Глава 15

Двери трамвая со скрипом открылись, и в вагон, вызывая сначала недоуменный ропот, а потом взрыв хохота и возмущенных криков, вошла группа людей. Человек десять, мужчин и женщин. Они были… совершенно голые. На них не было ничего, кроме набедренных повязок, с наскоро намалеванными буквами. Сложив их вместе, я прочитал: «ДОЛОЙ СТЫД!».

Они вели себя совершенно раскованно. Смеялись, переговаривались, не обращая никакого внимания на ошарашенных пассажиров. Одна из девушек, с короткой стрижкой и отличной, крепко сбитой фигуркой, вскочила на сиденье и, размахивая руками, пронзительным голосом закричала:

— Товарищи! Долой мещанские предрассудки! Долой буржуазную мораль! Стыд — это пережиток проклятого прошлого! В новом, коммунистическом обществе все будут равны, и нечего нам скрывать друг от друга! Да здравствует свободная любовь и свободное тело!

Вагон гудел, как растревоженный улей. Какая-то старушка в платке испуганно крестилась. Здоровенный рабочий в кепке побагровел от гнева.

— Ироды! Бесстыдники! Детей бы постыдились! — кричал он.

А «бесстыдники» только смеялись в ответ. Наконец, на следующей остановке они выбежали наружу, не переставая смеяться над окружающими.

— Приходи к нам, товарищ! — бросила напоследок самая активная девица, выступавшая с пассажирского кресла. — У нас на Журавлевке собрания, клуб. Не пожалеешь!

И, вихляя аппетитным задом, последней соскочила с подножки трамвая.

Несколько выбитый этим происшествием из колеи, я вышел на остановке перед заводом и, все еще изумленно покачивая головой, побрел к проходной.

Харьковский паровозостроительный завод имени Коминтерна сразу напомнил мне Днепровский завод. Он был столь же могуч и огромен: высокие цеха, многочисленные железнодорожные пути, проходящие почти в каждый цех, высокие кирпичные и железные трубы и паутина электрических и телеграфных проводов. Только был один важный нюанс: Днепровский завод стоял, а Харьковский — работал вовсю. Страна страшно нуждалась в технике для железных дорог. На запасных путях завода, ожидая ремонта, стояли целые караваны из разномастных паровозов, в основном — трудяг «Овечек» и мощных «Щук», а в цехах уже разворачивалось производство новых партий.

Отдел кадров помещался в здании заводской конторы. Поднявшись на нужный этаж, я оказался в лабиринте конторок и окошек. В большом общем зале толпился народ: кто-то принимался на работу, кто-то увольнялся, кого-то переводили из цеха в цех. Все шумели, курили в открытые настежь окна и болтали о том о сём, но больше всего, конечно — про пайки и зарплаты.

— Опять совзнаками отсыпали! — возмущался молодой рабочий. — Пока до дому донесу, они уж вдвое дешевле станут!

— А ты, Митька, не зевай, — поучал его старый мастер. — Дуй сразу на рынок, меняй на муку или пшено. Или на червонцы, если найдешь у кого. Совзнак — это не деньги, это бумага! Сегодня она — зарплата, завтра — в нужник с ней сходишь.

— А спецам-то, инженерам, червонцами платят, — с завистью добавил кто-то. — У них жизнь! И когда порядок будет?

— Говорят, Ильич совсем плох. Второй удар у него…

— Тише ты! За такие разговоры и в ЧК загреметь можно.

— А кто ж тогда вместо него будет? Троцкий, говорят, метит. Он в армии популярен.

— А мне наш, Сталин, больше по душе. Мужик он крепкий, порядок наведет. А то с этим НЭПом распустились все.

— Да уж, бардак. Как есть, неустроица! Опять света нет в бараке. Говорят, на станции авария. Когда уже наладят все по-человечески?

— А у нас в общежитии клопы одолели. Хоть святых выноси. Начальству жаловались — а толку?

— Вчера на рынке сало видел. Цена — как за паровоз. И это на Украине, где этого сала всегда было…

— Да что сало — масла путного не найдешь. Одно только постное. А помните, как при царе жили? Хоть и гнули спину на хозяина, а колбаса в лавках завсегда была…

— Цыц ты, контрик! При царе и нагайка была. Забыл?

— Ребзя, а где тут прием на работу? — спросил я молодых парней, куривших у форточки.

— Вон в ту дверь тебе! — указали мне.

Наконец я пробился в нужный кабинет. За столом, заваленным личными делами в картонных папках, сидел молодой человек в круглых роговых очках и новомодной клетчатой рубашке-«ковбойке». Он смерил меня скучающим взглядом.

