Глава 10

— Хорошо, слушайте, — сказал я, понизив голос и стараясь придать ему как можно больше значительности. — Это насчет ограбления поезда с церковными ценностями, которые везли из Екатеринослава в Москву. Я слышал, пока никого не нашли?

Комсомольцы закивали, их лица посерьезнели. Эта новость была у всех на устах, с каждым часом обрастая все новыми, невероятными подробностями и слухами.

— Так вот, — продолжал я, чувствуя, как все взгляды устремились на меня. — У меня есть некоторые сведения, товарищи. Один из моих пионеров, мальчишка наблюдательный, видел на днях у дальних, заброшенных складов Днепровского завода того самого Крюка, который когда-то был у нас в отряде, а потом сбежал. Околачивался он там, прятался, вел себя очень подозрительно. А Крюк этот, как говорят, связан со скупщиком краденого, Филином, которого мы с милицией недавно накрыли. И у меня есть подозрение, что именно на этих дальних складах бандиты могли спрятать часть награбленных церковных ценностей. Место там глухое, почти не охраняемое, идеальное для тайника.

Выслушав меня, Петр с сомнением покачал головой.

— На заводе конечно много пустых складов и цехов. С тех пор как бронировочные работы прекратились, там почти совсем нет народу. Но почему именно там? С таким же успехом ценности могли спрятать в чьём-то сарае!

— Смотри, Пётр, какое дело. На завод ведут маневровые пути. А ребята мои видели там дрезины. Понимаешь? Серебро, верно, на дрезинах перевезли, по путям прямо на заброшенный склад! Поэтому-то и нет никаких следов вокруг — ни от лошадей, ни от подвод!

Это произвело впечатление. Комсомольцы зашумели, — моя теория действительно казалась логичной.

— Надо действовать быстро! — воскликнул Бирюзов. — Милиция наша, сами знаете, слабая, неопытная, народу у них не хватает.

— Вот я и пришел к вам, товарищи! — с радостью подхватил я. — Милиция не справится — все силы брошены на борьбу с уличной преступностью. Отряд ЧОН, который мог бы помочь в таком серьезном деле, в полном составе сейчас в уезде, гоняется за бандой атамана Чеглака. Остались только вы. А действовать надо действительно быстро: сейчас, может быть, ценности здесь, а завтра — поминай, как звали. Давайте устроим засаду на этих складах, попытаемся поймать этих гадов с поличным, если они там появятся? А заодно, может, и найдем там что-нибудь из похищенных ценностей?

Предложение мое было встречено с бурным, энтузиазмом. Глаза у ребят загорелись азартом. Я их понимал: это было настоящее, боевое, опасное дело, возможность проявить себя не на словах, а на деле, внести свой реальный вклад в борьбу с контрреволюцией и бандитизмом, которые все еще мешали строить новую, советскую жизнь. Для этих, вчерашних мальчишек, это казалось и приключением, и одновременно — важным делом.

— А что, товарищи, дело говорит Леонид! Правильно говорит! — горячо поддержал меня Петр Остапенко, вскакивая со своего места и ударяя кулаком по столу. — Хватит нам тут, в этой конуре, бумажки перебирать да лозунги на стенах малевать! Пора и настоящим делом заняться! Покажем этим бандитам, что такое комсомольская хватка, что такое революционная бдительность! К оружию, товарищи!

* * *

Решено было действовать немедленно, в ту же ночь, пока бандиты не успели перепрятать награбленное, если оно действительно было там. Мы быстро, но тщательно разработали план. Основная группа комсомольцев была вооружена — у кого браунинг, у кого наган. Ну а я, конечно, был со своим наградным оружием. Первым делом мы пошли к нашей «пионерской коммуне».

— Петр, не найдется для меня немного патронов? — на ходу попросил я. — А то надежных совсем нет!

Остапенко без размышлений передал мне горсть длинных патронов к Нагану.

Шумной толпой придя в коммуну, мы взяли с собою Митьку. Он уже спал — пришлось разбудить.

— Ну что, веди, где ты там видел дрезины и Крюка?

— Пойдемте, дяденьки! — тихо произнес он, и мы отправились на другой конец завода.

Ночь выдалась темная, безлунная, как говорят, хоть глаз выколи. Низкие, тяжелые тучи плотно закрывали небо, изредка роняя на замерзшую землю мелкую, колючую снежную крупу. Пронизывающий, ледяной ветер завывал в трубах и проводах, нагоняя жути. Вскоре мы подошли к нужному пакгаузу.

— Вот здесь! — тихонько шепнул мне Митька.

— Давайте, братва! Только тихо! — скомандовал Остапенко.

