Глава 14

Мы стояли друг против друга, как два быка на узком мосту: отец, высокий, сильный, привыкший, что его слово в доме — закон, и я, шестнадцатилетний подросток, в котором вдруг проснулось упрямство, способное сдвинуть горы. Воздух на нашей маленькой кухне, казалось, сгустился, стал тяжелым, наэлектризованным.

— Я сказал, ты никуда не поедешь, — процедил отец сквозь зубы, и желваки заходили на его скулах. — Хватит. Наигрался в комиссаров. Пора за ум браться.

— Бать, я еду учиться, — спокойно, но с неожиданной для самого себя твердостью повторил я. — Становиться инженером. Это и есть — браться за ум.

— Инженером… — горько усмехнулся он. — Ты сам-то в это веришь? Ты и здесь-то, пионерский командир, с ревкомом дружбу водишь, в коммунарию лезешь. А уж в столичном-то городе — вообще беда! Закружит тебя, и поминай как звали. В лучшем случае — в тюрьме, в худшем — у мокрой стенки окажешься. Я не хочу для тебя такой судьбы!

Его голос дрогнул, концы ощерившихся усов уныло обвисли. И я вдруг понял, что за его гневом и упрямством скрывается не просто отцовский деспотизм, но прежде всего — страх, беспокойство за меня. Он боялся потерять сына, предвидя, что эта безжалостная машина власти, в которую я так отчаянно стремился, однажды сожрет меня.

— Бать, — сказал я уже мягче, глядя ему прямо в глаза. — Послушай. Ты прав, политика — это опасно. Но от нее не спрячешься. Она все равно придет за тобой. В твой дом. В виде продотряда, в виде налога, в виде комиссара, который наставит маузер и скажет тебе, что делать, как жить. Это нельзя предотвратить, но можно возглавить. Уж лучше быть пастырем, чем овцой в стаде!

Лицо отца немного прояснилось.

— Что значит — возглавить? — остро глядя мне в глаза, переспросил он.

— А то и значит. Если ты не можешь победить стихию, стань ее частью. Я иду туда, в эту власть, не для того, чтобы меня съели. А для того, чтобы самому решать, кого и когда мне есть. Чтобы быть не винтиком в этой машине, а тем, кто ее направляет. Сделать так, чтобы она работала не на разрушение, а на созидание. Чтобы такие, как ты, могли спокойно работать, а не дрожать от страха, раскрывая утренние газеты. Понимаешь?

Он долго молчал, глядя на меня тяжелым, изучающим взглядом. Конечно же, ему, простому рабочему человеку, трудно было понять мои мотивы, но и он не мог не почувствовать в моих словах какую-то странную, недетскую, но очень мощную логику.

— Очень уж ты умный стал, Ленька, — наконец вздохнул он. — Не по годам умный. Ладно. Черт с тобой, езжай. Видно, судьба у тебя такая. Только помни одно: голова у тебя одна, и другой не будет.

* * *

В самом конце прошлого 1922 года случилось вполне ожидаемое для меня событие: образовался Союз Советских Социалистических Республик. Газетные публикации сменили тон: от прозелитического ожидания мировой революции вдруг перешли к восхвалению перемен в Республике Советов. Началось практическое выполнение плана ГОЭЛРО, была заложена Волховская ГЭС, начались разговоры про ДнепроГЭС. Как ни странно, бодрый тон советских газет повлиял и на меня: желание отправиться в Харьков было столь велико, что с началом весны нового, 1923- го года я уже начал собирать манатки. Коммуну пионеров мне удалось сдать на Макаренко, руководителем кооперативов я и так не был, больше «рождая идеи», так что здесь вообще никаких особых перемен не ожидалось. В комсомол, однако, я так пока и не поступил: решил сделать это в Харькове, в институтской ячейке.

И вот, однажды вечером, перед отъездом, когда я укладывал в свой дешевенький фанерный чемоданчик нехитрые пожитки — смену белья, несколько книг, тот самый аттестат и драгоценную бумагу с гербовой печатью, в нашу дверь тихонько постучали.

На пороге стояла Лида, наша соседка. За эти годы она сильно изменилась. Из угловатого, большеглазого подростка она превратилась в стройную, красивую девушку. Ее темные косы стали еще гуще, а в глазах появилась какая-то взрослая, затаенная грусть.

— Леня, — сказала она тихо. — Я слышала, ты уезжаешь?

— Уезжаю, Лида, — кивнул я. — В Харьков. Учиться.

Она вошла в комнату, села на краешек лавки. Долго молчала, теребя в руках кончик своей косы.

— Надолго? — наконец спросила она, не поднимая глаз.