— На работу, значит? — спросил он, лениво перебирая мои документы. — Специальность?

— Учеником слесаря, — ответил я.

— Год рождения?

— Тысяча девятьсот шестой.

Парень в ковбойке поднял на меня глаза.

— Шестой? Так тебе ж, парень, всего шестнадцать лет. Не положено. Кодекс законов о труде читал? Прием на работу — с восемнадцати. В исключительных случаях, на легкий труд — с шестнадцати, но по особому разрешению инспекции. А слесарное дело — труд нелегкий. Так что иди, подрасти годика два.

Он вернул мне документы, давая понять, что разговор окончен.

Обескураженный, я вышел из заводской конторы и побрел по заводской территории. Что же теперь делать? На шею родителей сесть не получится — они и так уж еле сводят концы с концами, несмотря на открытый кооператив. Да и не хочется, откровенно говоря. Искать другую, менее престижную и денежную работу на стройке или на разгрузке вагонов? Наверное, именно так и придется сделать…

Размышляя, я подошел к ближайшему цеху. Оттуда доносился знакомый звук работы: погромыхивал металл о металл, через раскрытые ворота виднелись шумящий кузнечный горн, пламя вагранки, слышался шум токарных станков, похожий на отдаленный рокот моря. Решил зайти внутрь. Не застрелят же за это!

В цехе было сумрачно, багровое пламя нагревательных печей бросало тревожные отсветы на строй массивных станков, на стеклянные кабины мостовых кранов, которые гудели и ползали под кровлей. Толкая перед собой платформу с металлом, пронзительно кричал похожий на самовар паровозик; вспыхивали ослепительные огни газовых резательных аппаратов; с хрустом жевал сталь мощный пресс-гильотина.

Чуть в стороне возвышались огромные корпуса паровозов — здесь их собирали на специальных стапелях. Сборка производилась клепкой, и в цеху стоял неумолчный стук молотков по раскаленному железу. Пройдя мимо рядов гидравлических прессов и штабелей с листами котельного металла, я оказался прямо рядом с одним из собираемых корпусов.

Бригада клепальщиков состояла из бригадира, одного подручного и одного нагревальщика. Подручный едва поспевал хватать у них раскаленные стержни и вколачивать их ручником в отверстия. Их подавал горновщик от стоявшего чуть поодаль горна.

Несколько заклепок уже грелось. Вот нагревальщик потянулся клещами в горн, вытащил заклепку, посмотрел на нее и сунул обратно. Некоторое время спустя вновь схватил ее, вытащил — она вся искрилась. Нагревальщик мигом сунул заклепку в отверстие, в ту же секунду бригадир прижал ее ручником. Не успел он убрать свои клещи, как второй подручный поддержкой прижал головку заклепки. Затем на нее градом посыпались удары. Все происходило с молниеносной быстротой.

Так же быстро бригадир кладет ручник в сторону и берет клещи с обжимкой. Несколько движений и ударов — и заклепка врастает в корпус будущего паровоза. Вся бригада действовала как хороший автомат. Заглядевшись на их работу, я не сразу узнал бригадира. Ба, да это же Павел, с которым я познакомился на комсомольском собрании! Точно он!

— Перекур! — вдруг скомандовал Павел и, смахнув пятерней пот, повернул ко мне разгоряченное лицо.

— Брежнев? — изумился он не менее меня. — Трудоустраиваться пришел?

— Ты, оказывается, клепальщик! А я-то думаю, откуда рукопожатие такое крепкое! — пошутил я.

— Ну как, нашел отдел кадров? — спросил Павел, окидывая меня критическим взглядом.

— Найти-то нашел, да толку мало. Работы не дают.

— Чего это они? Я же договорился уже! Сами объявления везде развесили: нужны люди, — а канителят.

— Да говорят, молодой еще, шестнадцать лет мне!

— Ах, вон чего! Ну, я думал, ты постарше! — изумился Павел. — Ну да какая разница — заклепки подавать и баба может, не то что такой бугай, как ты. Погоди, я сейчас к начальнику цеха схожу. Не хотят брать слесарем — в нашу бригаду тебя возьмем!

Действительно, он ушел, а буквально через пять минут вернулся с клочком бумаги, вырванным из тетради.

— Вот, держи. Отдашь в отделе кадров. Как оформишься — не уходи, у нас в пересменку будет митинг по поводу ультиматума Керзона.

С этой запиской я снова отправился в контору. Тот же парень в ковбойке недовольно посмотрел на меня.

— Опять ты? Я же тебе русским языком сказал…

Я молча протянул ему записку. Он пробежал ее глазами, и выражение его лица изменилось.

