Глава 17

Я обернулся. Передо мной, нетерпеливо постукивая по заснеженной земле носком ботинка, стояла невысокая девушка. Зимнее солнце, низкое и яркое, било ей в лицо, и она щурилась, отчего у уголков глаз собирались веселые лучики.

В тот же миг память, услужливая и коварная, подсунула мне другую картину: вот эта самая дамочка, совершенно нагая, с гордо вскинутой головой, с красной лентой через плечо, на которой было начертано «ДОЛОЙ СТЫД», вещала про отказ от буржуазных предрассудков в весеннем харьковском трамвае. Я вспомнил, как она стояла, не замечая ошарашенных взглядов, и в моей голове, против воли, всплыли все детали ее молодой, крепкой, совершенной в своей естественности фигуры.

— Эмм, ну… мы все придумали! — наконец выдавил из себя я.

— О, да вы еще и скромны, как истинный строитель коммунизма? Но меня вы не обманете: ваши друзья уже все про вас рассказали! Я — Вика! — заявила девушка, протягивая мне узкую, но крепкую ладонь. — А вы — Леонид. Красивое имя. Как у спартанского царя!

Я смотрел на нее и не мог отвести взгляд. В ней была какая-то особая, дерзкая, почти мальчишеская красота, которая так разительно отличалась от томной прелести нэпманских барышень. Коротко остриженные, густые темные волосы, выбившиеся из-под простой вязаной шапочки, упрямо вились на висках. Высокие, точеные скулы придавали ее лицу немного татарское, хищное выражение, а чуть вздернутый, прямой носик — задорное и насмешливое. Но главным были глаза — большие, темно-карие, почти черные, в которых, казалось, плясали неукротимые огоньки, как у бесенка.

— Что молчим? — насмешливо продолжала она. — Или на земле вы не такой смелый, как в небе?

Я с трудом взял себя в руки, пытаясь скрыть свое смятение за маской шутливой бравады.

— Язык тоже на месте, гражданка, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто любуюсь. Не каждый день увидишь девушку, которая так смело шагает с тридцатиметровой высоты.

— А я не каждый день вижу командиров, которые краснеют, как гимназистки, — парировала она, и в ее глазах заплясали чертики. — Видимо, у вас, комсомольцев, стыд еще не до конца изжит.

— Стыд — это буржуазный пережиток, — машинально ответил я заученной фразой. — А у нас, комсомольцев, есть только революционная целесообразность. И сейчас она подсказывает мне, что нужно срочно уложить этот парашют.

— Ну, конечно, парашют важнее, чем живая девушка, — она картинно вздохнула. — Вся ваша комсомольская суть. Железки, шестеренки, планы… А где же романтика, где порыв души?

— Порыв души был, когда я с вышки шагал, — усмехнулся я. — А сейчас — трудовые будни. Вы, я смотрю, тоже не чужды порывов. В трамваях, например.

Она звонко расхохоталась.

— А, так вы меня видели? Что ж, тем лучше. Значит, наша агитация работает. Мы несем в массы идеи нового быта, новой морали!

— И как, успешно? — спросил я. — Много уже народу освободили от предрассудков?

— Процесс идет, товарищ Леонид! — загадочно улыбнулась она. — И у вас есть все возможности присоединиться к нашему движению. С вашей помощью мы бы свернули горы!

И посмотрела на меня долгим, многообещающим взглядом. Я чувствовал, что еще немного — и потеряю голову.

— Знаете что, товарищ агитатор, — сказал я, решив перехватить инициативу. — Агитация — дело хорошее, но выкрикнуть пару лозунгов — это недостаточно для того, чтобы идея овладела массами. Товарищ Ленин вон, двадцать лет вел агитацию, пока не получилась революция. Вы готовы на такие жертвы?

— Я готова на все! — дерзко заявила она.

— Прекрасно, просто прекрасно. Так может, сходим вечером в кино? А потом — в какую-нибудь ресторацию. Осудим буржуазные условности, с которыми, несомненно, там столкнемся, а заодно и обсудим перспективы мировой революции в деле их изживания!

Она на мгновение задумалась, потом ее глаза снова озорно блеснули.

— В кино? С комсомольцем-активистом? А вы не боитесь, что я испорчу вас своей свободной моралью?

— А я не из пугливых, — ответил я. — Не боюсь ни высоты, ни свободной морали. Ну так что, идем?

— Идем, — кивнула она. — В семь. У кинотеатра «Боммер». Не опаздывайте, командир. Я не люблю ждать.

Она повернулась и легко, по-мальчишески, пошла прочь, оставив меня с гулко бьющимся сердцем. Я смотрел ей вслед и понимал, что этот вечер обещает быть очень, очень интересным.

