Глава 16

Институт в дни экзаменов гудел, как растревоженный улей. В коридорах толпились абитуриенты — такие же, как я, ребята в потертых гимнастерках и косоворотках, девушки в ситцевых платьях. Все — бледные, невыспавшиеся, взволнованные, с лихорадочным блеском в глазах. Кто-то лихорадочно листал конспекты, кто-то шепотом повторял формулы, кто-то просто нервно курил у окна.

Первым был письменный экзамен по русскому языку. Диктант. Текст оказался из Тургенева, сложный, с обилием знаков препинания и какими-то архаичными оборотами речи. Я писал, пытаясь унять невольную дрожь. Каждое слово, каждая запятая казались решающей. Впрочем, скосив глаза на соседку по парте — девушку с короткой стрижкой, в типической комсомольской «юнгштурмовке», я заметил, что она волнуется еще больше меня.

Потом была математика — письменная и устная. Задачи на первый взгляд показались мне несложными, но от волнения в голове все путалось. Я сидел над листком бумаги, исписанным цифрами и формулами, и чувствовал, как по спине течет холодный пот. Тем не менее, когда я, сделав несколько глубоких вдохов, немного успокоился, получилось решить все довольно прилично. Из пяти задач неправильной оказалась лишь одна.

На устном экзамене меня гоняли по тригонометрии. Седой, строгий профессор с лицом, похожим на печеное яблоко, задавал каверзные вопросы, заставлял выводить формулы, доказывать теоремы. Я отвечал, от волнения, все же экзамен влиял на все мое будущее, сбивался, снова отвечал, и мне казалось, что я вот-вот провалюсь.

Одним из самых коварных экзаменов оказалась физика. Мои прошлые познания и помогали, и в то же время заставляли теряться. Какие-то формулы еще не были очевидными, что-то я уже и позабыть успел. Да и в бытность инженером я работал больше с программами, где все формулы уже были забиты и нужно было лишь вводить параметры беспилотника, не обсчитывая лично каждый угол наклона лопастей и прочность материала. Это сейчас сыграло со мной дурную шутку. Но все же подготовка сыграла свою роль. Пусть я не надеялся на высший балл, но все же шанс на успешную сдачу был.

Когда я вышел из аудитории, ноги были ватными, а в голове шумело. Черт, я уже успел позабыть, как ненавижу экзамены! И к тому же, совершенно непонятно было, сдал я или нет. Ну, впрочем, я сделал все, что мог: теперь оставалось только ждать.

Несколько дней ожидания были пыткой. Я не мог ни есть, ни спать. Ходил на завод, механически выполнял свою работу, а сам мысленно снова и снова прокручивал в голове ответы на экзаменационные вопросы, находил ошибки, корил себя за глупые оговорки.

Наконец, когда я в очередной раз пришел на смену, Павел объявил:

— Брежнев, говорят, там списки вывесили. Иди, посмотри, приняли тебя или нет!

— А ты как? — не удержался я от вопроса.

— А я — что? Я с рабфака, нас без экзаменов принимают!

— Вот же ты гад! — шутливо ткнул я его кулаком.

— Все претензии к товарищу Луначарскому!

Разумеется, сразу после смены я поскакал в институт. Действительно, на доске объявлений в вестибюле института вывесили списки зачисленных. Огромная толпа абитуриентов толпилась вокруг. Я с трудом протолкался сквозь плотное кольцо тел. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Я бегал глазами по строчкам. Фамилии, фамилии, фамилии… И вдруг — нашел.

«Механический факультет. Группа С-1. Брежнев Л. И.».

Я стоял и смотрел на эти буквы, и не верил своим глазам. Зачислен. Я — студент! Я сделал это! Вот только почему «С» — станкостроение? Я же сдавал документы на ДВС?

Посещение деканата расставило все по местам.

— Увы, юноша, но на специализацию «Двигатели внутреннего сгорания» слишком много желающих. Деканат волевым решением перебросил часть студентов на другие направления! — сообщила мне девица с короткой стрижкой и немного скошенными глазами за толстенными линзами очков.

Поначалу это расстроило меня донельзя. Дело в том, что предыдущей специальностью в моем родном мире и времени было приборостроение, и теперь я хотел овладеть двигателестроением как самой перспективной специальностью по состоянию на 1923 год. Конечно, еще лучше была бы радиотехника, но такого факультета не было ни в Харькове, ни где бы то ни было в мире.

