, кажется, тоже это поняли. Только успели мы с ребятами отпраздновать нашу победу над бандитами, как уже через десять дней на Украину снова хлынули эшелоны с красноармейцами. Но теперь им ставили двойную задачу. Первая, официальная, — помощь в сборе урожая и его отправка в голодающие районы центральной России. Вторая, негласная, — борьба с бандитизмом и контроль за крестьянами. Об этом я узнал случайно, когда возвращался от нашей коммуны домой через станцию вокзала.

— Смотреть в оба, товарищи! — говорил на инструктаже командир одного из таких отрядов. — Не только помогать, но и следить, чтобы кулачье не утаивало хлеб. По закону, тридцать процентов урожая они должны сдать государству по продналогу. А они, гады, норовят припрятать, да на рынке потом втридорога продать. Ваша задача — обеспечить выполнение плана хлебозаготовок. Любой ценой.

И снова в села пошли вооруженные люди.

Между тем, жизнь в нашей коммуне и в городке шла своим чередом. И если операция по поимке бандитов была делом острым, сиюминутным, то параллельно с этим разворачивалась другая, не менее важная работа — закладка фундамента нашего будущего.

Осень уже вступила в свои права. Дни стали короче, холоднее, небо все чаще затягивала серая, низкая хмарь, из которой сыпал то мелкий, нудный дождь, то колючая снежная крупа. Иван-чай давно отцвел. Сбор его в этом году принес нам больше сорока пудов кипрейного чая, но мы думали о большем. На следующий год я решил открыть большой кооператив, для которого кипрейный чай стал бы лишь одним из направлений работы. Разумеется, для серьезной торговли нужны совсем другие объемы, и к этому стоило заранее подготовиться.

И мы начали готовить. Под наш будущий «чайный цех» Фирсов выделил нам еще один пустующий заводской сарай — большой, кирпичный, с протекающей крышей, но зато просторный. Первым делом мы с ребятами взялись за ремонт. Латали крышу старым толем, который удалось выменять у железнодорожников на несколько пачек нашего чая, затыкали щели в стенах паклей, вставляли в оконные рамы уцелевшие куски стекла.

Потом началось обустройство. Свиридов, как опытный мастеровой, взял на себя техническую часть. Он раздобыл на заводе списанные металлические листы, из которых мы соорудили большую печь для сушки. Над печью, под самым потолком, натянули рядами проволоку — на ней мы собирались развешивать пучки травы.

— Главное в нашем деле — правильная ферментация, — поучал меня Иван Евграфович, с видом знатока разглядывая наши самодельные конструкции. — Лист нужно сначала подвялить, потом скрутить, чтобы сок дал, а уж потом — на сушку. Для скручивания нам понадобятся длинные, гладкие столы, — все это я уже знал со слов моего деда, но перебивать или перечить не стал. Мало ли, может еще что нового услышу.

И мы начали мастерить столы. Из досок, из старых дверей, из всего, что удавалось найти на огромной заводской территории.

Параллельно шла организационная работа. Петр Остапенко, как секретарь комсомольской ячейки, взял на себя агитацию. Он ходил по домам, по рабочим баракам, рассказывал о нашем будущем кооперативе, звал людей записываться в артель.

— Товарищи! — говорил он на импровизированных собраниях, и его синий, ясный взгляд горел энтузиазмом. — Нечего горбатиться на нэпманов и спекулянтов! Давайте создавать свое, народное, советское производство! Будем работать на себя, на общее благо!

Желающих оказалось на удивление много. Безработные мужики, женщины, у которых мужья погибли на фронте, подростки, не знавшие, куда приткнуться — все они видели в нашем кооперативе надежду на кусок хлеба, на какую-то стабильность в этом шатком, непредсказуемом мире. Мы составляли списки: кто пойдет на сбор, кто на скрутку, кто на сушку и упаковку.

Но самым сложным было составить устав. Тут разгорелись настоящие дебаты.

— Я считаю, все должно быть по-коммунистически! — горячился молодой комсомолец Бирюзов, тот самый, что был ранен в перестрелке с бандитами. — Все доходы — в общий котел. А распределять — поровну, по-братски!

— Поровну-то оно поровну, — возражал ему прагматичный Свиридов. — Да только один будет работать от зари до зари, а другой — в носу ковырять. И что, им обоим одинаково платить? Так у нас все производство встанет. Нет, оплата должна быть по труду. Кто больше сделал — тот больше и получил.

Я слушал их споры и понимал, что оба по-своему правы. С одной стороны, нужно было сохранить дух коллективизма, товарищества. С другой — нельзя было убивать стимул к работе.

— А давайте сделаем так, — предложил я. — Создадим основной фонд кооператива, куда будет идти, скажем, половина всей прибыли. Эти деньги пойдут на развитие, на закупку нового оборудования, на помощь нуждающимся членам артели. А вторую половину будем распределять между работниками, в зависимости от выработки. И введем паи. Каждый, кто вступает в кооператив, вносит свой пай — кто деньгами, кто трудом, кто инструментом. И в конце года, помимо зарплаты, будем распределять часть прибыли еще и по паям. Так будет справедливо.

Мое предложение, как компромиссное, устроило всех. Мы долго корпели над этим уставом, прописывая каждый пункт, споря до хрипоты над каждой формулировкой. Это был наш первый опыт настоящего, взрослого, хозяйственного законотворчества.

Но даже в этой суете я не переставал думать о будущем. Чайный кооператив — это хорошо, это правильно, но слишком узко и мелко. Надо было думать о большем. НЭП — это время возможностей. Нужно было искать и другие ниши, другие направления.

Я часто бродил по городу, по ожившему, шумному рынку, присматривался, прислушивался. Что нужно людям? В чем они больше всего нуждаются?

Ответ лежал на поверхности. Одежда и обувь. Люди ходили в обносках, в латаных-перелатаных шинелях, в стоптанных, дырявых сапогах. Мануфактуры не было, а та, что изредка появлялась на рынке, стоила баснословных денег.

А что, если?.. — думал я. — Что, если организовать швейную мастерскую? Или сапожную? У нас в городе много женщин, которые умеют шить. Много старых сапожников, которые сидят без дела. Если дать им помещение, инструмент, сырье…

Еще большим был спрос на сельскохозяйственные орудия. Крестьяне готовы были менять хлеб на почти любые изделия из металла — от плугов до гвоздей. И производство не сказать чтобы сильно хитрое — жители Каменского, привычные к работе с железом, могли наладить производство любого уровня. Даже мой отец на этом зарабатывал, когда завод окончательно встал. Правда, для производства нужен металл.

И тут я вспомнил про старые, брошенные на заводских складах запасы. Далеко не любое железо шло на бронепоезда, да и вывезли во время войны большевики не все. Там, на складах, я знал, лежали десятки тонн железа. А почему бы не начать изготовление плугов, заступов, да и иных сельхозорудий? Деревня даст на это отличный спрос.

А дальше? Дальше можно было подумать и о большем. Например, о мыле. Мыловарение — дело нехитрое. Нужен жир и щелок. Щелок можно делать из золы, которой у нас после зимы будет полно. А жир… жир можно было бы выменивать в деревнях на тот же чай, плуги или на одежду.

Идеи роились в голове, одна цеплялась за другую. Я чувствовал себя не просто командиром пионерского отряда, а настоящим предпринимателем, своего рода антикризисным менеджером, участвующим в управлении целой разоренной страной. И я был полон решимости поднять ее из руин. Шаг за шагом. Кооператив за кооперативом. Вот только мои мечты чуть не полетели под откос. И кто бы мог подумать, что вмешается в мои планы отец!