Глава 29. Калининград

— Спасибо, что пришел. — Нина встретила его у лифта и пожала руку.

Она была немного полноватой и всегда одевалась исключительно в рубашки и мешковатые джинсы. Вероятно, именно поэтому в свои тридцать пять так и не нашла себе никого. Каждый раз, глядя на нее, Марк думал о том, что стоит ее переодеть, причесать, и Нина посвежеет и помолодеет.

— Пойдем, познакомлю с операми, — сказала она.

Марк вежливо улыбнулся и последовал за ней. Он прекрасно понимал принципы работы органов внутренних дел, но предпочитал сначала как следует во всем разобраться, составить профессиональное мнение, а затем уже делиться выводами. Необходимость обсуждать свои беседы с задержанной на этом этапе вызывала у него легкое раздражение.

— Михаил, Виктор, а это Олег Анатольич, — представила она мужчин, сидевших за столом в комнатке для совещаний.

Новак, конечно, ни одного имени не запомнил.

— Добрый день, — он пожал руки каждому по очереди. — Очень приятно.

— Как вам удалось заставить ее говорить? — спросил один из оперов. — Ребята, которых приставили охранять ее, говорят, она болтает с вами без умолку, а до этого молчала, словно воды в рот набрала.

Психотерапевт положил папку со своими записями на стол и занял один из свободных стульев.

— Просто я умею расположить к себе, — ответил он, пожав плечами, затем улыбнулся. — Вообще, я думаю, она хотела говорить, но ждала кого-то, кому сможет открыться. Того, кто не будет слишком давить.

— Марк, будешь кофе? — спросила Нина.

— Да, спасибо, — отозвался Новак.

— Сначала мы думали, может, дело в незнании языка, — говорит один из оперов, — вызвали переводчика, но Зелиньская тупо молчала и смотрела в одну точку. Ни с нами, ни с врачами, ни с психологом не проронила ни слова, последний и рекомендовал поместить ее в больничку, а не в камеру.

— Такое часто бывает с теми, кто получил психические травмы, — объяснил Марк. Повернувшись, он уставился на информационную доску, к которой были прикреплены фотографии по делу. — Таким… э… пациентам требуется время, чтобы прийти в себя после травмирующих событий.

Вид крови и мертвых тел в очередной раз заставил Новака поежиться.

— Как она вообще? Вы уже говорили об убийствах?

— Не особо, — признался Марк. — Мы продвигаемся постепенно, я боюсь ее спугнуть: нельзя, чтобы она опять закрылась.

— Она осознает значение слова «виновата»? — спросила Нина, поставив перед ним чашку кофе.

— Единственное, что Зелиньская сказала по поводу убийств, это то, что она невиновна и «никого даже пальцем не тронула», — ответил он.

Следователь села рядом, она продолжала внимательно смотреть на него.

— А ты что думаешь? Считаешь, Мара действительно могла быть его заложницей? Почему тогда она не сбежала?

— Обычно все намного сложнее, чем просто «белое» и «черное», — произнес Марк, размешивая сахар ложечкой. — Вы ведь видели раны на ее теле?

— Медики, которые обследовали ее при поступлении в больницу, сказали, что раны старые. Вряд ли это Копач нанес их ей.

— Если то, что она говорит о своей семье, правда, то это многое объясняет насчет ее психотипа и темперамента. Родители Мары крайне религиозны. Она посещала церковно-приходскую гимназию, где царили не менее строгие правила, чем дома. В юности девушка подвергалась издевательствам со стороны матери и отца: ее били, наказывали за малейшую провинность. Те шрамы на руках — результат ожога: родители облили ее кипятком за мастурбацию, так как это грех, по их мнению. Вполне вероятно, что, вырвавшись из дома и оказавшись в плену у убийцы, она чувствовала, будто оказалась на свободе.

— Этого нет в той информации, что передали нам поляки, — заметил один из мужчин.

— Зато у нас есть материалы по убийству в приюте Святой Магдалины, — произнесла Нина, поднялась со стула и отправилась к дальнему столу, где стоял компьютер.