Впрочем, поразмыслив, я решил, что ничего плохого в станкостроении нет. В конце концов, прямо по специальности я работать не собирался. А оставив направление ДВС, я, возможно, тем самым освобождал дорогу какому-нибудь перспективному двигателисту, который сможет поднять эту отрасль народного хозяйства на небывалую высоту…

Так, началась моя новая жизнь. Лето пролетело, как один миг, в суете между заводскими сменами и подготовкой к экзаменам. А осенью, сжимая в кармане заветное удостоверение студента механического факультета, я шагнул в новый, неизведанный мир.

Мир этот пах мелом, старыми книгами и какой-то особой, будоражащей кровь атмосферой студенчества.

С первых же дней обучения выяснилось крайне необычное для меня обстоятельство. В институте была принята «бригадная» система обучения! То есть, нас разбили на группы по 5–6 человек, один из нас становился «бригадиром». И на занятиях на все вопросы преподавателей отвечал один «бригадир»! Это было дико и для меня, и для старых профессоров, явно неодобрительно относившихся к такого рода экзерсисам. Зато комсомольские ячейки были без ума от этой системы: предполагалось, что внутри каждой бригады происходит «самообучение», лидеры помогают отстающим, и прочие сусальные благоглупости. Конечно, сразу же появились «халявщики», что пытались выехать на высоком горбу бригадира. Впрочем, пока меня это не сильно волновало: для меня институтские материалы в основном были «повторением пройденного», причем изложенного в очень доступной, популярной форме.

Почти сразу же я перевелся из заводской комсомольской ячейки в институтскую. Это было логично и правильно. Мое «дело» о драке со Степаном Туфтой, к счастью, осталось в прошлом, а характеристика с завода была блестящей. В институте меня приняли как своего.

Институтская комсомольская ячейка была настоящим бурлящим котлом. Здесь были ребята со всех факультетов: и химики, мечтавшие открыть синтетические каучуки, и строители, рисовавшие на серых листах бумаги проекты будущих городов-садов. Но костяк, самая активная и шумная часть ячейки, были, конечно, наши, «механики». А среди механиков тон задавали «двигателисты» — студенты, выбравшие своей специальностью конструирование двигателей внутреннего сгорания.

Это была особая каста

— Понимаешь, Леня, — говорил мне с горящими глазами секретарь нашей ячейки, студент-двигателист третьего курса по имени Алексей. — Паровоз — он к рельсам привязан, как цепной пес. Автомобиль — совсем другое дело, но без дороги тоже никуда. А лучше всего — самолет. Он свободен! Он может лететь, куда поведет его рука пилота! Это — символ нашей новой жизни, нашего порыва в будущее!

Я только понимающе кивал. Авиация! В 1923 году это слово звучало, как музыка, как заклинание. Это слово будоражило умы, пьянило, обещало невиданные горизонты. Газеты пестрели сообщениями о новых рекордах, о перелетах, об успехах советских авиаконструкторов. По всей стране шел сбор средств на постройку эскадрилий. «Ультиматум», «Красный летчик», «Ильич» — эти названия гремели на митингах, писались на транспарантах.

И мои новые товарищи-комсомольцы были заражены этой «авиационной лихорадкой» до мозга костей. Они не просто мечтали о небе. Они хотели строить его сами.

— Мы тут свой кружок организовали, — рассказывал мне Алексей, понизив голос, словно речь шла о великой тайне. — Авиамодельный. Но это только для начала. А на самом деле, — он оглянулся по сторонам, — мы хотим построить свой собственный планер. Настоящий. Чтобы летать.

— Планер? — удивился я. — А как же вы его построите? Из чего?

— А из чего придется, — усмехнулся он. — Фанера, рейки, перкаль… Главное — расчет. И мотор. Мы хотим попробовать приспособить легкий мотоциклетный двигатель.

Я слушал его, и во мне просыпался азарт. Я, человек, знавший о реактивных лайнерах и космических кораблях, вдруг почувствовал это пьянящее, ни с чем не сравнимое чувство — быть у истоков, стоять в самом начале великого пути.

Они собирались вечерами, после лекций, в подвале одного из корпусов. При тусклом свете лампочки расстилали на полу огромные листы ватмана, чертили какие-то замысловатые схемы, спорили до хрипоты о профиле крыла, о площади рулей, о центре тяжести.

— Нет, Алексей, угол атаки слишком большой! Он же у тебя свалится в штопор!