— От самого Косогора? — удивленно переспросил он, назвав начальника цеха по заводскому прозвищу. — В бригаду Косянчука? Ну, раз сам начальник цеха просит… Ладно. Пиши заявление. Оформим учеником нагревальщика. На шесть часов. Понял?

— Понял, — кивнул я, хотя прекрасно знал, что работать буду все восемь.

Когда я вернулся в цех, там уже собирались рабочие. Дневная смена еще не ушла, ночная уже подходила. В центре цеха, на импровизированной трибуне из ящиков, стоял секретарь заводской партячейки.

— Товарищи! — гремел его голос, перекрывая шум станков. — Английские империалисты, в лице своего министра Керзона, снова бряцают оружием! Они предъявили нашей молодой Советской Республике наглый, подлый ультиматум! Они думают, что мы испугаемся! Но мы, рабочий класс, отвечаем им: руки прочь от Советской России!

— Правильно! Не боимся буржуазного звона! Долой подлеца Керзона! — закричали в толпе.

— Мы дадим достойный ответ на происки буржуазии! — продолжал оратор. — Наш ответ — ударный труд! Каждый сделанный нами паровоз — это гвоздь в гроб мирового империализма! Мы призываем всех вас подписаться на заем для постройки эскадрильи «Наш ответ Керзону»!

В общем, митинг получился коротким, но ярким. После него ко мне подошел Павел.

— Ну что, оформился?

— Оформился.

— Вот и ладно. А это, — он кивнул на своих ребят, — наша комсомольская ячейка. Знакомься.

Я пожал руки нескольким парням, таким же молодым и горячим, как сам Павел.

— Брежнев, — представился я.

— Знаем, знаем, — улыбнулся один из них. — Нам уже Павел про тебя рассказал. Про пионеров твоих, про кооперативы. Голова! Вступай в комсомол, заявление завтра от тебя ждем!

Заявление я, конечно, подал. Правда, все получилось не так гладко, как всегда. Просто так в 23 году в комсомол не брали — нужен был испытательный срок!

С моими характеристиками меня приняли в кандидаты без лишних вопросов, установив минимальный кандидатский стаж — шесть месяцев. Пока же я стал «кандидат в члены КСРМУ», должен был изучить программу и устав. Выдали кандидатскую карточку. Собрания ячейки я уже мог посещать, но пока без права голоса.

Моим «поручителем» и наставником стал Павел Косянчук, мой бригадир. Хоть по документам он и числился как помощник мастера, это не мешало ему командовать целой бригадой и такое на заводе не было чем-то удивительным. Он вводил меня в курс заводской комсомольской жизни, давал первые поручения — в основном, распространять среди рабочих газеты и листовки, агитировать за подписку на заем «Наш ответ Керзону». Я старательно все выполнял, стараясь проявить себя.

Но не все шло так гладко, как мне хотелось бы. В нашей цеховой ячейке был один парень, Степан, по фамилии Туфта. Он был немного старше меня, работал в соседней бригаде и считался одним из самых активных и «идейно подкованных» комсомольцев. И с самого начала он отнесся ко мне с какой-то непонятной, глухой неприязнью.

— А, новый «герой» к нам пожаловал, — процедил он сквозь зубы, когда Павел представлял меня на первом собрании. — Из Каменского, значит. Слыхали, слыхали про ваши подвиги. В газетах писали, как же!

Я чувствовал в его словах ядовитую иронию, но решил не обращать внимания.

Через несколько дней, когда мы сидели в нашей комсомольской каморке после смены — тесной, насквозь прокуренной комнатушке с портретом Ленина на стене — разговор зашел об оружии, о Гражданской войне. Кто-то хвастался трофейным браунингом, кто-то рассказывал, как бил белых из пулемета.

— А у нашего Брежнева, — сказал Павел, хлопнув меня по плечу, — наган наградной есть. От самого Реввоенсовета 14- й армии!

Все с любопытством посмотрели на меня.

— Правда, что ли? — спросил кто-то. — А покажи!

— Да я его с собой не ношу, — ответил я. — На квартире лежит. Зачем на заводе оружие?

— В комнате, говоришь? — ехидно усмехнулся Туфта. — А может, и нет никакого нагана? Может, ты все это выдумал, герой каменский? Чтобы пыль в глаза пустить, в доверие втереться? Любите вы, такие вот выскочки, чужие заслуги себе приписывать!

В каморке повисла неприятная тишина. Это было прямое, публичное оскорбление. Кровь бросилась мне в лицо.

— Ты, шкура, за свои слова ответишь, — сказал я тихо, поднимаясь.

— Да пошел ты, трепло! — презрительно сплюнув, бросил он в ответ.

