Глава 9

— Что такое! Лёня, мне страшно! — захныкал проснувшийся Яша.

Я встал, накинул одежду. На ощупь, в темноте, нашарил под подушкой свой наградной наган. Холодный, тяжелый, он привычно лег в руку, придавая какую-то странную, почти иррациональную уверенность, хотя я прекрасно знал, что патронов в нем всего две штуки, да и те — старые, скорее всего с осечками.

Сунув за пояс наган, отдернул с окна хилую занавеску, пытаясь разглядеть что-то в утренней мартовской хмари. Что там, черт побери, происходит?

— Куда ты, сынок? — раздался мамин голос.

— Оставь, Наталья, — сипло спросонья пробасил отец. — Он уж взрослый, мы ему не указ! Пусть что хочет, то и вытворяет.

Торопливо выскочив на улицу, на ходу запахивая полушубок, я бросился в сторону ревкома. Откуда донесся взрыв? Вероятно, откуда-то с окраины города, со стороны железнодорожной станции. Выстрелы постепенно смолкали, но спокойнее от этого не стало.

Город уже давно жил в осаде банд. То и дело случались нападения на поезда, однако в самом Каменском бандиты пока еще показываться не решались. Но, похоже, сегодня они окончательно охамели…

На углу Банного Спуска и улицы Интернационала я наткнулся на Коську.

— Что там, Лень? — выкрикнул он, ежась от пронизывающего ночного холода. Голос его дрожал то ли от холода, то ли от волнения.

— Не знаю, — ответил я так же шепотом, прислушиваясь к далеким, уже затихающим звукам выстрелов. — Но похоже, на станции что-то серьезное случилось.

— Да не, не на станции. Подалее.

— Что там может взорваться далее?

— Мабуть, «зеленые» пути взорвали. Пойдем, посмотрим!

Мы бросились в сторону станции. Тусклые фонари на станции, мерцавшие на ветру, как пьяные, светились сквозь туман, выхватывая из темноты небольшие, дрожащие пятачки заснеженной земли.

Когда мы, запыхавшиеся и промокшие, добрались до станции, там уже царила страшная, невообразимая суматоха. Люди из ревкома, в бекешах и валенках, с маузерами на боку, чекисты, с ног до головы в коже, с маузерами и кольтами, милиционеры в разномастной униформе, какие-то активисты с красными повязками на рукавах — все суетились, бегали, кричали. Чувствовалось, что произошло что-то очень серьезное, из ряда вон выходящее.

— Что случилось, товарищи? Что произошло? — спрашивал я, пытаясь хоть что-то узнать в этой неразберихе, но меня никто не слушал, все были слишком заняты.

— Бандиты! На поезд напали! На специальный! — витиевато выругавшись, наконец крикнул мне какой-то станционный рабочий. — Контра недобитая!

Постепенно, из обрывков разговоров, из ругани и криков, картина произошедшего начала проясняться. В двух верстах от города, на небольшом, глухом перегоне произошло дерзкое, хорошо спланированное нападение на специальный поезд — тот самый, что вез в Москву конфискованные по всему Юго-Западу Украины церковные и буржуйские ценности. Бандиты, которых, по словам немногих уцелевших охранников, было не меньше двух десятков, прекрасно вооруженных и, видимо, хорошо знавших местность, действовали быстро, решительно и жестоко. Они заложили под рельсы перед поездом мощный заряд пироксилина. Прогремел оглушительный взрыв, и паровоз вместе с несколькими передними вагонами сошел с рельсов. Когда охрана и члены комиссии, сопровождавшие ценный груз, выскочили из вагонов, пытаясь разобраться, что произошло, из темноты, из придорожных кустов, по ним ударили из пулеметов и винтовок. Завязался короткий, но ожесточенный бой. Увы, силы были слишком неравны — у нападавших даже был пулемет. Бандитам удалось перебить почти всю охрану, взломать опломбированные вагоны и похитить большую часть бесценного груза. И какой это был груз! Слухи, доносившиеся обрывками из возбужденных, гневных разговоров чекистов и ревкомовцев, поражали воображение, заставляли не верить своим ушам. Ущерб, нанесенный Советской Республике, был огромен, неисчислим.

— Девятьсот пудов серебра! Двенадцать пудов чистого золота! Понимаешь, двенадцать пудов! — громко, с надрывом, почти с отчаянием говорил какой-то чекист в новенькой кожаной куртке, с наганом на боку, размахивая руками и обращаясь не то к своим товарищам, не то просто в пустоту. — Это же целое состояние! Это же можно было купить хлеба на всю Украину, на всю зиму! В спину ударили, гады!