— А если увеличить размах крыла?

— Тогда потеряем в маневренности!

Я с головой окунулся в эту бурлящую, полную надежд и споров жизнь. Ходил на собрания «двигателистов», слушал их горячие, немного наивные, но такие искренние речи о покорении неба. Некоторые из них так были увлечены авиастроением, что просто напрашивалась идея открыть в институте новый факультет — авиационный. Но при всем моем уважении к их энтузиазму, я, как практик, видел и слабые стороны их затеи.

Постройка планера — дело долгое, сложное, требующее не только знаний, но и дефицитных материалов. А главное, оно объединяло лишь узкий круг специалистов-«двигателистов». Остальные студенты — химики, строители, «паровозники», станочники — оставались в стороне.

И вот однажды, на общем комсомольском собрании факультета, когда снова разгорелись жаркие дебаты о необходимости развивать авиацию, я попросил слова.

— Товарищи, — сказал я, выйдя на трибуну. — Строить свой самолет — это, конечно, дело великое и нужное. Но это дело долгое, и под силу оно не всем. Прямо скажем, специалистов по аэродинамике среди нас нет, теорию никто не преподает, оборудования — тех же продувочных труб — тоже не имеется. В таких условиях мы может заниматься лишь кустарщиной, а это комсомольцам не к лицу!

— Что за пораженческие разговорчики! — выкрикнул кто-то из задних рядов.

— А я предлагаю, — продолжал я, глазами выискивая гада, устраивающего эти провокационные выкрики, — сделать то, что объединит всех нас, студентов всех факультетов. То, что мы можем сделать быстро, своими силами, и что даст реальный, практический толчок развитию авиационного дела в нашем институте, да и по всей области.

В аудитории затихли, с любопытством глядя на меня.

— Я предлагаю построить парашютную вышку!

Сначала воцарилась тишина, а потом зал взорвался одобрительным гулом. Я попал в самую точку. Идея была простой, понятной и, главное, очень заманчивой.

— Правильно! — крикнул кто-то с задних рядов. — А то прыжки с самолета — это, конечно, здорово, да поди найди этот «свободный» самолет! К нему и на пушечный выстрел не подпустят!

— И приоритет там отдают тем, у кого уже есть опыт! — подхватил другой. — А где его взять, этот опыт, если с земли не прыгал? Замкнутый круг получается!

Идея была встречена на «ура». Она давала каждому, а не только избранным «двигателистам», возможность прикоснуться к небу, почувствовать себя летчиком, парашютистом.

Идея о парашютной вышке, брошенная мной на комсомольском собрании, упала на благодатную почву. Она взорвалась энтузиазмом, как пороховой склад. Строить самолет — это было где-то далеко, почти нереально, как полет на Марс. А вышка… вышка была здесь, рядом. Ее можно было потрогать, на нее можно было залезть, с нее можно было прыгнуть. Это была осязаемая, реальная мечта о небе.

В тот же вечер мы собрались в одной из пустующих аудиторий. Человек двадцать самых активных комсомольцев с разных факультетов. Воздух был наэлектризован, гудел от возбужденных голосов.

— Значит, так, товарищи, — начал я, взяв в руки кусок мела и подходя к доске. — Идея есть. Теперь нужен план. Какую вышку мы хотим строить? Какой высоты? Какой конструкции?

— Высокую! — крикнул кто-то. — Чтобы дух захватывало! Метров пятьдесят!

— Пятьдесят — это ты загнул, — возразил ему студент-старшекурсник со строительного факультета, серьезный парень по имени Борис. — Ты представляешь, какие там ветровые нагрузки? Ее же, как спичку, сломает. И фундамента под такую махину у нас нет. Я думаю, для начала метров тридцать — за глаза хватит. Это высота десятиэтажного дома, между прочим.

— А конструкция? — спросил я. — Деревянная? Металлическая?

— Конечно, металлическая! — с жаром воскликнул Алексей, лидер «двигателистов». — Мы же будущие инженеры! Должны строить из самого передового материала! Сделать ажурную, легкую конструкцию. Как у товарища Шухова в Москве! Его башня на Шаболовке — это же поэма из металла!