До этого момента я считал, что увлечение девушками — это опасная, ненужная роскошь на начальном этапе карьеры. Пустая трата времени и сил, которые можно было бы направить на более важные, государственные дела. Не то чтобы я старательно избегал этого, держал себя в ежовых рукавицах, но и каких-то активных действий не предпринимал. Но сейчас, глядя в эти смеющиеся, дерзкие глаза, я чувствовал, как вся моя воля и выдержка начинают таять, как снег на раскаленной «буржуйке».

* * *

Вечером, тщательно вымывшись ледяной водой из-под крана в заводской раздевалке, я надел свою единственную «выходную» рубаху, которая, увы, уже лоснилась на локтях, и видавшее виды, но еще приличное галифе, купленное по случаю с рук на толкучке возле Сумской. Мое старенькое, потертое, еще школьное пальто с бобриковым воротником грело плохо, но другого, увы, не было — вещи стоили здесь невероятно дорого, на каждую покупку приходилось копить. Тщательно причесался, раздумывая, не купить ли бриолина — в это время модны были прилизанные проборы, как у известных голливудских киноактеров — и отказался от этой затеи: бриолин явно проходил по статье «буржуазных предрассудков». Часов у меня не было, так что выйти пришлось сильно заранее, дабы не опоздать. Сердце колотилось, как у мальчишки, впервые идущего на свидание. Хотя, по сути, так оно и было. Моя прошлая жизнь не в счет, а в этой, новой, это был мой первый, настоящий выход «в люди» с представительницей прекрасного пола.

Кинотеатр «Боммер», старейший в Харькове, гудел, как растревоженный улей. У входа толпилась самая разная публика. Морозный воздух был густо замешан на запахе дешевых папирос, конского навоза от стоящих у тротуара саней и горячих пирожков, которыми тут же, с лотка, торговала по уши закутанная в шерстяные платки торговка.

Разумеется, мне долго пришлось ждать Вику под тусклым светом фонаря. Я уже было решил, что мы непременно опоздаем на сеанс, когда ее изящная фигурка появилась среди снующих туда-сюда ломовых дровней и «лихачей». На фоне серой, бедно одетой толпы выглядела она просто ошеломительно. На ней была модная в том сезоне шубка-«горжетка» из серого каракуля с большим воротником, из-под которой виднелось элегантное платье; на голове — маленькая, кокетливая шляпка-клош, надвинутая на самые брови, а на ногах — изящные ботики на каблучке. Было видно, что она из «хорошей» семьи, из тех, кого называли «ответственными работниками». На ее фоне я, в своем старом пальто и стоптанных сапогах, выглядел, как бедный родственник.

— Не опоздал, товарищ активист! — усмехнулась она, демонстрируя жемчужные зубки. — Похвально. Для комсомольца пунктуальность — важное достоинство!

— Ах, оставьте! Такой же предрассудок, как и все остальное.

Давали американский фильм с Мэри Пикфорд. В этом году вся страна сходила по ней с ума. Фильм назывался «Полианна» — сентиментальная история о девочке-сироте, которая учила всех «играть в радость».

Мы вошли в зрительный зал. Он был набит битком, пахло мокрой от снега одеждой, пылью и нафталином. Тапер, пожилой человек с лицом обиженного гения, уже сидел за расстроенным пианино и наигрывал что-то бравурное. Мы с трудом нашли свои места в одном из задних рядов.

Погас свет. На экране замелькали черно-белые кадры. Мэри Пикфорд, с ее кудряшками и огромными, наивными глазами, страдала, радовалась, плакала и смеялась. Тапер, вдохновенно колотя по клавишам, сопровождал ее приключения то печальными, то веселыми мелодиями. Обстановочка в зале была самая расслабленная: гражданки сидели прямо в головных уборах, мужчины, не стесняясь, курили и лузгали семечки.

Я сидел рядом с Викторией, чувствуя тонкий аромат духов и тепло ее тела. В полумраке зала, под стрекот киноаппарата, все мои страхи и сомнения улетучились. Я был просто молодым парнем рядом с красивой девушкой, ну и сделал то, что сделал бы на моем месте любой другой парень: осторожно, словно боясь спугнуть птицу, я положил свою руку на ее колено, обтянутое плотной тканью платья.

Она не отстранилась. Только на мгновение повернула ко мне лицо, и в полумраке я увидел, как блеснули ее глаза. В них была все та же насмешка, но теперь к ней примешивалось что-то еще — любопытное ожидание.

После сеанса мы вышли на морозную, заснеженную улицу.

— Ну как тебе американская агитка? — спросил я, пытаясь говорить небрежно.

— Слишком много сахара, — поморщилась она. — Ну и, разумеется, самый яркий пример буржуазной морали. Настоящая, свободная женщина не должна ждать милости от богатых тетушек. Она должна сама строить свое счастье.