— Навсегда, наверное. Учеба, потом работа… Если повезет, попаду в Москву или Петроград. Может, останусь в Харькове. Посмотрим!

— Значит, забудешь нас? — в ее голосе прозвучали нотки такой глубокой тоски, что у меня что-то екнуло внутри.

— Как же я вас забуду, — усмехнулся я. — Разве такое забудешь?

Она вдруг подняла на меня свои огромные, темные, полные слез глаза.

— Леня, — прошептала она. — Ты мне… ты мне нравишься. Давно.

Я замер. Признание Лиды застало меня врасплох. Я всегда относился к ней, как к маленькой девочке, не раз выручавшей меня. Я был ей безмерно благодарен. Но… для меня она все еще оставалась девчонкой. Милой, славной девчонкой. Подростковая влюбленность — дело такое: она проходит быстро, почти как весенняя гроза. Но это все в теории, а на практике я сейчас стоял перед юным, милым созданием, в сердце которой буря была в самом разгаре. Она смотрела на меня с такой отчаянной, храброй надеждой, что у меня сжалось сердце.

— Лида, — сказал я, подбирая слова и чувствуя себя крайне неловко. — Ты… ты очень хорошая. Правда. И я тебе очень благодарен. За все.

— Значит, я тебе не нравлюсь? — прямо спросила она, и губы ее задрожали.

— Лида, — сконфуженно произнес я, взяв ее за холодные, дрожащие руки. — Ты еще совсем юная. А я… я уезжаю в большой город, в другую жизнь. Кто знает, как все сложится. Мир большой, Лида. Но если нам суждено быть вместе, мы будем.

Это была полуправда, уклончивый ответ, который не давал никаких обещаний, но оставлял ей надежду. Я видел, как в ее глазах, полных слез, зажегся маленький огонек.

— Правда? — прошептала она. — Ты правда так думаешь?

— Правда, — кивнул я.

Она ушла, унося с собой эту хрупкую надежду. А я остался один, с тяжелым чувством на душе.

На следующий день я уезжал в Харьков. На перроне, у вагона поезда, меня провожали отец, мать, маленькие Вера и Яшка.

Поезд дернулся.

— Отъезжаем! Поторопитесь! — покосившись на мой чемоданчик, выкрикнул железнодорожник с флажком в руке.

Я поцеловал мать, обнял отца.

— Береги себя, сынок, — сказал он мне на прощание.

Я запрыгнул на подножку. Перрон плавно поплыл мимо. Вагон, гремя на стыках рельсов, медленно пополз, увозя меня из моего детства, из моего родного города, в новую, неизвестную, но такую манящую жизнь. Впереди был Харьков. Впереди была судьба.

* * *

Харьков оглушил, ошеломил, подхватил и закружил в своем бурном, деловитом, столичном водовороте. После нашего тихого, провинциального Каменского он казался настоящим Вавилоном. Огромные каменные дома, которые здесь с дореволюционных времен так и называли «доходными», особняки с лепниной и коваными балконами, витрины магазинов, в которых, о чудо, уже появились первые нэпманские товары — блестящие заграничные ботинки, шелковые чулки и даже патефоны. А еще — грохочущие по брусчатке трамваи, автомобили, фыркающие сизым, едким дымом, и толпы людей — вечно спешащих, озабоченных, деловых.

Харьковский технологический институт, куда я пришел подавать документы, поразил меня своими размерами и какой-то особой, академической атмосферой. Когда-то, в своем времени, я учился в безликом бетонном здании, устроенном в стиле конструктивизма. Но как же оно отличалось от этого мощного дореволюционного здания! Длинные, гулкие коридоры с высокими сводчатыми потолками, где каждый шаг отдавался эхом, огромные аудитории, в которых пахло мелом, старыми книгами и стояла какая-то особая, «академическая» тишина.

Приемная комиссия еще не работала. Меня направили в деканат механического факультета, располагавшийся в одной из боковых аудиторий. За длинным столом, покрытым зеленым сукном, сидели несколько человек. Двое — молодые ребята в гимнастерках, видимо, студенты-активисты, с важным видом обсуждали какие-то дела. Чуть поодаль сидел пожилой, седовласый профессор в пенсне, с бородкой клинышком, похожий на Чехова, рассеянно читал газету, но за его внешней безучастностью я почувствовал, что его умные, немного усталые глаза внимательно наблюдают за всем происходящим.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал я, подходя к столу и протягивая свою папку с документами.

Молодой парень с комсомольским значком на груди лениво взял мои бумаги, начал их перебирать. Аттестат, справка о происхождении… его лицо не выражало никакого интереса. Но когда он дошел до рекомендации Фирсова, написанной на гербовом бланке ревкома, его брови поползли вверх.