— Поэма-то поэма, — снова охладил его пыл Борис, со строительного факультета. — Да только где мы столько металла возьмем? Его на паровозы не хватает. А расчет такой гиперболоидной конструкции — это высшая математика, мы с ней полгода возиться будем. Нет, товарищи. Наш вариант — дерево. Сосна. Дешево, доступно и надежно, если с умом делать. Предлагаю простую ферменную конструкцию. Четыре опорные стойки, укосины, распорки. Прочно, и рассчитать несложно.

Разгорелся жаркий спор. «Металлисты» кричали о прогрессе, «деревянщики» — о реализме. Но в конце концов здравый смысл победил. Решили строить из дерева, но добавить металлические растяжки для защиты от ураганного ветра.

Следующий вопрос — механизм. Как поднимать раскрытый купол парашюта наверх?

Признаться, тут я сначала удивился — ведь прыгают-то из самолета с упакованным парашютом. Но все оказалось просто и логично — высота у нас маленькая и парашют не успеет на ней раскрыться. Поэтому и была практика прыжков с заранее раскрытым парашютом. Дальше уже пошло обсуждение механизма подъема этого парашюта наверх.

— Лебедка нужна, — сказал парень с нашего, механического, факультета, специалист по «подъемным механизмам». Звали его Семен, по происхождению — шахтер с Донбасса. — Электрическая — это мечта, мотора у нас нет. А вот ручную, с редуктором, мы сами спроектировать и собрать можем. Рассчитаем передаточное число, чтобы два человека могли спокойно купол поднимать.

И они тут же, на доске, начали выводить какие-то формулы, чертить схемы шестеренок и барабанов, споря о прочности троса и надежности тормозного механизма.

И тут встал главный, самый болезненный вопрос.

— Хорошо, — сказал Борис, когда основные параметры были согласованы. — Проект мы сделаем. Рассчитаем. Но из чего строить? Где брать бревна? Гвозди? Проволоку для троса? В магазине этого не купишь, а если и купишь у нэпмана, так он с нас три шкуры сдерёт.

В аудитории повисла тишина. Это была та самая проза жизни, о которую разбивались самые прекрасные мечты.

И тогда я снова взял слово.

— Товарищи, а зачем нам нэпманы? У нас есть свой, родной завод. ХПЗ. Он — наш старший брат, наш авангард рабочего класса. Я предлагаю обратиться к заводскому комитету комсомола и к парткому с просьбой о шефской помощи.

— Думаешь, дадут? — с сомнением спросил кто-то. — У них у самих план горит.

— А мы и не будем просить новое, — ответил я. — Мы попросим то, что им не нужно. Списанные бревна, которые идут на дрова. Старый металлический трос со списанного крана. Обрезки металла из цеха, которые все равно в переплавку пойдут. Для завода — это мелочи. А для нас — это наша вышка! Мы же ее не для себя строим, а для всего города, для воспитания будущих летчиков, защитников нашей Советской Родины! Это — наше общее, комсомольское дело!

Мои слова были встречены аплодисментами. Идея обратиться за шефской помощью к заводу вдохнула в проект новую жизнь.

А я тем временем лихорадочно размышлял.

Я ведь не просто так закинул эту идею с вышкой. Нет, вышка — это не только прикольный аттракцион, но и, при правильном ее использовании — трамплин для карьеры. Одно дело — быть старостой группы, комсомольцем и активистом, каких в институте сотни. И совсем другое — стать лидером большого, заметного, общегородского проекта. Это был мой шанс заявить о себе не только в институте, но и на уровне города. И надо было приложить все старания, чтобы не упустить его зря!

Через несколько дней, когда проект вышки, разработанный Борисом, уже лежал у меня на столе — аккуратный чертеж на листе ватмана — я, надев свою лучшую, еще не заношенную гимнастерку, отправился в Харьковский горком ВКП (б).

Горком располагался в старом особняке на одной из центральных улиц. Внутри царила деловая, немного нервная атмосфера. По коридорам сновали люди с озабоченными лицами и кипами бумаг под мышкой. Меня принял заведующий орготделом — молодой человек с холодными усталыми глазами и цепким, оценивающим взглядом.

Я с комсомольским задором изложил ему нашу идею. Рассказывал о горячем желании студенчества овладеть небом, о нашем проекте, о том, какой огромный патриотический и оборонный эффект будет иметь постройка парашютной вышки.

Заворготделом слушал меня, не перебивая, постукивая карандашом по столу. На его лице не отражалось никаких эмоций.