От таких цифр у меня голова пошла кругом. Девятьсот пудов серебра и двенадцать пудов золота — это просто невероятный, колоссальный, почти фантастический груз! Несколько тонн драгоценного металла! Как такое вообще можно было утащить, да еще и по такой погоде, по бездорожью?

— Ушли, гады, — прошипел другой чекист, помоложе, с небритым, землистого цвета лицом и злыми, воспаленными глазами, обращаясь к своим товарищам. — Как сквозь землю провалились, черти. Но с таким грузом, с такой тяжестью, далеко не уйдешь! Это тебе не мешок с мукой унести. Километров десять, от силы пятнадцать, смогут утащить по такой погоде, не больше. Значит, где-то здесь, неподалеку, и спрятали! В каком-нибудь овраге, в лесу, в заброшенной шахте… Весь город, всю округу перевернем, а найдем! Из-под земли достанем!

Среди суетившихся на станции людей, в этом хаосе света и тени, криков и выстрелов, я вдруг увидел знакомое лицо. Петр Остапенко. Он стоял немного поодаль, у стены какого-то пакгауза, окруженный несколькими молодыми парнями, одетыми кто во что горазд.

— Петр! Товарищ Остапенко! — крикнул я, с трудом пробираясь к нему через толпу возбужденных, галдящих людей.

Он обернулся, и его лицо, обычно такое открытое и веселое, сейчас было хмурым и озабоченным.

— А, Леонид! И ты здесь? Вот оно что… Видел, что натворили, гады?

— Что произошло, Петр? Расскажи толком! — попросил я, чувствуя, как у меня от волнения перехватывает дыхание.

— Напали на поезд с церковными ценностями. Это те самые бандиты, что по всей округе уже не один первый месяц бесчинствуют, — сказал он, и по широкому лицу его заиграли желваки. — Давно мы за ними охотимся, да все никак поймать не можем. Уж больно хитры и осторожны, как лисы. Почти всю охрану перебили, сволочи. И груз, конечно, увезли. Думаю, несколько подвод было. Сейчас милиция и ЧК их по горячим следам ищут. А мы… мы, комсомольцы, тоже решили помочь. Я теперь, Леонид, как ты, может, уже слышал, руководитель нашей городской ячейки комсомольского союза молодежи Украины. А это — мои ребята, активисты, лучшие из лучших. Готовы в любую минуту, днем и ночью, бороться с врагами Советской власти!

— А как думаешь, Петр, — спросил я, вспомнив слова того чекиста о том, что бандиты не могли далеко уйти с таким тяжелым грузом, — куда они могли спрятать все это золото и серебро? Ведь это же не иголка в стоге сена.

Но чего-то нового Остапенко не рассказал.

— Непонятно, как ушли, вот что! — хмуро сообщил мне Петр. — Кругом снег лежит. Серебро тяжелое, его в кармане не унесешь. Говорю — подводы нужны. А нигде не видно следов — ни коней, ни телег…

Петр на мгновение задумался, потирая высокий, нахмуренный лоб.

— Причем с таким грузом, даже с подводами далеко не уйдешь, — медленно проговорил он. — Особенно по такой погоде, когда все дороги то развезло, то морозом схватило. Наверное, где-то неподалеку и припрятали, в каком-нибудь укромном месте.

— Где же они могут спрятать столько серебра? — удивился я.

— Кто знает, Леня, кто знает… Может, в каком-нибудь пустующем сарае на окраине. Надо искать здесь, в окрестностях Каменского, не дальше десяти-пятнадцати верст. Дальше они просто не смогли бы утащить такую тяжесть!

Я кивнул. Мысли лихорадочно, как бешеные, закрутились у меня в голове. Где? Где могли эти проклятые бандиты спрятать несколько тонн серебра и золота, эти несметные сокровища, так нужные сейчас голодающей стране?

В раздумьях я отправился в пионерскую коммуну. Наш отряд уже был полон слухов.

— Товарищ старший пионер, а правда, что бандиты поезд с золотом ограбили? — тут же пристали ко мне дети и подростки.

— Да, правда, ребята. Пути взорвали, восемь товарищей застрелили. Очень большой ущерб причинен нашей Республике! — подтвердил я.

— Вот гады! Сволочь такая! У голодающих отобрали! — раздались вокруг возмущенные голоса.

— Ладно, не ругайтесь. Пионеру это не к лицу. Давайте, займитесь делом. Семиренко и Ярцев — за дровами, Мищук — за водой, Тарнавская и Шаповалов — на кухню. Остальные — на станцию, там вагон разгрузить надо!

Продолжая оживленно переговариваться, все разошлись по делам. Вдруг ко мне подошел Митька. Он был слишком мал для такой тяжелой работы, и потому только учился. Когда ребята постарше уходили на тяжелую работу, такую как разгрузка вагонов, его приходилось оставлять дневальным.