Через мгновение я рывком поставил его на ноги и провел прием через бедро. Поднялась суматоха, нас тотчас же растащили. Обошлось без телесных повреждений, не считая того, что Степка, когда я его бросанул, крепко приложился затылком об пол.

— Вы что, с ума сошли⁈ — кричал Павел, оттаскивая меня в сторону. — Драку в ячейке устраивать! Это же… это же антипартийный поступок!

Случай имел серьезные последствия. Туфта побежал жаловаться «наверх». В комсомольскую организацию завода, и вскоре ячейка собралась, чтобы решить вопрос о моем исключении из кандидатов. На собрании Туфта выступил с обличительной речью:

— Я считаю, товарищи, — говорил он, патетически размахивая руками, — что таким, как этот Брежнев, не место в наших рядах! Он — карьерист и выскочка, прикрывающийся выдуманными заслугами! Он склонен к дракам, к партизанщине, к недисциплинированности! Он не достоин носить высокое звание комсомольца!

Я стоял и слушал, и чувствовал, как земля уходит у меня из-под ног. Несколько человек, из сторонников Степана, поддержали его. Вопрос о моем приеме повис в воздухе.

Но тут слово взял Павел Косянчук.

— А я считаю, товарищи, что это — поклеп! — сказал он твердо. — Я знаю Леонида как честного, идейного парня, хорошего рабочего и активиста. А то, что он не стерпел оскорбления, так это только говорит о его чести. А вот поведение самого товарища Туфты вызывает у меня большие вопросы.

— Какие еще вопросы⁈ — взвился тот.

— А такие, — спокойно ответил Павел. — Я вот заметил, что ты, Степан, слишком уж часто на собраниях цитируешь товарища Троцкого. И все тебе не нравится — и НЭП, и линия партии на смычку с крестьянством. Все ты критикуешь. Не занимаешься ли ты, часом, фракционной деятельностью? Не пытаешься ли ты внести раскол в наши ряды, противопоставляя себя решениям ЦК?

Слова Павла произвели эффект разорвавшейся бомбы. Фракционная деятельность! В 1923 году это было страшным обвинением. Все взгляды тут же устремились на Степана. Тот побледнел, замялся.

— Товарищ Троцкий — признанный вождь нашей партии! — с вызовом заявил он. — И если вы требуете единовластия ЦК, то мы, его сторонники, имеем право организовать свою фракцию!

— Да неужели! — взвился Павел. — Опять «большевики» и «меньшевики»? Не много ли на себя берете, троцкисты?

В общем, вопрос об «антиобщественно поведении товарища Брежнева» плавно перетек во внутрипартийную склоку, а там сам собою затих. Чему я был только рад.

* * *

Весна сменилась жарким, пыльным харьковским летом. Дни мои теперь были расписаны по минутам. С утра, еще до рассвета, я ехал на дребезжащем трамвае на завод. Восемь часов в адском грохоте и зное клепального цеха. Работа подручного у нагревателя была нехитрой, но требовала сноровки и выносливости. Я таскал уголь, раздувал горн, следил, чтобы заклепки нагревались до нужного, соломенно-желтого цвета, и подавал их Павлу. К концу смены я был черный от копоти, оглушенный шумом, и руки гудели от усталости.

А вечером, после короткого ужина в рабочей столовой, начиналась учеба. Первое время я приходил на рабфак, затем и у них начались каникулы, и пришлось заняться самоподготовкой. Я сидел в своей каморке на чердаке, при свете тусклой лампочки, и до поздней ночи корпел над учебниками. Математика, физика, русский язык… После нескольких лет Гражданской войны и моей бурной деятельности в Каменском школьные знания основательно выветрились из головы. Приходилось наверстывать, вспоминать, решать задачи, повторять правила русского языка.

И чем ближе были экзамены, тем сильнее нарастало волнение. Да, у меня была блестящая рекомендация. Да, я был рабочий, студент-комсомолец, почти образцовый представитель нового поколения. Но, как сказал тот старый профессор, знания никто не отменял. А провалиться на экзаменах, после всех моих успехов, после всех моих амбициозных планов, было бы не просто обидно, а унизительно.

— Ну что, инженер, грызешь гранит науки? — подтрунивал надо мной Павел, когда мы встречались в цеху. — Как успехи?

— Да так, потихоньку, — отмахивался я. — Вспоминаю, что такое синусы и косинусы.

— Ты это, Ленька, не дрейфь, — подбадривал он. — Главное — политграмота. А синусы — это дело наживное. Наш брат, пролетарий, и не такие крепости брал.

Увы, но от других абитуриентов я вскоре узнал, что одной политграмотой сыт не будешь. Профессора старой закалки, что принимали экзамены, ценили не лозунги, а знания.

И вот этот день настал.