Пакгауз оказался пуст, но в нем не чувствовалась той заброшенности, что обычно появляется в местах, давно оставленных людьми. Чиркнув спичкой, Пётр осмотрелся по сторонам. В углу мы заметили подобие очага, сложенного из выломанных из стен кирпичей, и старые, драные одеяла — не так давно здесь кто-то спал.

— О, смотри-ка окурок! — Сергей Бирюзов, присев на корточки, поднял с утоптанного пола короткий, почти истлевший остаток самокрутки. — Недавно курили! Так, а вон там что?

Взгляд наш упал на штабель ящиков, торопливо сложенных посередине пустынного помещения.

— Та-ак… Смотри-ка! Печать комиссии по изъятию ценностей! Это они! Они, точно! –радостно выпалил Сергей.

— Тише! — вдруг прошипел Пётр. — Всем молчать!

Поначалу все было тихо, и я уж подумал, что Остапенко просто приструнил Сергея, напомнив про режим тишины. Но вдруг снаружи, совсем рядом, послышался тихий, но отчетливый, какой-то вкрадчивый скрип снега под чьими-то осторожными, крадущимися шагами. Потом еще один. И еще. Кто-то приближался к пакгаузу. Мы замерли, превратившись в слух.

— Идут, гады, — едва слышно прошептал Петр, крепко сжимая в руке черный маузер. — Приготовиться! Без команды не стрелять!

Дверь пакгауза, старая, рассохшаяся, со скрипом, от которого у меня мурашки побежали по спине, приоткрылась, и в образовавшуюся узкую щель просунулась чья-то голова в большой, лохматой папахе. Неизвестный внимательно огляделся по сторонам и, видимо, не заметив ничего подозрительного в густом мраке пакгауза, удовлетворенно хмыкнул и шагнул внутрь. За ним, так же осторожно, вошли еще двое. Все трое были высокими, крепкими, одетыми в полушубки и валенки. Похоже, все они были вооружены — кто обрезом, кто «шпалером».

— Ну что, Михась, тут схороним эти цацки, чи, може, в другое место, понадежнее, потянем? — глухим, простуженным басом обратился один из них, тот, что был в папахе и, видимо, главарь, к подельнику. — А то Филин, падла, больно уж цену за них сбивает, говорит, рискованно сейчас с этим… церковным добром… связываться. Вся милиция на ушах стоит, ищут.

— Да тут и оставим пока, атаман, — утвердительно согласился другой, пониже ростом, но пошире в плечах, с грубым, обветренным лицом. — Место глухое, надежное, никто сюда не сунется. Переждем немного, пока вся эта шумиха вокруг поезда уляжется, а там видно будет. Может, и покупатель посговорчивее найдется. А Филин — жмот первостатейный. На что нам он? Мы столько взяли, что на всю жизнь хватит! Теперь главное, чтобы кипеш улегся.

— Да пускай тут все пока полежит, — поддакнул третий. — Кто ж сюда сунется, в такую-то богом забытую дыру? — самонадеянно усмехнулся он, самый молодой и вертлявый из троицы. — Тут только крысы серые да мы, люди вольные, гуляем. Да и то по ночам.

Похоже, они были так уверены в своей полной безнаказанности, в том, что это место — их надежное убежище, что даже не потрудились хотя бы осмотреться повнимательнее. Это их и сгубило.

— Руки вверх! Вы окружены! Бросай оружие, а то стрелять будем без предупреждения! — громко, властным металлическим голосом крикнул Петр Остапенко, выскакивая из своего укрытия за грудой ящиков.

Бандиты от такой неожиданности замерли на мгновение, как громом пораженные, а потом, опомнившись, попытались оказать сопротивление. Тот, что был в папахе, их атаман, первым понял, что произошло. Он с быстротой молнии выхватил из-за пояса обрез и, не целясь, выстрелил в нашу сторону. Бухнуло, как из мортиры! Яркая, с россыпью искр вспышка выстрела на мгновение ослепила меня. Пуля с визгом просвистела у самого уха, обдав лицо горячим, едким запахом пороха.

— Шабаш! Тикаем! — раздался истошный вопль молодого бандита. — Рвем когти! — продолжал кричать он, бросаясь к выходу.

В следующее мгновение началась настоящая перестрелка. В тесном, темном, замкнутом пространстве пакгауза оглушительно грохотали выстрелы, от которых закладывало уши, летели во все стороны огненные искры, пахло острым, удушливым пороховым дымом. Я тоже несколько раз выстрелил из своего верного нагана, целясь в мелькающие в полумраке темные фигуры. Один из бандитов, тот самый атаман в папахе, который стрелял из обреза, дико вскрикнул, выронил оружие и, схватившись за живот, тяжело рухнул на грязный, утоптанный пол, сраженный чьей-то пулей. Двое других, видя, что дело плохо и, что их главарь убит, с отчаянными криками попытались прорваться к выходу, отстреливаясь на ходу.