— Дядя Лёня, я вам хочу кое-что рассказать. Только с глазу на глаз!

— Хорошо. Пойдём на кухню.

По загадочному и немного бледному лицу Митьки видно было, что он чем-то напуган.

— Дядя Леня. Помните, был у нас беспризорник по кличке Крюк?

— Да, конечно. Он когда от нас убежал, вроде бы связался с какой-то дрянной компанией…

— Я видел его. Здесь, на заводе. На дальних складах, возле железнодорожных путей!

— Когда?

— Еще осенью, когда мы кипрей собирали. Идем мы по заводу. Я дальше всех зашел. И вдруг, смотрю, какие-то хмыри возле амбаров трутся. И Крюк с ними, гадина… Потом видел его там же, с Филином, скупщиком краденого.

— Ну ладно, и что?

— Дядя Лёня, я тут намедни видал, как у того же амбара две дрезины стоят. Лошадьми запряженные. И опять, люди вокруг ходили… Крюк с ними был.

— Ну хорошо, ладно. Надо проверить. Молодец, Митька. Посматривай тут, вдруг он попробует спереть что-то у нас! — похлопал я его по плечу, сам же занятый мыслями не о каком-то Крюке, а о ночном происшествии.

— Непременно, дядя Лёня!

И Митька убежал в общую залу, мне же надо было идти в школу. Наскоро перекусив вареной картошкой, я побрел в сторону здания бывшей гимназии, на ходу прикидывая, на сколько уроков опоздал. Правда, это давно не было какой-то проблемой — я давно уже учился экстерном.

День прошел в обычной кутерьме. И школа, и город были полны самых разнообразных слухов. Школьники младших классов на полном серьезе рассказывали друг другу про неуловимых «попрыгунчиков».

— Ходют они, завернутые в простыни. На ногах — пружины. Раз! — и он уж перед тобой. Бах! Бах! Убил, ограбил, бац, и перепрыгнул сразу на соседнюю улицу! Его милиция хочет схватить, а он — раз — и перепрыгнул прямо через вагон! Потому и поймать их не могут!

Учеба в тот день не шла мне в голову. Раз за разом мои мысли возвращались к этому злополучному ограблению. И как так получилось, что огромная, тяжелая партия ценностей исчезла без следа? Это казалось выше всякого понимания.

Из школы я вернулся в отряд, затем, уже вечером, в сумерках побрел домой. Пересекая железную дорогу, бросил взгляд в одну, в другую сторону. Тускло поблескивавшие рельсы бесконечной лентой устремлялись вдаль, пропадая в туманном воздухе…

И вдруг меня как прострелило. Дрезины. ДРЕЗИНЫ! И как я сразу после слов Митьки не сообразил⁈

* * *

Вот они как все устроили! Подогнали по параллельному пути дрезины, загрузили серебро, да и увезли потом. Но далеко так действительно не уедешь — ведь с железной дороги сильно-то не свернешь! Значит… значит они разгрузились где-то рядом с железной дорогой. А что может быть лучше заводского склада, в который железнодорожные пути входят прямо внутрь?

Крюк! Этот тип, которого Митька видел возле складов. А потом еще и дрезины… Неужели поезд ограбили те самые бандиты, с которыми он якшался? Неужели Крюк был одним из них, наводчиком или соучастником? Наверняка он, зная все потайные ходы и выходы на заводской территории, предложил им спрятать награбленное именно там, на этих дальних, почти не охраняемых складах, где их никто и никогда искать не будет? Вот так-так! Сейчас это кажется логичным и очевидным, а вот еще утром, не отойдя от ночного происшествия, провести параллель у меня не получилось.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодный, колючий озноб. Вот она, разгадка! Или, по крайней мере, ключ к ней, самая вероятная ниточка.

Так. Похоже, мне следует срочно поделиться своими соображениями. И я бросился в ревком.

Несмотря на позднее время, товарищ Фирсов оказался на месте. Перед ним горела лампа с зеленым абажуром, на столе лежала куча разного рода бумаг, а пепельница перед ним была полна окурков.

— Брежнев? Заходи. Что, не спиться? Вот и мне, брат, тоже. Куча декретов, циркуляров, инструкций… А я ведь военный, мне все эти хозяйственные дела, как собаке контрабас. Не разбираюсь я, в общем. Еще и бандитское нападение это…

— Товарищ Фирсов, я как раз насчет бандитов. Тут мне поступили сведения от пионеров нашего отряда, что бандиты могут хранить похищенные ценности на территории Днепровского завода. Думаю, надо бы срочно все проверить!

Услышав это, Фирсов привстал с места.

— Серьезно? Так-так…

— Собирайте отряд — милиция, ЧОН, все, кого сможете найти!

Тут Фирсов сразу как-то сник.