— И как же, по-твоему, она должна его строить, в «мире капитала»? — усмехнулся я.

— Смело. Решительно. Отбросив все предрассудки, — она посмотрела на меня в упор. — А теперь, командир, куда мы идем изживать буржуазные пережитки? Ты обещал ресторацию!

Я повел ее в небольшое кафе на Сумской, которое мне порекомендовал Павел. Это было нэпманское заведение, с белыми скатертями, официантами в крахмальных рубашках и заоблачными ценами. Впрочем, я, получив на заводе первую зарплату червонцами, мог себе это позволить. Мы сидели за столиком у окна, пили горячий чай с лимоном и ели котлеты, которые оказались на удивление вкусными. Виктория рассказывала о своем обществе «Долой стыд», о борьбе за новую мораль, о грядущем освобождении человечества от оков стыда и ревности. Выглядело все, конечно, крайне забавно: девушка в красивой модной одежде, распространяющая вокруг себя аромат духов, с жаром рассказывала про отказ от условностей. Но Вика явно верила в то, о чем рассуждала, и мне не хотелось ловить ее на противоречиях — так хороша она была, увлеченная этой, по-своему прекрасной утопией.

— А ты, Леонид? — наконец, спросила она. — Хочешь присоединиться к тем, кто строит новый мир?

— Знаешь, — усмехнулся я, — что-то я думаю, что строить его нужно не посредством лозунгов, а более весомым способом: с помощью паровозов, турбин и парашютных вышек.

Она рассмеялась.

— Таковы все мужчины. Вечно копаетесь в ваших шестеренках, компаундах и экономайзерах!

— Я — только в шестеренках! Компаунды — это у паровозников, тут я не причем!

Вечер пролетел незаметно. Когда я расплатился, отдав за ужин почти треть своей зарплаты, она посмотрела на меня с вызовом.

— Ну что, товарищ Брежнев, может быть, проводишь меня до дома? Или ты боишься, что твоя комсомольская ячейка вынесет тебе строгий выговор за аморальное поведение?

— Возможно, моя комната ближе, — сказал я, чувствуя, как снова начинает колотиться сердце.

Трамваи уже не ходили, но мы были рады прогуляться по ночному Харькову. Хрустя свежевыпавшим снегом, уже за полночь добрались мы до моей каморки. Тут было холодно и неуютно, единственная лампочка тускло освещала железную кровать, шаткий стол и стопку книг. Но мы этого не замечали. Едва войдя на порог, я просто притянул ее к себе. В ту ночь мы были не комсомольским активистом и не проповедницей свободной любви — мы были просто мужчиной и женщиной, двумя молодыми, полными жизни существами, затерянными в этом огромном, холодном, суматошном городе. Не было больше ни лозунгов, ни планов — осталось лишь тепло двух человеческих тел, нашедших друг друга.

* * *

Наш успех с парашютной вышкой не остался незамеченным. Через несколько дней после торжественного открытия в харьковской газете «Пролетарий» вышла большая статья под заголовком «Комсомольцы штурмуют небо!». В ней с восторгом описывалась наша инициатива, приводились восторженные отзывы первых «парашютистов», а в конце красовалась моя фотография — я, в своей саржевой рабочей куртке, с комсомольским значком на груди, стою на фоне нашей вышки. Подпись гласила: «Леонид Брежнев, студент ХТИ, комсомолец, инициатор и руководитель строительства».

Я держал в руках этот пожелтевший, пахнущий типографской краской листок и понимал — это прекрасный момент, когда надо ковать железо, пока горячо. Нельзя было дать этой волне утихнуть: нужно было оседлать ее и направить в нужное русло. Товарищ Сталин, может быть, даже не увидит этой статейки, а если и обратит на нее внимание, то не факт, что догадается, что этот самый Брежнев из газеты — тот самый его корреспондент, не один год бомбардирующий его письмами. Надо закрепить успех!

В тот же вечер, вымотавшись после учебы и смены, я, заперевшись в своей каморке, снова сел за стол: пришло время для очередного письма товарищу Сталину. Теперь я писал ему не как безвестный комсомолец из провинции, а как организатор успешного, замеченного прессой, дела.

'Дорогой товарищ Сталин!

Спешу доложить Вам о скромном, но, как мне кажется, важном успехе на фронте работы с молодежью. Силами комсомольской ячейки нашего Харьковского технологического института была построена и введена в эксплуатацию первая в городе парашютная вышка. Эта инициатива, поддержанная партийными, военными и хозяйственными организациями города, вызвала огромный энтузиазм среди студенчества и рабочей молодежи. Сотни молодых людей уже совершили свои первые прыжки, получив начальные навыки и, что самое главное, заразившись любовью к небу, к авиации.

