Глава 28. Дьявол

Дверь распахивается от удара ноги, и я вижу тебя — маленькую, несчастную, но не сломленную. На тебе все тот же бесформенный сарафан, который я видел вчера, когда наблюдал за периметром, — всех местных девушек обряжают в это убожество. Твои волосы убраны в пучок, а на ногах какие-то стремные башмаки. Но, черт подери, детка, твои глаза воинственно блестят, и ты готова дать отпор этому уроду или умереть, и это вызывает у меня прилив нежности и гордости за тебя.

Не представляю, как ты все это вынесла, Мара.

Синяки и ссадины на твоем лице — словно удар под дых, меня корежит, когда я их вижу. Словно кто-то скребет ржавым лезвием по моим внутренностям.

Кто посмел сотворить это с тобой?

Моя ярость закипает, закручивается вихрем, будто ураган. Моя жизнь — в твоих глазах. Я понимаю это сразу, как вижу твое лицо. Ты ждала меня. Ты знала, что я приду!

Больше ни один мужчина не причинит тебе вреда. Я обещаю. Больше ты не будешь плакать из-за них, моя девочка. Я тебе клянусь.

— Преподобный, — произношу я, делая шаг в душную келью.

— А ты еще кто? — свирепеет он.

— Я пришел отпустить вам ваши грехи, — говорю я, вынимая нож.

Его глаза округляются, святой отец, а вернее, совсем не святой, бросается к столу — очевидно, за чем-то потяжелее, чтобы защититься. Ему страшно, и это хорошо. Сейчас он узнает, что такое бороться с крепким мужчиной, а не с беззащитной девушкой.

— Не спешите, — я преграждаю ему путь.

Каноник явно не ожидал от меня такой прыти. Он тяжело дышит, медленно пятится назад и чуть не теряет равновесие, наступив на собственную сутану.

— Самое время исповедоваться, — говорю я, медленно стягивая с головы капюшон.

— Мне не в чем каяться! — трусливо взвизгивает он.

Приятно видеть, как суетливо бьется венка у него на лбу. Она извивается, будто хочет сбежать, но ей тоже некуда деваться. Как и ему.

— Ты лжешь, — говорю я, помахивая перед его лицом своей новой игрушкой: это боуи — крупный тесак со скошенным у острия клинком. — Я наблюдал за тобой двое суток. Тебя не назовешь безгрешным.

— Я ничего не сделал! — продолжает пятиться преподобный.

— И снова ложь. Мне трудно будет отпустить твои грехи, если ты не покаешься. — Я перевожу взгляд на тебя и тихо спрашиваю: — Как ты?

Все внутри меня тает, когда я вижу свет твоих глаз. Ты медленно опускаешь руку с подсвечником, на твоих губах проступает усталая улыбка. Я узнаю прежнюю тебя.

— Нормально, — едва слышно отвечаешь ты.

— Эта сволочь тебя не тронула? — указываю я в сторону несвятого отца кончиком лезвия.

Ты отрицательно мотаешь головой.

— Но собирался? — подсказываю я.

Ты киваешь.

Я снова перевожу на него взгляд, мои глаза наливаются гневом.

— Только не говори, что ты хотел запихнуть свой вялый член в рот моей девушки, — цежу я сквозь зубы.

Каноник начинает лихорадочно мотать головой из стороны в сторону. Его башка болтается, словно у китайского болванчика. Вот умора!

— Ты пытался осквернить ее священное тело, — говорю я, делая шаг.

Преподобный вжимается в стену, на его лбу выступает испарина.

— Я видел, как ты заставлял делать то же самое другую девушку вчера, — произношу я, подходя к нему вплотную. Кивком указываю на окно: — Отсюда все видно, больной ты выродок. Она плакала, умоляла тебя не делать этого, но ты все равно продолжал.

— Нет, нет, — причитает он.

— Что, если я попрошу тебя встать на колени и засуну тебе в рот помимо твоей воли, скажем… вот этот нож. Уверен, Господь бы одобрил.

— Нет, нет…

Одним ловким и резким движением я срезаю цепочку на его шее, и крест с его груди со звоном падает на каменный пол.

— Ты недостоин этого знака, — торжественно говорю я. — Пришло время освободить тебя от сана.

И тут преподобный начинает молиться. Натурально. Молиться!

— О чудо! — восклицаю я, взглянув на тебя. — Он вспомнил о Боге!

Каноник бормочет молитвы, а ты смотришь на него с отвращением.

— Я больше не буду, — говорит он, когда я возвращаю на него взгляд.

— Правда? — искренне спрашиваю я.

— Да, — несвятой отец кивает как заведенный.

У него трясутся поджилки, он не отрывает взгляда от лезвия моего ножа.

— Ты ему веришь, любимая? — я поворачиваюсь к тебе.