— Ого! — присвистнул он, толкая локтем своего соседа. — Гляди, Петро, какой орел к нам прилетел. Сам председатель Каменского ревкома рекомендует. «Организатор пионерского движения… создатель трудовых кооперативов… проявил мужество в борьбе с бандитизмом…»

Второй парень тоже заглянул в бумагу.

— Ничего себе. А с виду и не скажешь!

Теперь они смотрели на меня уже совсем другими глазами — с любопытством и уважением. Даже профессор в пенсне оживился и, отложив газету, поправил пенсне, с интересом поглядывая на меня

— Ну что ж, товарищ Брежнев, — сказал первый, уже совсем другим, деловитым тоном. — Документы у вас в порядке. Происхождение — рабочее. Характеристика — блестящая. На какой факультет думаете поступать?

— К вам, на механический, — твердо ответил я.

— Механический — это хорошо, — кивнул Петро. — Это — сердце индустрии. Но учти, молодой человек, у нас на факультете есть разные направления. Надо будет выбрать свою специализацию!

— А какие есть? — спросил я.

— Ну, во-первых, паровозостроение, — начал объяснять второй комсомолец, и его глаза загорелись. — Очень перспективное направление. Стране нужны паровозы, как воздух. Наш ХПЗ — гигант, ему требуются сотни инженеров. Будешь строить мощные, надежные машины, лучше английских, сильнее американских!

— А еще — двигатели внутреннего сгорания, — подхватил Петро. — Это тоже новое, интересное дело. Трактора, автомобили, авиационные моторы. За этим будущее. Но учеба там сложнее. Требует глубоких знаний термодинамики, химии… А еще есть технология металлов. Это, товарищ, основа основ. Как правильно лить сталь, как ее обрабатывать, какие станки для этого нужны. Без этого ни один паровоз, ни один трактор не построишь. Серьезнейшая наука! Опять же, подъемные механизмы, сельхозмашиностроение… В общем, на любой вкус!

Заметив мою растерянность, пожилой профессор решил прийти мне на помощь.

— А вы, молодой человек, не торопитесь. У вас еще есть время подумать. Вступительные экзамены проходят летом, так что у вас еще два с половиной месяца, чтобы определиться и подготовиться к сдаче. При институте действует рабфак, вы можете походить на лекции вольнослушателем, присмотреться, поговорить со студентами, с преподавателями. Понять, что вам ближе.

— Экзамены? — удивился я. — А разве с такой рекомендацией…

— Рекомендация, молодой человек, это очень хорошо, — мягко улыбнулся профессор. — Она дает вам право на поступление вне конкурса, при прочих равных. Но знания никто не отменял. Экзамены по математике, физике и русскому языку сдавать придется всем. Мы должны быть уверены, что вы сможете осилить программу. Она у нас очень сложная.

— Понятно. А к кому подойти насчет слушаний на рабфаке?

— У рабфаковцев отдельный кабинет, рядом с профкомом! — отвечал Петро, и почему-то нахмурился. — Прямо по коридору и налево.

— Понятно. А что насчет общежития?

— Общежитие? — удивился второй комсомолец. — Это только после поступления! А вы, товарищ Брежнев, еще даже не абитуриент!

Я вышел деканата механического факультета в смешанных чувствах. С одной стороны, приняли меня душевно. С другой — предстояли экзамены, к которым нужно было серьезно готовиться.

Конечно, то обстоятельство, что я приехал поступать сильно раньше срока, создало мне массу неудобств. Вот, надо было срочно искать жилье и, очевидно, работу — ведь проживание придется как-то оплачивать. Но, с другой стороны, у меня было время освоиться в Харькове, впереди было несколько месяцев на подготовку к экзамену, и я был полон решимости использовать это время с максимальной пользой. И первым делом стоило познакомиться поближе с ребятами, находившимися в примерно таком же, как я, положении — слушателями рабочего факультета.

Не без труда найдя кабинет рабфака в переплетении институтских коридоров, я зашел внутрь.

Тут сидело два профсоюзных активиста и парень из рабфака — еще молодой, но рано начавший лысеть комсомолец с крепкими, рабочими руками и спокойным, уверенным взглядом. Звали его Павел.

Принял он меня отлично.

— Жаль, прямо жаль, что у тебя есть аттестат! Пошел бы к нам на рабфак, а там без экзамена бы и поступил, куда хочешь!

— Да я надеюсь, экзамен смогу сдать. Вот в общежитие бы мне попасть!

— Это как ты, интересно знать, хочешь устроиться? — усмехнулся Павел. — У нас рабфаковцам не всем общежития дали, а ты пока кто? Забудь.