— Никого особенно-то нет, Леонид. ЧОН уехал в уезд. Там устроена облава на атамана Чеглака. Подозревают, что это он напал на поезд — у кого, как не у него, есть силы на такое дело!

— Хорошо, но хоть кто-то есть? Надо действовать быстро, пока ценности не перепрятали!

— Ну, разве что, наш комсомольский актив. Они в депо живут. Остапенко у них главный.

— А милиция?

— Милиция у нас есть, но всего пять человек. Да и то, прямо скажем, ненадежные люди, с ними каши не сваришь. Иди лучше к комсе, к Остапенко!

Не теряя времени, я бросился к станции. Мне уже было известно, что в городе наконец-то, после долгих мытарств и согласований с губернским начальством, организовалась первая настоящая комсомольская ячейка. А вот о том, что ее возглавил Петр Остапенко — тот самый молодой, высокий, светловолосый и синеглазый рабочий с Днепровского завода, с которым мы когда-то, еще при деникинцах, вместе готовили дерзкую диверсию против бронепоезда «Дроздовец», я узнал лишь утром от него самого.

Парень он был смелый, решительный, идейный, настоящий «комиссар в пыльном шлеме», и я нисколько не удивился, что именно ему, а не кому-нибудь из более старших и опытных партийцев, доверили такое ответственное и хлопотное дело — создание комсомольской организации в нашем неспокойном городе.

Располагалась эта ячейка, как мне рассказали ребята, в пустующем, полуразрушенном здании старого железнодорожного депо, на самой окраине Каменского, недалеко от станции. Место было, прямо скажем, не слишком уютное — огромное, гулкое, продуваемое всеми ветрами, с выбитыми стеклами и ржавыми, покосившимися воротами, — но зато просторное и, главное, бесплатное, что в наше голодное время было немаловажно. И вот уже вскоре я стоял возле железнодорожного депо.

Сильно поврежденное последними боями с деникинцами, здание депо производило удручающее, почти зловещее впечатление. Но в одном из его дальних, менее всего разрушенных помещений, в небольшой, наскоро отгороженной горбылевыми досками каморке, теплилась жизнь. Здесь, при тусклом, дрожащем свете единственной керосиновой лампы, и располагалась первая в Каменском ячейка Коммунистического союза рабочей молодёжи Украины (КСРМУ), как гласила немного кривая, но гордая вывеска, намалеванная красной краской на куске холста.

Постучав, я решительно вошел внутрь.

Здесь было тесно, дымно от едкой махорки, не очень чисто, но зато царила атмосфера какого-то особого, заразительного, присущего только молодости энтузиазма. За грубо сколоченным из неструганых досок столом, покрытым старой, истрепанной газетой вместо скатерти, сидели несколько молодых парней в потертых, засаленных гимнастерках и рабочих спецовках, оживленно, с жаром обсуждая какие-то свои насущные комсомольские дела. Среди них я сразу узнал Петра Остапенко — высокого, широкоплечего, с открытым, энергичным лицом и густыми, непокорными, светлыми волосами, выбивавшимися из-под старенькой, заломленной набекрень кепки.

— А, Леонид! Какими судьбами? Заходи, заходи, гостем будешь! — Петр искренне, от всей души обрадовался, увидев меня. — Проходи, не стесняйся!

Он представил меня своим товарищам, которые с любопытством разглядывали меня, незваного гостя. Одного звали Окунев. Худой, интеллигентного вида паренек в круглых очках на тонком носу, отвечавший в ячейке за агитацию и пропаганду. Другой, по фамилии Битяй, крепкий, коренастый рабочий с огромными, мозолистыми, руками и добродушной, немного смущенной усмешкой — бывший махновец. Сергей Бирюзов, молодой, горячий, с горящими, фанатичными глазами, секретарь комсомольцев депо, готовый, казалось, в любую минуту броситься в бой за мировую революцию. Артем Жога — рабочий парень, молчаливый, немного угрюмый, с тяжелым взглядом исподлобья, рабочий котельного ремонта, и несколько других ребят. Все они были молоды, полны революционного энтузиазма и непоколебимой веры в светлое коммунистическое будущее.

— Вот тут мы и живем! — обводя руками вокруг, сообщил Пётр. — У нас, как и у вас, пионеров, «коммуна». Частной собственности нет, все общее… Жалованье, паек,

посылки — все делим поровну. Личной собственностью осталось лишь оружие.

Все строго: член коммуны, нарушивший закон об отмене собственности и

обманувший доверие товарищей, исключается из коллектива!

— Хорошо, хорошо! — перебил его я. — Ты погоди, я по делу. Надо бандитов накрыть!

— Что? Брежнев, погоди, не частИ. Объясни толком, кого накрыть, где накрыть?

— Хорошо, слушайте…