Я глубоко убежден, товарищ Сталин, что этот наш скромный опыт имеет огромное значение для всей страны. В то время как наши враги бряцают оружием, мы должны готовить тысячи, десятки тысяч смелых, сильных, технически грамотных защитников нашей Советской Родины. И авиация, как самый современный и грозный вид вооружения, должна стать делом всей нашей молодежи.

Однако, наблюдая за работой на местах, я вижу одну серьезную проблему. Сейчас у нас существуют две большие общественные организации, занимающиеся военно-патриотическим воспитанием: Общество друзей воздушного флота (ОДВФ, а у нас на Украине — ОАВУК) и Доброхим (Общество друзей химической обороны и химической промышленности). Обе делают важное, нужное дело. Но действуют они разрозненно, по сути, «раздергивают» нашу молодежь, растаскивают ее по разным кружкам, вместо того чтобы дать ей комплексную, всестороннюю подготовку к будущей войне.

А ведь будущая война, товарищ Сталин, будет войной и моторов, и авиации, и химии. Летчик, не умеющий пользоваться противогазом, будет беззащитен перед газовой атакой на аэродром. А пехотинец, не знающий, как бороться с вражескими самолетами, станет легкой мишенью для бомбардировщиков.

В связи с этим, у меня возникло предложение: считаю, что было бы в высшей степени целесообразно объединить эти две организации — ОАВУК и Доброхим — в единое, мощное Всесоюзное общество. Такое объединение позволило бы нам сконцентрировать финансовые и организационные ресурсы, направив их на решение общих задач, создать единую, комплексную программу допризывной подготовки молодежи, которая включала бы в себя не только авиамоделизм и парашютный спорт, но и изучение основ химической защиты, стрелковое дело, радиотехнику, топографию, воспитывать не просто «друзей авиации» или «друзей химии», а по-настоящему универсального бойца за свободу пролетариата, готового к любым вызовам современной войны.

Мы могли бы создать при этом Обществе целую сеть учебных пунктов, аэроклубов, тиров, где наша молодежь, без отрыва от производства и учебы, получала бы все необходимые первоначальные военные знания. Особенно здорово было бы, если бы успешно прошедшие обучение юноши получали сокращение срока действительной службы в армии.

Простите меня, товарищ Сталин, за смелость моих суждений. Но я пишу Вам это, потому что уверен: только так, объединив все наши усилия, мы сможем подготовить нашу страну к грядущим битвам и обеспечить нерушимость наших советских рубежей.

С комсомольским приветом,

Член КСРМУ, студент ХТИ,

Л. И. Брежнев'.

Я перечитал письмо несколько раз. Нда… Дерзко, конечно. Я, простой студент, предлагал реорганизовать две всесоюзные оборонные организации. Но я чувствовал, что прав. Мое знание из будущего, мой опыт подсказывали мне, что именно такой, комплексный подход к подготовке — это ключ к успеху. В реальности Осоавиахим, решавший именно эти задачи, будет создан, насколько я помню, в начале тридцатых годов. Я же предлагал всего — навсего ускорить этот процесс.

Запечатав письмо, я на следующий день отправил его по заветному адресу. Конечно, возможно, что меня сочтут наглым выскочкой, лезущим не в свое дело. А может… может, и на этот раз мой голос будет услышан. Все-таки, теперь за мною есть не только слова, но и некие конкретные дела.

Прошло две недели, и однажды, после очередного собрания факультетского бюро, ко мне подошел Алексей, секретарь нашей ячейки. Он был в приподнятом настроении, его глаза горели.

— Ну, Леня, ну, ты даешь! — хлопнул он меня по плечу. — Перевернул ты нашу тихую жизнь с ног на голову! Раньше мы что? Стенгазеты, диспуты, борьба с «хвостистами»… Скука смертная. А теперь — дело! Настоящее, живое дело! К нам в ячейку народ валом повалил, заявления пачками несут!

— Так это же хорошо, — улыбнулся я. — Значит, работаем в правильном направлении.

— Правильном-то правильном, — кивнул Алексей. — Да только вот в чем загвоздка. Вышку мы построили. Прыжки наладили. А дальше-то что? Энтузиазм у ребят — через край бьет. Энергию нужно куда-то направлять. А то, боюсь, как бы они нам с этаким-то энтузиазмом весь институт по бревнышку не раскатали!

И он посмотрел на меня с хитрым, выжидательным прищуром.

— Я вот что подумал, Леня. Ты у нас — голова. Генератор идей. Может, есть у тебя еще какие-нибудь соображения, куда бы еще направить этот наш созидательный порыв? Только что-нибудь такое же… масштабное. Чтобы дух захватывало.

Я усмехнулся. Конечно, у меня были идеи. Вагон идей!