Ты мотаешь головой.

— Мы тебе не верим.

— Я клянусь! — вопит он, когда лезвие приближается к его лицу.

— Ты. Посмел. Тронуть. Мою. Девушку, — четко разделяя слова, произношу я. — Только Господь прощает все подряд. Но не я.

На этих словах клинок глубоко входит в его шею. Преподобный вздрагивает. Его глаза округляются, а руки машинально поднимаются к горлу.

— Ой, нет-нет-нет-нет! — останавливаю его я. — Вынимать нельзя. Истечешь кровью моментально.

Я отпускаю рукоятку, и он съезжает вниз по стене. Его дрожащие пальцы касаются ножа, но несвятой отец боится вынуть клинок — просто сидит и трясется всем телом.

— Покорность и смирение — христианские благодетели. Ты — молодец.

Я перевожу взгляд на тебя. Ты смотришь на это действо завороженно, твои зрачки расширены и темны. Ты намного сильнее, чем кажешься, Мара.

— Знаешь, почему я тебя сразу не убил? — спрашиваю я каноника.

Тот булькает вместо ответа. Тоже приемлемо.

— Хочу, чтобы ты видел, что будет дальше.

Я хватаю его за ногу и рывком, точно кукольного и невесомого, протаскиваю по помещению и бросаю в центре комнаты. Преподобному тяжело дышать, но он старается изо всех сил. Хрипит, цепляется за жизнь. Я наклоняюсь и смотрю в его измученные глаза.

— Знаю, больно. Ты уж прости, — по-приятельски тепло говорю я. — Мне пришлось добираться сюда издалека, и я тоже устал, но надо сделать все как следует. Задача минимум: дать тебе почувствовать унижение и страдания, которым ты подвергал девушек. Максимум: лишить тебя этой мерзкой штуки, которая не давала тебе покоя, заставляя снова и снова совершать эти гадкие поступки.

Заметив, что я надеваю перчатки, преподобный выпучивает глаза. Возможно, он догадался, что будет дальше, и умоляет остановиться. Кто ж теперь разберет — в его горле клокочет, как в аппарате для изготовления попкорна.

— Сомневаюсь, конечно, что тебя примут в рай, — рассуждаю я, хмыкнув, и разрезаю на нем сутану. — Может, сразу направишься в ад? Договориться с чертями на входе будет значительно проще, да и с тамошними обитателями ты быстрее найдешь общий язык.

Его тело слабнет, он дергается, чувствуя, что нужно сопротивляться, чтобы не потерять самое ценное, но руки и ноги слушаются плохо. Кровь все же вытекает из его шеи тонкой струйкой, постепенно забирая с собой жизнь.

— Извини, не знаю ни одной молитвы, — говорю я, пожав плечами, и достаю из кармана второй нож — керамбит с изогнутым, как коготь, клинком. Не могу дождаться, когда испробую его в деле. — Бабуля не ходила в церковь, а зря. Там, где я вырос, почти все верят в Бога. Даже те, кто не ходит на мессы. Дивное место, славные люди. Но дерьма тоже хватает, как и везде.

Он взвывает, когда серповидный клинок отсекает его крохотный, сморщенный член. Пытается дергаться, сопротивляться. Но это ненадолго, теперь кровь будет покидать его быстро.

— Тише, тише, расслабься, — шепчу я ласково.

И вынимаю первый клинок из его шеи. Теперь темно-красная кровь хлещет оттуда толчками, словно из фонтанчика. Очень скоро и этот поток иссякнет.

— Как зовут твоего любимого пса, Теодор? — спрашиваю я, поднимаясь. Преподобный извивается в моих ногах, но уже не так активно: последние его силы на исходе. — Это важно потому, что сегодня он будет лакомиться тем, что было дорого его хозяину.

Я спешу к двери, ведь мне хочется, чтобы каноник успел насладиться этим зрелищем вместе со мной. Прямо с крыльца я швыряю мерзкий отросток в собачий вольер. Псы встречают подачку радостным лаем и дерутся за право надкусить добычу.

— Смотри-ка, им понравилось. Собаки вообще неприхотливы. — Я возвращаюсь к несвятому отцу. — И еще они намного лучше некоторых людей.

Преподобный бьется в агонии, а я внимательно смотрю, как гаснет свет в его бессовестных маленьких глазенках. Пульсирующая, злая боль отключает его сознание и забирает все мысли. Идеально.

Забрав ножи, я поворачиваюсь к тебе. Ты напряженно наблюдаешь за последними секундами жизни твоего обидчика. Не отводишь взгляд и не трясешься от страха. Ты так внимательна к деталям, что я снова ловлю себя на мысли, что без ума от тебя. У меня даже пересыхает во рту.

Бога нет. Но если и есть высшая сила, то это определенно Любовь.