— Вышка, значит? — сказал он, когда я закончил. — Парашюты… Романтика. А кто вам, товарищ Брежнев, разрешил заниматься этой… самодеятельностью? У нас есть план работы, утвержденный ЦК. В нем про парашютные вышки ничего не сказано. У нас сейчас главная задача — борьба с неграмотностью и работа в деревне. А вы тут с какими-то прожектами.

— Но, товарищ, — попытался возразить я, — это же оборонное дело! Подготовка будущих летчиков!

— Обороной у нас занимается армия, — отрезал он. — А вы, комсомольцы, должны выполнять решения партии. Идея, конечно, интересная, но несвоевременная. И, главное, нет на это ни средств, ни ресурсов. Так что идите, товарищ, и занимайтесь тем, чем вам положено.

Я вышел из горкома, как оплеванный. Первый штурм провалился. Бюрократическая машина даже не заметила моего порыва. Но я не собирался сдаваться. Я знал, что любую стену можно пробить, если найти в ней слабое место или зайти с другой стороны.

И начал действовать.

Конечно. первой моей мыслью было написать Сталину. Но, обдумав все хорошенько, я ее отверг. Ведь именно на Сталина был рассчитан весь эффект строительства этой бандуры! Сама по себе вышка мне была нахрен не нужна: мне надо было произвести впечатление на партийное и советское руководство, получить пару статей в газетах с (чем черт не шутит) моим портретом, создать здесь, на местном уровне такую шумиху, такой прецедент, чтобы информация о нем сама дошла до Кремля. Чтобы товарищ Сталин прочитал обо мне где-нибудь, вспомнил, кто я такой есть, и подумал: «Вах, маладэц!» Чтобы он увидел во мне не просто талантливого «писарчука», бомбардирующего ЦК партии письмами с разной степени завиральности идеями, а человека дела, что умеет добиваться своего, организовывать массы, решать проблемы.

В общем, решать этот вопрос надо было по-другому.

Первым делом я пошел к руководству нашего института. Ректор, старый профессор, выслушал меня с сочувствием, но развел руками. А вот секретарь парткома, по фамилии Ковалев, бывший красный командир, человек дела, высоко оценил идею (разумеется, я преподнес ее не как мою личную инициативу, а как решение комсомольцев института).

— Оборона — это дело святое, — сказал он. — Напиши мне подробную докладную записку. Я ее на партбюро вынесу. И напишу в ЦК, товарищу Квирингу!

Моей следующей целью стало Харьковское отделение Общества друзей воздушного флота (ОДВФ). Это была мощная общественная организация, предшественница Осоавиахима, имевшая огромное влияние и, что немаловажно, собиравшая по всей стране немалые средства на постройку самолетов.

Отделение ОДВФ располагалось в небольшом помещении в центре города. Внутри было тесно, на стенах висели плакаты с призывами «Пролетарий, на самолет!», модели самолетов, сделанные из фанеры и бумаги, и фотографии летчиков в кожаных шлемах. Меня принял председатель отделения — пожилой, полный энтузиазма человек в потертом френче, бывший авиатор еще царской армии, с седыми, пышными усами.

— Парашютная вышка? — переспросил он, когда я изложил ему нашу идею, и его глаза загорелись. — Молодой человек, да это же замечательно! Просто замечательно! Мы тут агитируем, собираем копейки на постройку эскадрилий, а вы предлагаете реальное, практическое дело для популяризации авиации!

— Именно так, товарищ председатель, — подхватил я. — Мы хотим, чтобы небо стало доступным не только для избранных, но и для широких масс трудящихся. Чтобы каждый рабочий, каждый студент мог почувствовать себя авиатором.

— Золотые слова! — он хлопнул ладонью по столу. — Это же какая агитация! Представляете, в газете напишут: «Студенты Харькова строят парашютную вышку!». Да к нам после этого народ валом повалит, членские взносы понесет! Мы на эти деньги еще один самолет построим! А ведь у нас сейчас ставится вопрос об организации в Харькове Центрального аэроклуба! Вышка была бы очень полезна для этого дела! Чем мы можем вам помочь?

— Нам нужна ваша поддержка, — сказал я. — Моральная и организационная. Для начала — рекомендательное письмо. Чтобы, когда я пойду к сильным мира сего, то мог бы говорить не только от имени комсомольцев института, но и от имени вашего уважаемого Общества.

— Письмо? Будет вам письмо! — воскликнул он. — Такую инициативу мы обязаны поддержать! Я напишу от имени нашего правления самое горячее ходатайство!

