Глава 16. Калининград

Марк пытался переварить услышанное. Девушка затушила сигарету и плотнее укуталась в кардиган. Ее взгляд был устремлен в пол, она едва заметно раскачивалась из стороны в сторону, пытаясь удержать внутри рвущиеся на волю эмоции.

— Что вы почувствовали тогда? — наконец спросил он.

— Вину, — тихо произнесла Мара. — Разумеется, я почувствовала вину. Еще стыд. Ведь моя похоть властвовала над моим разумом.

— Для подростка естественно исследовать свое тело, учиться находить способы получения удовольствия, связанные с ним.

— Вы используете логику здоровых людей. — Она подняла на него взгляд и устало улыбнулась. — А у моих родителей восприятие реальности несколько… извращено. Плотские желания и утехи для них грех. Кроме разве что случаев, когда они возлежат на супружеском ложе для продолжения рода. Хотя я к ним в спальню не заглядывала. Может, они сношались, как кролики, ежедневно, пока никто не видит.

— Но Иисус-то видит, — усмехнулся Марк.

Девушка беззвучно рассмеялась, явно оценив его шутку.

— Для таких случаев имеется исповедь, — сказала она. — Поведал о грехах, покаялся, тебе их отпустили, и греши дальше.

— Я слышу в ваших словах обиду.

— Так и есть. Ребенок ждет от родителей защиты, а то, что делали они… — Мара уставилась на свои руки и вздохнула.

— Они вас били? — спросил Марк.

— Они делали это во имя Бога. — Ее пальцы дрожали. Она сделала глубокий вдох и шумно выдохнула. — И временами я действительно верила, будто этого хочет Бог. Мне казалось, это он меня наказывает.

В глазах девушки блеснули горошинки слез.

— Мы можем сменить тему, если вам…

— Нет, все в порядке. — Мара мотнула головой и быстро смахнула слезы. — Мне больше не с кем поделиться.

— Хорошо.

— Не знаю, почему я молчала раньше. Наверное, была в шоке. Все эти события… — Она сглотнула и зажмурилась. Вздохнула и открыла полные слез глаза. — Все эти люди, полицейские, они орали на меня: «Сколько человек вы помогли убить?!» и все такое. Я понимала, что им без разницы, каким будет мой ответ. Они все равно не услышат. Но вы… вы другой.

Марк почувствовал спазм в груди. Он видел перед собой просто запутавшуюся молодую девушку с нелегкой судьбой, которой нужен кто-то, кому можно довериться, на кого опереться в такой сложный момент. И только профессиональные стандарты и правила удерживали его от того, чтобы не взять ее сейчас за руку в знак поддержки.

— Я здесь не для того, чтобы судить, а для того, чтобы выслушать вас. Можете смело делиться всем, чем захотите.

— Спасибо вам, доктор.

— Зовите меня Марк, — хрипло попросил он.

— Хорошо. — Девушка облизнула пересохшие губы и вытерла слезы. — Я почти не сплю ночами, Марк. Но… — Она подняла взгляд к потолку, словно находила там успокоение. — Но после нашего разговора мне стало легче.

— Я рад.

— Поэтому я чувствую, что должна избавиться от этой тяжести.

— Можете рассказывать мне абсолютно обо всем.

— И я совсем не ангел. — Мара улыбнулась.

Вымученно, горько. Но от этой улыбки ее лицо стало еще прекраснее.

— Как и все мы, — заверил Марк. — Позвольте?

Он все-таки не удержался и осторожно коснулся ее запястья. Мара вздрогнула, но не отшатнулась. Она позволила ему приподнять ее руку, чтобы лучше рассмотреть следы от ожогов.

— Наверное, очень долго заживало? — тихо проговорил он.

— Я месяц не ходила в школу. Не могла самостоятельно одеться и раздеться, сходить в туалет. На правой руке надулся здоровенный желтый пузырь, и было очень больно. Пришлось поехать к врачу, и там я солгала, что нечаянно уронила на себя кастрюлю с плиты. Мне выписали лекарства и мази, и мать даже похвалила меня за то, что я повела себя «благоразумно», не выдав их.

— Где-то на вашем теле еще есть шрамы?

Мара замерла, уставившись на большую кадку с фикусом за стеклом, затем неохотно кивнула.

— Знаете, — сказала она после паузы, которую они провели в полной тишине, — а ведь у меня было вполне нормальное детство. Лет до двенадцати. Родители, конечно, были со мной строги, но эта строгость не выходила за рамки. Все началось, когда в местный костел прибыл новый ксендз, настоятель прихода.

— Расскажите.

— Он лично решил обойти все дома в округе и провести беседы с прихожанами. Я хорошо помню тот день, когда святой отец явился в наш дом. Мои родители приняли его в гостиной, и он два часа отчитывал их за то, что они порой пропускают воскресные службы. Взывал к их совести, убеждал, что это просто необходимо для ярых католиков. — Мара убрала волосы за уши и шмыгнула носом. — И если до этого они были вполне адекватными, то после его слов будто что-то переклинило. Родители ударились в веру, словно это стало единственно по-настоящему важным в их жизни.

— Как думаете, почему так произошло? — спросил Марк.

Она задумалась. Сжала губы, дернула плечами.