— Так что же делать?

— Комнату снимай, или хотя бы угол. Но лучше — комнату. Иначе заниматься тяжело будет.

— И сколько в Харькове стоит снять комнату?

— Ну, где-то червонцев десять — пятнадцать!

— А в совзнаках?

— Пол-лимона и выше!

— Это что, у вас тут за червонец по пятьдесят тыщ дают? — оторопел я. — Зимой еще пятнадцать было!

— А ты не привык еще, что ли? — саркастически усмехнулся Павел.

Я очень скоро понял, что с такими расходами привезенных из Каменского денег мне надолго не хватит. Столичные цены, что сказать…

— И как же ребята обходятся? — спросил я Павла.

— Работать надо, — просто ответил он. — Я вот после лекций на завод иду. На ХПЗ.

— На паровозостроительный? — удивился я. — Кем?

— Помощником мастера в сборочном цеху. Я ведь оттуда, по заводской путевке в институт поступил. Меня там все знают. Работа, конечно, не сахар, но зато свои пять миллионов в месяц имею. Хватает и на комнату, и на еду, и девчонку в кино сводить. А главное, — он понизил голос, — паек рабочий дают. Хлеб, крупа, масло… Не то, что наша студенческая баланда.

— Слушай, Павел, — сказал я, чувствуя, как бешено заколотилось сердце. — А… а нельзя ли и мне туда устроиться? И сколько там платят, если не секрет?

Павел усмехнулся.

— Платят, Леня, по-разному. Главное — паек. А деньгами… ну, если подсобником устроиться, поначалу миллиона два с половиной, может, три дадут.

У меня перехватило дыхание. Три миллиона!

— Не радуйся раньше времени, — охладил мой пыл Павел. — Ты эти миллионы в червонцы переведи. Сейчас за червонец на черном рынке, почитай, пятьдесят тысяч дают. Так что зарплата твоя — полсотни червонцев. Хорошие деньги, не спорю. На комнату за червонцев десять-пятнадцать хватит, и на жизнь останется. Но главное, повторюсь, — паек! Хлеб, сало… Это тебе не наша студенческая баланда на воде!

— Так что, сможешь устроить?

Павел смерил меня оценивающим взглядом.

— А что, наверное, смогу. Парень ты, я вижу, хваткий, с головой. Поговорю с нашим начальником цеха. Нам как раз толковые ребята нужны. Студентов-технологов он уважает.

В ожидании трудоустройства я снял комнату возле вокзала — небольшое полуподвальное помещение, отдав за него почти половину привезенных с собою средств. И пусть окно смотрело в земляной карман, а внутри был лишь шаткий стол, деревянная лавка и скрипучие половицы, но это было первое мое собственное жилье в этом времени!

Через два дня Павел принес радостную весть.

— Собирай манатки, инженер! Берут тебя. Учеником слесаря. На первое время. А там — как себя покажешь.

Я был на седьмом небе от счастья. Может, гормоны так играют подростковые, а может от того, что за четыре года жизни в новом теле я уже так свыкся быть мальчишкой-подростком, что неосознанно заново проходил все этапы жизни как в первый раз. Свою прошлую жизнь я помнил, но уже без эмоционального окраса. Все застилал новый опыт этой жизни, будто «подсвеченный» и выпуклый, благодаря детским эмоциям.

Вот и сейчас я смотрел на новые возможности не как опытный инженер-конструктор, а как тот, кем и являюсь сейчас — подросток.

Работа на заводе! Это было не просто решение жилищной проблемы. Это был шаг в настоящую, взрослую, рабочую жизнь. Это был опыт, который не получишь ни в одной аудитории. Такие мысли и эмоции меня захлестывали с головой.

На следующее утро я впервые ехал на работу. Проснувшись задолго до рассвета, отправился на трамвайную остановку. Утренний Харьков был еще погружен в сизую, промозглую мглу. Редкие фонари выхватывали из темноты мокрую от ночного дождя брусчатку.

Трамвай, дребезжа и скрипя, подкатил к остановке. Он был набит битком. Рабочие в замызганных спецовках, женщины с корзинами, какие-то служащие в допотопных «тройках» — все ехали на заводы, на фабрики, начинать свой трудовой день. Я с трудом втиснулся на заднюю площадку, чувствуя себя частью этого огромного, утреннего потока.

Трамвай медленно полз по городу, останавливаясь на каждой остановке. Постепенно народ выходил, стало чуть посвободнее. И вот, на одной из них, на Вокзальной улице, всех пассажиров ждал огромный сюрприз, от которого у меня перехватило дыхание…