Вооружившись этим первым успехом, я отправился дальше — в Военно-научное общество (ВНО) при Украинском военном округе. Это была уже серьезная, военная организация, объединявшая командиров Красной Армии, интересовавшихся военной наукой и техникой.

Здесь меня встретили более сдержанно. Председатель общества, суровый командир с несколькими ромбами в петлицах, выслушал меня молча, не выказывая никаких эмоций.

— Значит, вышка, говорите? — спросил он, когда я закончил. — А практическая польза от этого вашего… аттракциона какая? Для обороноспособности, я имею в виду.

Я был готов к этому вопросу.

— Польза прямая, товарищ командир, — четко ответил я. — Первое: массовая допризывная подготовка. Мы сможем за короткий срок пропустить через вышку сотни, тысячи молодых людей, которые получат начальные навыки обращения с парашютом. В случае войны это будут уже готовые бойцы для воздушно-десантных частей.

При словах «воздушно-десантные части» командир слегка приподнял бровь. Идея таких подразделений в 1923 году была еще очень новой и экзотической.

— Второе, — продолжал я, — это отбор и психологическая подготовка будущих летчиков. Прыжок с вышки — это отличная проверка на смелость, на выдержку. Мы сможем выявлять ребят, которые не боятся высоты, которые способны сохранять хладнокровие в экстремальной ситуации. Это готовый контингент для летных школ.

— Хм… воздушно-десантные части… психологическая подготовка… — задумчиво протянул командир. — Мыслите вы, товарищ студент, масштабно. Стратегически. Это хорошо. В ваших рассуждениях есть здравое зерно.

— Мы просим ВНО поддержать нашу инициативу, — сказал я. — Хотя бы рекомендательным письмом на завод. Нам нужны материалы для строительства.

Командир некоторое время молчал, барабаня пальцами по столу.

— Ладно, — сказал он наконец. — Письмо я вам дам. Обратитесь от нашего имени к директору ХПЗ. Укажу, что ваш проект имеет важное оборонное значение. Посмотрим, что из этого выйдет.

Теперь у меня на руках были два мощных козыря: поддержка общественности в лице ОДВФ и поддержка армии в лице ВНО. С этими бумагами я снова пошел на ХПЗ. Но на этот раз не в отдел кадров, а прямо в приемную директора.

Звали его Сергей Васильевич Файер. Непросто было попасть в его приемную, но мандат комсомольской организации раскрывал многие двери.

— Товарищ директор, — говорил я, — ваши рабочие, ваша молодежь тоже захотят прыгать. Это поднимет боевой дух. Это — отличная реклама для завода. Представьте заголовки в газетах: «Рабочие ХПЗ покоряют небо!».

Директор, человек хитрый и дальновидный, ухватился за эту мысль. Поддержка заводского гиганта была нам обеспечена. Правда, золотых гор он не обещал:

— Леса у меня, товарищ Брежнев, как вы сами понимаете, нет. Но можем изготовить крепления — железные уголки, подкосы, опоры — из обрезков, оставшихся от раскроя котельного железа.

— И на том спасибо! А болты?

— Будут вам и болты! — пообещал Сергей Васильевич.

От Файера я пошел к военным. Главный мой ход был направлен на военных.

— Мне нужно к военным, — сказал я Павлу на следующий день. — К авиаторам. Кто у них тут главный?

— Авиаторы у нас в основном в Чугуеве стоят. Но и в Харькове есть. Штаб 2-го разведывательного авиаотряда имени Ильича, кажется, здесь. Командир у них — бывший царский офицер, но наш, красный. Говорят, мужик суровый, но дело свое знает.

Как оказалось, в Харькове располагалось несколько учебных летных частей. Через комсомольцев я добился встречи с ее командиром. Это был настоящий, боевой летчик, с обветренным лицом и стальными глазами, летавший еще в «империалистическую» войну.

— Парашютная вышка? — переспросил он, с интересом разглядывая наши чертежи. — А ведь это, черт возьми, гениально! У меня военлеты есть, а парашютистов нет. Боятся прыгать. А тут — наземная подготовка! Отличная идея, товарищ студент! Я вас поддержу. Напишу письмо в штаб округа. И парашют, настоящий, боевой, для образца, вам выделю. И инструктора пришлю, чтобы научил ваших ребят, как с ним обращаться.