— Держи их! Не упусти гадов! — кричал кто-то из комсомольцев, бросаясь им наперерез.

Завязалась короткая, яростная, беспощадная рукопашная схватка. Бирюзов, молодой, горячий, самый отчаянный из комсомольцев, с криком бросился на одного из бандитов, пытаясь вырвать из рук финку. Тот, извернувшись, как змея, ударил его ножом в бок. Бирюзов вскрикнул от острой боли, но не отступил, вцепившись в бандита мертвой хваткой. Подоспевшие на помощь товарищи скрутили бандита, вырвав у него нож. Третьему бандиту, самому молодому и проворному, все же удалось вырваться из пакгауза, но на улице его уже ждали наши ребята из группы оцепления. После недолгой погони и его поймали.

Все было кончено буквально через несколько секунд. Один бандит был убит, двое других — ранены, крепко связаны и обезоружены. У нас тоже был один раненый — Бирюзову сильно порезали плечо, кровь текла ручьем, но, к счастью, рана оказалась не смертельной. Мы тут же перевязали его, как могли, оторвав от рубахи Жоги чистый кусок ткани.

Притащили лом. Петр Остапенко дрожащими от волнения руками вскрыл один из ящиков. И мы все замерли, не веря своим глазам. Там, тускло поблескивая в неверном свете наших фонарей, лежали они — похищенные ценности: массивные серебряные оклады с икон, золотые кресты, тяжелые, чеканные чаши для причастия, украшенные драгоценными камнями, какие-то часы, серебряные вилки и ложки…

— Нашли! Нашли, товарищи! — закричал кто-то из комсомольцев, и в его голосе была такая неподдельная, мальчишеская радость, что у меня у самого навернулись на глаза слезы. — Мы их нашли! Вернули народу!

Всеобщий восторг, охвативший нас в ту минуту, трудно передать словами. Мы обнимались, смеялись, хлопали друг друга по плечам, забыв и о недавней опасности, и о холоде, и об усталости. Это была наша общая победа! Мы не только помогли милиции обезвредить опасную банду, но и вернули государству, народу, огромные ценности, которые могли бы пойти на закупку хлеба для голодающих, на спасение тысяч жизней.

Так, в бою, в настоящем, опасном деле, я еще ближе познакомился с местными каменскими комсомольцами. Это были настоящие ребята — смелые, решительные, беззаветно преданные делу революции, готовые, не задумываясь, отдать свою жизнь за правое дело. И я понял, что с такими товарищами можно идти и в огонь, и в воду, можно свернуть любые горы. А наш «пионерский отряд» получил свое первое, настоящее боевое крещение. И это, я чувствовал, было только начало.

Когда, привлеченные звуками выстрелов, на заводе показались милиционеры и люди из ревкома, все уже было кончено. Они только ахнули от удивления и восхищения, увидев результат нашей ночной «операции»: убитого бандита, двух связанных пленников и ящики, складированные в глубине пакгауза. Затем обнаружили и три дрезины стоявшие на маневровом пути за складом.

Склад тщательно обыскали. Нашли пулемет Льюиса, несколько винтовок и револьверов. Выжившего бандита допросили, через него взяли еще несколько человек. Оказалось, у них был информатор на железной дороге. Всех бандитов схватить не удалось, но большая часть после серии облав вскоре оказалась в ЧК.

А атаман Чеглок тоже получил свое. Через месяц его заманили в засаду, и, раненный, он достался ребятам из ЧОН.

* * *

Весна 1921 года принесла две сногсшибательные новости. Во-первых, вспыхнул Кронштадтский мятеж. Балтийские матросы, «краса и гордость русской революции», как называл их Троцкий, вдруг организовали Временный революционный комитет и, захватив город и корабли, через их мощные радиостанции передали в эфир резолюцию матросского митинга о немедленных перевыборах Советов и просьбу о помощи. Руководителем мятежа был объявлен царский генерал Козловский. По партийной линии велено было объявить мятеж «черносотенно-эсеровским», но вопрос о том, каким образом балтийские матросы вдруг качнулись в сторону черносотенцев и эсеров, был совершенно непонятен. Более того, полевые части Красной Армии категорически отказывались атаковать матросов. Дошло до того, что пришлось отправить на лед Финского Залива часть делегатов X съезда РКПб. В общем, что-то гнило в королевстве Датском.