— Еще очень рано делать выводы, — сказал Марк, глотнув кофе. — Мы еще в процессе обсуждения вопросов, касающихся истоков ее психологических травм, но я изучил бумаги из клиники, куда ее привезли сразу после задержания. Ей давали снотворное потому, что она не могла уснуть после допроса. То есть Мара не спала вообще и отказывалась принимать пищу. Это признаки сильнейшего стресса и тревоги. Возможно, следствие психологических испытаний, которым она подвергалась, находясь во власти преступника.

— Хорошо, — сказал один из оперов, взмахнув руками. — Допустим, она, как и утверждает, никому не причинила вреда. А что насчет Копача? Зелиньская что-нибудь говорила?

— Я уже сказал, мы мало общались на эту тему. Только подходим к этому этапу, — ответил Марк, прочистив горло. — Но она довольно тепло отозвалась о нем вчера. И это о многом говорит.

— Вот как, — прищурился тот.

— На самом деле это тоже вполне объяснимо. Я пока не знаю деталей, но жертвы нередко испытывают благодарность к мучителям за то, что те сохранили им жизнь. Они делают все так, чтобы заслужить снисхождение, винят себя и пытаются помочь злодею — это механизм выживания и адаптации к долгосрочной угрозе жизни. Люди со слабым типом нервной системы — например, меланхолики — не умеют противостоять психологическому давлению. Я допускаю, что преступник заботился о ней каким-то образом, и, лишенная всего, она могла принять его заботу за любовь.

— Вот. Первое убийство, где они засветились. — Нина вывела на экран на стене фотографии из материалов дела. Все обозначения под снимками на польском языке. — Приют Святой Магдалины. Монастырь в небольшом поселении под Фромборком. Совершено убийство священнослужителя. Подозреваемые расправились с ним особо жестоким способом: святому отцу отрезали член и нанесли удар ножом в шею. Скончался от потери крови.

— Член так и не был найден, — добавил один из оперативников. — Судя по всему, его скормили собакам.

Марк сглотнул и ослабил галстук. Фотографии мертвого тела в луже крови вызывали у него ужас, дышать было все труднее.

— Согласно отчету, смертельные раны были нанесены разными орудиями. Предположительно ножом с крупным лезвием и серповидным клинком. На месте преступления они обнаружены не были. По характеру ран судмедэксперт не исключил, что погибший в Эльблонге недалеко от своего дома Войтек Морачевский мог пострадать от рук того же, кто убил святого отца. Адрес дома Морачевского также связывает это дело с Яном Копачем, который подозревался в убийстве Войтека, но был отпущен благодаря алиби на вечер убийства, которое предоставила ему Зелиньская. Копач и его мать Надя проживали некоторое время в доме Войтека, поэтому связь очевидна. Надя, кстати, заявила, что не видела в тот вечер Морачевского, и вскоре после допроса исчезла из города.

— Да, я прочел в деле, что Копач предположительно явился в монастырь за Зелиньской, — заметил Марк, кашлянув. — Даже если он взял ее в заложницы, для девушки это еще один повод считать его благородным.

— Или они убили святого отца вместе, — парировал один из оперативников. — Два ножа — два убийцы.

Нина поменяла снимок на следующий.

— По словам девушек, содержавшихся в приюте, условия там были не сахар, — продолжила она. — Многие разбежались еще до приезда полиции, и их следы затерялись. Но те, кто не успел унести ноги, не сказали ни слова о том, кто выбил двери в спальню и открыл для беглянок ворота. Всего по подсчетам полицейских в ту ночь сбежали двадцать две девушки, включая Зелиньскую. Монахини в своих показаниях описали человека, который ворвался в обитель, как великана в капюшоне. «Это был дьявол — с копытами и хвостом, — сказала одна из них, — и он увел одну из девушек с собой в ад, держа ее за руку». Вероятно, из-за ее слов Копач и получил в прессе такое прозвище. — Нина посмотрела на Новака и сложила руки в замок на груди. — Марк, я хочу знать, так ли Мара Зелиньская чиста, как говорит. Если ее место за решеткой, мы должны иметь доказательства ее вины.

— И спроси, где может прятаться этот хрен с копытами, — сказал, усмехнувшись, один из мужчин.