— Наверное, слепая вера — единственное, что могло в тот момент спасти их брак. Дела на ферме шли плохо: неурожай за неурожаем. Религия и тут умудрялась объяснить все гневом Божьим. А моя мать… — Мара задумчиво покачала головой и затем усмехнулась. — Мне кажется, она влюбилась в святого отца. — Девушка подняла взгляд на Марка. — Она так смотрела на него, словно он был каким-то божеством. Понимаете, Марк? Это просто нужно было видеть. Моя мать слышала в его словах гораздо больше, чем он говорил, и готова была фанатично следовать любым его указаниям, чтобы угодить! Мои родители… они словно нашли в религии смысл жизни, который давно искали.

— Возможно, так и было. А вы?

— А я… — Мара грустно улыбнулась и пожала плечами. — У меня была налаженная жизнь. Школа, друзья, кружок фотографии по вторникам. Я каталась на велике по округе, гуляла с ребятами, вела соцсети. Обычная жизнь подростка. И мысль родителей о том, что в моей жизни должно быть больше Бога, никак не вписывалась в тот уклад, к которому я была привычна. Сначала они стали таскать меня на службы по воскресеньям. Стаскивали с кровати, если я не могла проснуться. Постепенно они становились… грубыми, не терпел…

— Нетерпимыми?

— Да. — Она кивнула. — Заставили выучить молитвы. Сначала было даже весело, но в пятнадцать они заставили меня петь их в церковном хоре вместе с другими детьми. Мне некогда стало заниматься в фотокружке. После школы я ходила на репетиции хора, а в выходные посещала воскресную школу, где детям рассказывали о Боге. И с каждым днем становилось все хуже. Маму… ее будто подменили.

— В чем это проявлялось?

— Мне кажется, она не могла вынести, что я превращаюсь в девушку. У меня появлялись… — Мара обрисовала руками грудь и талию.

— Формы, — подсказал Марк.

— Да, формы. И ее как будто это бесило. Она постоянно срывалась на меня. Телевизор — это плохо, пагубное влияние на детские умы. Телефон, соцсети, друзья — плохо. Разврат. По ее словам, каждый мальчишка хотел залезть мне под юбку. Даже книги попали под запрет. Она выбросила «Гарри Поттера», ведь там есть магия и колдовство, а это против Бога. Мне хотелось быть как все, и я, конечно, бунтовала. Дерзила ей и отцу. Он, кажется, тоже возненавидел меня, потому что я всегда находила что ответить. На все было свое мнение.

— Например?

Девушка улыбнулась, погрузившись в воспоминания.

— На уроках биологии нам говорили о теории Дарвина и эволюции. Я рассказала им за ужином, и они буквально взбесились. — Она закинула ногу на ногу и взяла из пачки, лежащей на столике, еще сигарету. — А однажды под Рождество я собралась на школьную дискотеку. — Мара прикурила, затянулась и медленно выдохнула дым. — Надела блестящий топ, накрасила ресницы. В шестнадцать лет, знаете, уже хочется быть красивой. Ощущаешь себя взрослой, и все такое.

— Они не оценили ваш наряд?

— Сказали, что я почти голая, — усмехнулась она. — Я говорю: «Так Адам и Ева вообще голышом ходили», и что тут началось! «Размалеванная как блудница», «богохульство»! Серьги чуть вместе с ушами не оторвали, вымыли мне лицо с мылом и никуда не отпустили. — Мара сделала еще одну затяжку. — А я все равно сбежала. Через окно. И когда вернулась, они меня избили. Сильно. Били в лицо, по спине. Мать таскала за волосы. Но мне тогда было плевать, я только сильнее хотела делать им все назло.

— И делали?

— Ну да. В следующий раз меня избили за проколотую губу. — Она наклонилась, чтобы Марк мог рассмотреть крошечный след в нижней губе. — Но я все равно бросала им вызов. Убегала к друзьям, пропускала занятия. Они запирали меня в комнате, заставляли всю ночь молиться на коленях, привязывали к батарее. Но знаете, что им нравилось больше всего?

— Что?

— Стыдить меня перед святым отцом. Они приводили меня к нему и рассказывали о моих «грехах». Он читал мне долгие, нудные лекции в отдельном помещении храма, и я почему-то не отваживалась ему дерзить.

— Почему?

— Наверное, из-за его образа. Он был таким… большим. В длинной сутане, с крестом на груди. И все время настаивал, что он мне друг. Хотя его глаза были совсем не такими добрыми, как у вас, Марк. Он… смотрел на меня как на жирный, аппетитный кусок мяса за обедом. Я все время чувствовала, что что-то не то. Его речи не вязались с этим взглядом. Ему нравилось касаться меня, класть руки мне на плечи, говорить «мы», «мы с тобой». Но я не боялась его, понимаете? Я не чувствовала, что он готовит меня к чему-то. — Сигарета в ее пальцах задрожала. — Я думаю, отец Бенедикт видел меня насквозь.

— Что вы имеете в виду?

— Мои слабые места. Одиночество, непонимание со стороны родителей. Он видел, что я была… — Она задумалась, подбирая слово.

— Уязвимой?

— Да. Верно. Идеальная мишень. — Мара подняла на него полный боли взгляд и облизнула сухие губы. — Он делал вид, будто стал моим другом. Хвалил, говорил, что один меня понимает, интересовался мной и моими хобби. Но все это была иллюзия. Все ради того, чтобы я доверилась. — Она затушила сигарету и внимательно посмотрела Марку в глаза. — Чтобы в один из дней после занятий в воскресной школе попросить меня задержаться, а когда мы останемся вдвоем, засунуть в меня свои мерзкие толстые пальцы со словами: «Это будет наш маленький секретик, Марыля».