Вторым, не менее шокирующим событием, стал результат этого самого X съезда. Он провозгласил «новую экономическую политику», суть которой заключалась в допущении некоторых элементов рыночных отношений. Декретом ВЦИК от 21 марта 1921 года, принятым на основании решений X съезда РКП (б), продразвёрстка была отменена и заменена натуральным продналогом, который был примерно вдвое ниже.

Поначалу у нас никто ничего не понял, но настроения среди комсомольского и партийного актива были прескверные.

— Ну как это так? — недоумевал Петр Остапенко. — Только-только победили, всю контру разогнали, такие дела делали — и вот, здрасьте! Какой же это коммунизм? Куркули теперь нам в лицо смеяться будут!

— Ну, ты вот сам подумай, Петр, — пытался объяснить ему я, — вот живут эти селяне, пашут, сеют, и уже который год у них забирают вообще все. Те недоумевают: «Вроде Советская власть у нас. Вроде землю дали. А хлеб весь отбирают. В 18 году отняли. Объяснили — вот, германцы, Краснов, чехословаки, Петлюра, Скоропадский, социалистическое отечество в опасности. Ладно. В 19 году — опять отняли. Сказали 'Колчак, Деникин, Юденич, отечество в опасности». Ладно. Пришел 20 год: снова все отнимают! Говорят: «белополяки, Врангель, отечество в опасности». Так отдавать-то уже нечего — неурожай! А теперь что? Всех разбили. Если снова устраивать продразверстку, это будет просто плевок в лицо всем крестьянам. Они облегчения ждут. Слышали, в Тамбовской-то губернии что творится? Во-от! Пролетариат должен с крестьянством дружить, это же не буржуи!

— Это мелкобуржуазный элемент! — недовольно заявил Бирюзов.

— Да. Но это — большинство населения страны. Не расстреливать же их за то, что они заражены частнособственнической психологией?

Самого меня НЭП, конечно же, не застал врасплох. То, что военный коммунизм не работал, было понятно давно. Что сказать: даже наша «пионерская коммуна» всю зиму выживала во многом за счет того, что мы потихоньку торговали сушеным кипреем и разными железками с завода. Но я не решался писать про это Сталину: предложение вернуться, по сути, к капитализму было бы настолько смелым поступком, что в коммунистической среде на него мог решиться только такой признанный лидер партии и авторитет, как товарищ Ленин. Если бы я написал об этом, меня бы записали в оппортунисты и пораженцы. А вот у Ленина прокатило.

Но теперь, когда джинн был выпущен из бутылки, можно было уже высказать свое мнение на злобу дня. И я снова сел за перо. Бумагой, правда, служила серая обертка, а чернилами — сок ягод бузины. Ну да ладно. Будет и на нашей улице праздник.

'Дорогой товарищ Сталин.

Новая экономическая политика, провозглашенная решениями 10-го Съезда РКПб, создают нам как новые возможности, так и дополнительные опасности. Прежде всего, развитие НЭП немыслимо без организации товарообмена, в том числе и на низовом уровне. Централизованный товарообмен не сможет отразить всех чаяний и интересов селян и самых разнообразных слоев населения нашей огромной страны. Прошу в возможно кратчайшие сроки поставить вопрос о разрешении рыночной торговли хотя бы собственноручно изготовленным товаром и самолично выращенными продуктами. Конечно, при этом возможна в той или иной форме ползучая реставрация капитализма. Но рабочий класс способен дать на это свой ответ. Предлагаю, товарищ Сталин, бросить в комсомольские и партийные массы клич: «Все на кооперацию». Пусть большевики дадут свой ответ буржуазному делячеству, пусть они покажут, что тоже умеют хозяйствовать, налаживать мирную жизнь так же, как умели рубить врагов пролетариата! Вероятно, вам известны хорошие советские экономисты, способные разработать хорошую программу советской кооперации и железной рукой провести ее в жизнь. В новых условиях это будет самым лучшим ответом капитализму: большевики должны разбить его в экономике так же, как разбили на поле боя интервентов. И самым первым делом предлагаю разрешить и всячески поощрять устройство золотодобывающих артелей. Это прекрасный способ экстренного получения финансовых средств, столь необходимых для закупки товаров для самых неотложных нужд Советской Республики.

С комприветом, Л. Брежнев'.

«Не знаю, повлияет ли мое письмо хоть на что-то, — думал я, запечатывая его, — но, возможно, Сталин заметит логичность и лояльность моих предложений. Кооперация — это отлично. Беспроигрышная тема: вроде и про НЭП, а вроде бы и вполне по-ленински, по-коммунистически. Не затерялось бы только мое письмецо…»