Итак, я собрал «каре» из разного рода поддерживающих бумажек. Но до кучи решил подстраховаться. Из разговоров комсомольских вожаков, бывавших на съездах комсомола, я уже знал, что один из секретарей ЦК, Лазарь Шацкин, являвшийся, как поговаривают, действительным «теневым» вождем РКСМ, был известен еще и своим интересом к новым, нестандартным формам работы с молодежью. Через институтскую ячейку я отправил ему в Москву подробное письмо, в котором изложил нашу идею и пожаловался на «зажим инициативы».

Диверсия удалась. Через две недели меня снова вызвали в горком. Тот же заворготделом встретил меня уже совсем по-другому. На его столе лежали письма — от парткома института, от директора ХПЗ, от командира авиабригады.

— Ну, товарищ Брежнев, — сказал он, кисло улыбаясь. — Настойчивый вы, однако. Подключили тяжелую артиллерию. Что ж, раз такое дело, раз есть поддержка со стороны армии и пролетариата… Горком решил поддержать вашу инициативу. Стройте!

Я вышел из его кабинета победителем. Я не просто пробил стену. Я заставил эту огромную, неповоротливую машину работать на себя. Я понял главный закон аппаратной борьбы: одна идея, даже самая гениальная, ничего не стоит. Сила — в союзах, в связях, в умении найти нужных людей и убедить их в своей правоте.

И это был самый важный урок, который я вынес из истории со строительством нашей вышки. Урок, который пригодится мне еще не раз на моем долгом пути наверх.

На следующий день мы с Алексеем и Борисом уже были в заводском комитете. И нас поддержали. Идея построить в городе парашютную вышку силами студентов настолько понравилась заводскому начальству, что нам не только выделили все необходимые материалы, но и дали в помощь бригаду плотников и разрешили изготовить детали для лебедки в инструментальном цеху.

И работа закипела. Энтузиазм, с которым студенты взялись за постройку вышки, был заразителен, как тифозная горячка. Вечерами пустырь за институтом гудел, как растревоженный улей. Стук топоров, визг пил, молодецкие окрики и смех — все это сливалось в одну радостную, созидательную симфонию. Я смотрел на эти горящие, увлеченные лица и понимал: с этими парнями и девчатами можно устроить не один и даже не два таких показательных проекта.

Место под башню по согласованию с горкомом нам выделили в городском парке. И вот, вечерами, после лекций и работы, или по воскресеньям, мы таскали тяжелые, пахнущие смолой сосновые бревна, пилили, строгали, долбили пазы, мазали балки олифой. Воздух был наполнен стуком топоров, визгом пил и веселыми, молодыми голосами. Работа была тяжелой, опасной, но мы делали ее с каким-то веселым, непринужденным азартом, с песнями, шутками. Это была наша первая, настоящая, общая стройка.

К тому времени, когда мы закончили, наступила зима. Выпал первый, глубокий, пушистый снег, укрыв землю белым, чистым одеялом. Наша тридцатиметровая вышка, выкрашенная красной краской, гордо возвышалась над заснеженным парком, как символ нашей общей победы.

Как раз в эти дни закончился мой кандидатский стаж. На торжественном собрании ячейки, под аплодисменты товарищей, мне вручили заветный красный билет с профилем Ленина. Теперь я был полноправным комсомольцем.

Первые прыжки решили приурочить к годовщине образования СССР. Новость о том, что в городе появилась парашютная вышка, и что прыгнуть с нее может любой желающий, разнеслась по Харькову мгновенно.

В назначенный день у нашей вышки собралась огромная толпа. Были не только комсомольцы и студенты: пришли молодые рабочие с заводов, служащие, куча самого разного люда, нэпманы в кожаных пальто, и просто любопытные горожане.

Первыми прыгали мы, комсомольцы-активисты. Я стоял на верхней площадке, ветер трепал волосы, а земля внизу казалась далекой и игрушечной. Сердце уходило в пятки. Но отступать было поздно. И вот, первым я шагнул в пустоту. Рывок… и тишина, невероятная, звенящая тишина, в которой слышно только, как свистит ветер в стропах. А затем ее разорвал восторженный рев толпы внизу.

После нас в очередь на вышку выстроились и обычные горожане. Комсомольцы, только что совершившие первый в своей жизни прыжок, горячо делились впечатлениями, хлопали меня по плечу. Вдруг кто-то коснулся моей руки:

— Товарищ, это вы придумали эту вышку? Такой молодой, а уже такой дерзкий!

Я обернулся и обомлел.